Кэролайн впервые узнала леди Мендл, когда её еще звали Элси де Вулф и она была если не первой, то несомненно самой успешной интерьерной дизайнершей начала века. Она также была одной из первых женщин свободной профессии, жившей с другой женщиной в отношениях, которые обе они называли прямо, без эвфемизмов, без чепухи вроде внебрачного сожительства или бостонского брака. Они были, попросту говоря, восхитительной парой, развлекавшей интересных людей в Нью-Йорке и Париже, всегда в маленьких идеально обставленных комнатах. Кэролайн их обстановка прежде всего напоминала кукольные домики. Подруга Элси была литературным агентом, и сама Элси имела литературные наклонности. Сам Генри Адамс, которому нелегко было угодить, наслаждался их обществом в то длинное, ясное, непрерывное лето перед Первой мировой войной. Затем, готовясь жить в новом мире, Элси вышла замуж за некоего английского чиновника по имени сэр Чарльз Мендл; он не был ни богат, ни по декоративной части, поэтому их брак оставался вечной тайной, которую никто не трудился разгадать. Люди приходили к Элси ради других людей, помещения которых она соглашалась декорировать. В Голливуде военных лет её причисляли к таким знаменитым европейским эмигрантам, как Стравинский, Манн, Хаксли, Шёнберг, и ожидалось, что она, хоть и американка, подобно им «вернётся» в Европу – ибо этим утром, 8 мая 1945 года, Германия капитулировала. Поскольку большинство островов в Тихом океане было уже занято американскими войсками, а громадный новый бомбардировщик B-29 превратил в развалины немалую часть Токио, предполагалось, что Японии скоро конец.
«Радостный день!» – думала Кэролайн. Она шла по дорожке из тёмно-красного кирпича к последнему кукольному домику Элси, белому фахверку посреди цветочных клумб и экзотических деревьев с цветками кричащих тонов. В результате получилось то, как воображает себе студия МГМ мирный коттедж в английской сельской местности, больше не опасающийся Гитлера, который покончил собой в прошлом месяце, сразу после скоропостижной смерти президента Рузвельта в Уорм-Спрингс, Джорджия. С мировой сцены уходили титанические актёры, а плохо отрепетировавшие дублёры занимали их места в руинах Берлина, в хаосе Рима, в гулкой пустоте Белого дома, где заурядный бывший сенатор в толстых очках, по-видимому, отлично сознавал, что ему здесь не место, но, раз уж здесь, упрямо нёс службу. 
– Нам надо поболтать минутку, прежде чем остальные подойдут, – сказала ей Элси по телефону твёрдо и решительно.
Элси восседала в кресле с прямой спинкой в загроможденной цветами гостиной. За те десять лет, что они не виделись, Элси обрела гладкое розово-белое эмалевое лицо, и, словно для того, чтобы легче помещаться в своем последнем кукольном домике, она с годами как-то поразительно усохла; но энергии у неё не убавилось. Она поспешила обнять Кэролайн. – Ты не меняешься! – сказала она почти укоризненно.
– И вы тоже! – Так врут дамы, подумала Кэролайн, ободренная и даже довольная тем, что Элси, став ростом поменьше, вообще так мало изменилась. Мало осталось тех, кто дожил до такого возраста, каждый по-своему, и мог, наконец, устроившись кое-как, оглядеться с некоторым удивлением на других доживших, почти всегда если не по ошибке, то неожиданно. 
Кэролайн села рядом с хозяйкой, взяла у официанта апельсиновый сок. Нос Элси с годами стал более изогнутым и острым; он теперь походил на нос римского императора из ранних, а может, на нож для разрезания бумаги.
– Как это вам удалось запланировать вечеринку именно на сегодня?
– На сегодня? Ну просто выдался единственный свободный день. Здесь столько всего происходит. Да и переговоры страшно затянулись. Подписывает? Не подписывает? 
– Я думала, капитуляция была проведена очень быстро. 
– Быстро? Переговоры тянулись и тянулись! Ну как же, в феврале они начались, а сейчас уже май. 
Кэролайн поняла, что Элси глухая. – Как бы там ни было, всё это закончилось.
– Да уж! Кэри на прошлой неделе подписал контракт, и Коул, конечно, в восторге. Режиссёром будет какой-то венгр. Но сейчас венгры то и дело ставят какие-нибудь фильмы.
Кэролайн подумала, что сходит с ума. Кто такой Кэри, кто такой Коул? Она-то полагала, что идёт на вечеринку в честь победы союзников в Европе, а оказалось, что это какое-то киношное сборище.

– Кэролайн Сэнфорд! Вот это радость! – Это был сэр Чарльз. Он был одет как театральный англичанин, в сером жилете и с цепочкой на шее, к которой, как опасалась Кэролайн, был прикреплен монокль.
– Дорогой Чарльз, у нас интимная беседа. 
– Простите за вмешательство! Но война в Европе закончилась. Думал, вам будет интересно знать. 
– Кэролайн! – Элси была поражена. – Так вы об этом говорили? 
Кэролайн кивнула. 
– Но почему же мне никто не сказал?! 
– Ну, вот только что сказал, – рассудительно молвил Чарльз. – Ты была так занята вечеринкой всё утро, что я не улучил момент объявить новости.
– О Боже, – Элси выглядела как некий великий полководец, прибывший с реющими знамёнами не на то сражение.
– Вы можете просто превратить это в празднование V-E, – вставила Кэролайн.
– V-D? День Победы? – Элси чуть не упала в обморок.
– Нет, дорогая, – успокоил её Чарльз. – V-E. То есть «победа в Европе». И её называют V-E. Затем, полагаю, будет V-J, «победа над Японией».
– Такое может быть! – Элси ободрилась. – Но все придут, потому что Кэри Грант наконец подписал контракт на исполнение роли Коула Портера в фильме Джека Уорнера «Ночь и день», история жизни дорогого Коула, такая яркая история, и вот теперь это произойдёт.
– Элси дорогая, у тебя могут быть три почётных гостя – Коул, Кэри и Айк. 
– Айк – это кто? 
– Это прозвище, дорогая. Генерала Эйзенхауэра. – Чарльзу нравилось быть «человеком-ответчиком».
– Но ведь генерала Эйзенхауэра сегодня нет в Беверли-хиллз?! – Элси готова была запаниковать.
– Нет, – сказала Кэролайн, довольная собой. – Но представьте себе, что он незримо на вашей вечеринке, и что война кончится только через сорок месяцев. Я заключила пари с кем-то, сколько времени потребуется, чтобы победить. Но я не помню, с кем. 
Дворецкий потянул Чарльза в сторонку. Донесшийся с улицы звук открывающихся и хлопающих автомобильных дверей возгласил о прибытии гостей. 
– Почему ты не вышла за Гарри Гопкинса? – Вот, наконец, и прежняя Элси. 
– Ему нужна была нянька, а не жена, а я на это не гожусь.
– Найми няньку. Нас так радовали все эти истории про вас с ним. Жить в центре истории! – Совсем было не узнать хозяйку вечеринки в честь фильма «Ночь и день». – Наверно, ты чувствовала себя как наш дорогой старик Генри Адамс, живший через улицу от Белого дома.
– Только он терпеть не мог того президента Рузвельта, а мне очень нравился этот президент Рузвельт. Ныне покойный. 
– Да, люди уходят… А что будет с Элеонорой? 
– У неё есть коттедж в Гайд-Парке, дом в Нью-Йорке…
– С двумя моими подругами. – На мгновение Элси выглянула из-под лесбийской маски «омерта», обета молчания, что доставило Кэролайн немалое удовольствие. – Но она захочет деятельности…
– Думаю, президент Трумэн… как странно называть его так, да и любого другого!.. собирается дать ей какую-то должность в ООН.
Послышался звук открываемых дверей. Элси вспрыгнула на ноги, как и подобает той, кто стоит на голове полчаса в день.
– Правда ли, – заговорила она быстро, что его старая приятельница Люси Разерфорд была рядом, когда он умер?
– Да. Вот почему Элеонора изображала Медею у могилы.
– Ну, адюльтер способен притупить любое горе. Вот и гости идут. И всё равно, удивительно, что Элеонора могла ревновать после стольких лет. – Элси пошла через комнату – поприветствовать Энн Уорнер, королеву того лесбийского Голливуда, который так сурово распоряжался в «индустрии» кино – этим словом их покладистые мужья называли весь хаос кинопроизводства.
– Она была очень ревнива, – сказала Кэролайн в спину Элси, – до самого конца, как мне кажется. 

С Кэролайн здоровались пожилые незнакомцы, которые оказывались старыми друзьями и знакомыми времён Эммы Трекслер. Лицевая хирургия смело выставлялась напоказ, словно ища её одобрения; вообще это выглядело так, будто старому другу приклеили чужое молодое лицо; к счастью, голоса всё же пробуждали воспоминания. Мужчины сплошь и рядом преодолели неприятие того, что сейчас все называли «подтяжка лица», хотя у Ричарда Бартельмесса, одной из первых жертв скальпеля плохого хирурга, веки не закрывались как следует: нижние веки словно приклеены к скулам, а глаза постоянно полны слёз. Кэролайн тепло приветствовала его, как и его жену Джессику, если её действительно так звали. 
Те, кто помоложе, были до смешного молоды, или так казалось Кэролайн, у которой близорукость юных лет, обычно с возрастом становящаяся дальнозоркостью, стала только хуже. Вместо очков у неё был лорнет, чтобы быстро взглядывать на окружающих; затем, если они подходили ближе, она складывала его с кривой улыбкой, означавшей: зачем я держу эту штуковину?
К счастью, Кэри Грант был похож на себя. И, казалось, был в плохом настроении. – В Бристоле, откуда я родом, как только ты появлялась на экране – тогда было еще немое кино, конечно – пианист всегда…
– Конечно, я обрела голос слишком поздно.
– О, тебе совсем необязательно было говорить, пианист ведь был за тебя. Он по тебе с ума сходил. Как только ты появлялась на экране, он играл «Венгерскую рапсодию».
– Даже в любовных сценах?
– Особенно во время любовных сцен. Это было великолепно. Конечно, мне было тогда всего тринадцать лет.
Необязательно ему, подумала Кэролайн, так выпячивать свой возраст. – А я была двадцатипятилетней старухой.
Грант покраснел. – Ляпнул лишнее, бывает со мной. Коул здесь?
– Я его не видела. Как ты будешь его играть?
– Прикрыв лицо ладонью… Там у меня сцена, где я играю Коула – двадцатилетнего йельского студента. А мне сорок два. Я и петь должен. Но я не умею петь. И потом, весь этот гардероб… Я только что примерял один костюм. 
– Где он учится в колледже? Гольфы ромбиками? 
– Где он уже король музыкальной комедии. Зеркало моды и всё такое. – Лицо Гранта являло собой маску боли. Затем он медленно, для драматического эффекта, голосом, более подходившим для Ричарда III, чем для Коула Портера, прошептал: – Манжеты моей рубашки вылезают из рукава на четверть дюйма. Я думал, меня удар хватит. Только у хамов так торчат манжеты. Джентльмен никогда не выставляет манжеты наружу более чем на одну восьмую дюйма. Максимум! 
– Вот и воспользуйся! – Кэролайн проникалась атмосферой гардероба – костюмной стороной кино, которая всегда так привлекала её. – Играй его как хама!
– Коула? Бедный милый Коул, тебя – хамом! О, я не смогу. – Но Грант шкодливо улыбался. – Конечно, я-то хам… 
− Никогда не был!
− Я был акробатом, когда начал карьеру в тринадцать лет… 
− Вдохновлённый «Венгерской рапсодией» в Бристоле… 
− И как ты догадалась!
− Уверена, что у тебя будут потрясающие любовные сцены, под мелодичное тиканье часов или что там придумают. 
Шкодливое выражение сменилось пасмурным. – Сценарий скучный как не знаю что. Ничего не происходит – разве что лошадь падает на него, и он ломает ноги. После этого он проводит много времени в больницах. Веселенькая штука.
В дверях послышалось взволнованное бормотание, и вошёл, ковыляя, хромой Коул Портер – маленький, похожий на эльфа, со сладкой холодной улыбкой и большими глазами спаниеля. 

− А Линда с ним? – спросила Кэролайн. Ей нравилась резкая дама, на которой Коул женился, чтобы предъявить миру несколько приукрашенный фасад повседневной семейной жизни. 
− Нет. – Грант вздохнул. Надо поздороваться с моим собратом, почётным гостем.
− Кто режиссёр-то?
− Майк Кёртис. – Грант вздёрнул брови. Кёртис, как Кэролайн знала по опыту, был плохой режиссёр, случайно и необъяснимо снявший хороший фильм; его очень мало смущало, что английский язык он толком не знал, да и не хотел знать.
− Венгр! – Кэролайн развеселилась. – Значит, ты будешь думать обо мне, пока там что-то происходит.
Хорошенькая блондинка поставила стакан, по-видимому с джином, и обняла Кэролайн. –Начальник в солярии, жаждет тебя видеть. Как и я. Приезжай погостить в пляжном домике, пока мы его не продали, а этого можно ждать каждую секунду. Он наконец вернул большую часть своих денег. Но всё равно, очень многое надо содержать -–все эти слуги…
Мэрион Дэвис провела Кэролайн в светлую комнату с видом на розарий. Хёрст, седовласый, с серым лицом и в сером костюме, ласково приветствовал её. – Никогда бы не подумал тебя здесь встретить. – Он издал свой нервный смешок. 
− Разве ты не рад, что я вытащила тебя из дома? – Мэрион заново завязала ему галстук.
− Нет, − сказал Хёрст. – Я буду скучать по пляжу. 
− Я нашла нам миленькое имение в Беверли-Хиллз. Только всё забываю, где оно. Это или на Норс-Беверли-Драйв, или где Колдуотер-Кэньон. Неважно, водитель всегда найдёт. – Она ушла. 
Кэролайн села радом с Хёрстом, теперь уж настоящим древним стариком. Другие гости заглядывали в комнату, но быстро отходили, словно он явился из загробного мира – словно сама история заявилась в гости на празднование Дня V-E.
− Ну, всё идёт к концу. Япония пытается капитулировать, как я слышал, но Трумэн затягивает дело. Почему? 
− Я больше не при дворе, − сказала Кэролайн. 
Хёрст холодно улыбнулся. – Смена караула… Да. Как Гопкинс?
− Неважно. Почти всю Ялту он проболел. Потом, когда они наконец вернулись, президент умер. 
− Сколько он отдал в Ялте? – Бледные орлиные глаза Хёрста сверкнули на мёртвом, сером лице. 
− Вы, конечно, − сказала Кэролайн голосом, против желания дрожавшим от гнева, − не верите тому, что читаете в ваших газетах?
Хёрст пожал плечами. – Я не верю журналистам-плакальщицам, но…
− Они спорили про Польшу. В одном из последних писем, над которыми президент работал, он жаловался на бесцеремонное обращение Сталина с польским правительством в изгнании…
− Так что же насчёт Латвии, Литвы и Эстонии? ФДР оставил их в руках России без единого звука.
− Вы говорите, − сказала Кэролайн, справившись с внезапной вспышкой политического пристрастия, − как миссис Рузвельт.

− Такое со мной впервые! – добродушно заметил Хёрст.
− Она говорила мне, что когда Франклин вернулся из Ялты, один из первых вопросов у неё к нему был про эти три страны, и он сказал: «Их можно освободить только в одном случае – путём войны с Россией. Возможно, ты хочешь такой войны – возможно, и я – но американский народ по горло сыт Европой. Нам надо привыкать к мысли, что всё, где стоит Красная Армия, принадлежит России, этот факт не сможет изменить и тысяча Ялт». Элеонора сказала, что у неё не нашлось ответа на аргументы мужа.
− Русские действительно хотят получить от Германии десять миллиардов долларов? 
− Да. Они больше всех пострадали от Гитлера. И они первыми дошли до Берлина.
− Интересно, почему мы позволили этому произойти. Я должен выяснить, − зловеще добавил он. Затем, нервно хихикнув, сказал тем же убедительным голосом: − Тебе следовало выйти за Гарри Гопкинса. 
— Вот уж никогда не подозревала именно вас в таком благоговении перед таинством брака! – Серое лицо Хёрста чуть-чуть порозовело. Кэролайн показалось трогательным, что он всё еще переживает, что живёт во грехе с Мэрион Дэвис, истовой католичкой. – В общем, Гарри нашёл Подходящую Партию, некую Луизу Мейси. Она переехала в Белый дом три года назад. Я была очень рада за Гарри. За себя не очень. Когда я сказала ей, что моей ролью в его жизни был просто уход за ним, она рассердилась и смутилась – обычное дело у неё, как мне показалось. Но всё равно, она будет хорошей мачехой. Думают, что у него цирроз печени.
− Что, он столько пил?
− Нет. «Несправедливо это – страдать от последствий без порока», так он говорит. Мистер Трумэн скоро пошлёт его в Москву. Хотелось бы, чтобы он не ехал, но я его больше не вижу. Он слишком болен, чтобы с кем-то подолгу видеться. 
− Как ФДР в последние годы.
− Не преувеличивайте! Ну, мне надо бежать.
Во входных дверях Кэролайн столкнулась с высоким майором ВВС. Своим убедительнейшим американским голосом, вдохновлённая близостью того, кто напоминал жевательную резинку «Джинджер Роджерс», а возможно и был ею, она сказала Тимоти К. Фаррелу: − Сто лет не виделись! 

Шурин Питера Клей Овербери сидел в кабинете Блеза в Лорел-Хаус. Он носил на груди, над сердцем, множество ленточек, тогда как на кителе Питера не было ничего, кроме нашивки «За безупречную службу» и другой, указывавшей на службу исключительно в Соединённых Штатах.
Блез сидел за столом; перед ним были ворохи газетных вырезок; он был гордым, даже восторженным отцом сына – не безупречного службиста Питера, но героя Клея. В конце концов, Питер радовался за них. Блез всегда был для него не очень правдоподобным отцом, для Клея же – воплощённой мечтой. 
– Ты подписал бумаги о препровождении в лечебницу?
Клей кивнул. – Нелегко было. – Он моргнул голубыми глазами, что означало сильное чувство. 
– Самое лучшее, как ни крути. Бёрден сообщает, дела в окружном суде идут как надо.
– Да, я слышал. Мне следует навестить Инид?
Блез покачал головой. – Доктора говорят, нет. Не сейчас. Пока нет. – Глаза всех троих были сейчас устремлены на портрет Аарона Бэрра над камином. В середине левого глаза была небольшая круглая дыра; так Инид, нетвердо прицелившись в отца из пистолета, ухитрилась сделать то, что не получилось у Александра Гамильтона много, много лет назад в Уихокене, Нью-Джерси – застрелить Бэрра, пусть даже только его изображение. Питера, которому сестра, когда трезвая, нравилась больше остальной семьи, тогда не было. А если бы был… В любом случае, это была, по словам Блеза, «последняя капля». Теперь он и Клей могли упрятать Инид подальше, запереть дверь в санаторий и выбросить ключ. Теперь, без этой обузы, Клей мог быть выбран осенью в Палату представителей, продолжая карьерный рост, который многим уже казался неизбежным. Благодаря единственно Гарольду Гриффитсу он стал личностью, известной всей стране, «героем аэродрома в заливе Лингаен» на Филиппинах, где он вошёл в горящий ангар и спас из пламени раненого морского пехотинца, а затем, фактически в одиночку, захватил аэродром. Всё это засвидетельствовал Гарольд Гриффитс, для которого Клей был человеком из легенды, «как рыцарь на гобелене из зелени джунглей».
Организованные Блезом новостные камеры встречали рыцаря на станции Юнион Стейшен, где он сошёл с поезда, чтобы занять место в капитолийском фризе богов и героев. Лет через двенадцать он станет президентом, подумал Питер, глядя с открытой неприязнью на своего представительного, по общему признанию, да еще и орденоносного шурина, который скоро не будет ему ни родственником, ни свойственником. Могли ли Клей и отец на самом деле быть любовниками? Такое обвинение бросила Инид в ночь, когда она застрелила Аарона Бэрра вместо Блеза – или её целью был Клей? Питер так и не установил, кто из двоих должен был стать жертвой, или она, изобличив их, никого не выбирала, а выстрелила спьяну наугад.
Питер встал, втянув живот. Подтянутое тело Клея было наглядным упрёком менее дисциплинированному сверстнику. – Вы тут, наверно, о делах…
− Нет. Нет. – Блез жестом усадил его обратно в кресло. – Мы с Клеем закончили. Питер, я хочу поговорить с тобой. – Во вспышке золотого света, белых зубов, голубых глаз Клей твёрдо, искренне пожал Питеру руку, позволив – сознательно? – сущности своей личности хлынуть в более слабый организм Питера, как скачок напряжения. Клей ушёл, и Блез вновь стал самим собой. Питер рассеянно подумал: «Знала ли Инид на самом деле?»
− Как поживает «Американская идея»?
− Само понятие или газета?
− Сомневаюсь, чтобы было такое понятие. Нас, увы, обуревают слишком много идей. Нет, газета.
Питер сообщил ему, более или менее точно, неутешительные цифры тиражей. Блез во всём этом понимал лучше, чем он. Затем: − Как справляется твой бывший коммунист? 
− Сомневаюсь, чтобы у него когда-то хватало наглости быть им. – Напряжение между ними двумя нарастало. Билли Торн воспринимал ялтинскую встречу Рузвельта, Черчилля и Сталина как начало партнерства, которое стабилизирует и восстановит всю Европу, тогда как Питер был убеждён, что со смертью Рузвельта, и когда американцы воюют на стольких направлениях, всё развалится. Были и другие ссоры, включая негласную – вокруг Дианы. Хотя Билли вряд ли был влюблён в свою жену, он не собирался уступать столь блестящий капиталистический трофей, как и Питер не собирался никуда испаряться. – У нас есть еще Иниэс Данкен. Он со мной работал в Пентагоне. В A-2, это разведка. В принципе он философ. 
– Напыщенное резонёрство... Я пытался его читать. Как думаешь, сможете вы когда-нибудь хоть выйти в ноль? 

– Да. Просто ничего больше нет. Ничего, что было бы про сегодняшний Вашингтон, как если бы он уже стал историей. 
− Ну, я уверен, что ты в таких вещах разбираешься лучше меня. – Юмор Блеза никогда не был лёгким, а сейчас стал подавляюще тяжёлым. – Я всегда считал, что история по-настоящему начинается, когда всё уже закончилось.
− Хорошо, когда закончится – когда ты будешь абсолютно уверен, что закончилось – надеюсь, ты дашь мне знать. − Питер хотел вспылить; у него не получилось.
Блез оставался невозмутим. – Ты подумал насчёт газеты?
− Да. И… нет.
− Кроме тебя, у меня нет наследников.
− Есть тётя Кэролайн.
− Она сейчас в любой момент может уехать во французскую деревню.
− А её дочь?
Блеза передернуло. – Эмма вернулась к борьбе против угрозы коммунизма.
− Она всё еще с Тимом Фаррелом? – Питер, как и вся семья, был изумлён, когда Эмма Сэнфорд с таким апломбом присвоила старинного любовника своей матери и уехала к нему на съемки фильма о войне в Европе.
− Я не контактирую с Эммой. И с твоей тёткой Кэролайн, которая эту неделю будет на Западном побережье. В любом случае, ты сейчас идеально подходишь для «Трибьюн», в случае, если я… − Блез сделал паузу.
− Ты никогда не выпустишь её из рук, и поэтому я совсем не подхожу для твоих целей. 
− Я могу умереть. – Это было произнесено с усилием – суеверие?
− Каждый может. Даже я могу. Но с тобой это случится очень нескоро. Обучи Гарольда Гриффитса… 
− Надоедливый гомик. – Блез, похоже, мысленно перевернул страницу. Он раскрыл папку. – Это таинственное оружие…
− Оно почти готово к испытаниям.
− А что это?
− Самое мощное из всех, созданных человеком. Предполагают, что оно способно разнести всю планету.
− В таком случае вряд ли это идеальное оружие. С другой стороны, при том, что это величайший секрет нашей страны, про него известно уже слишком много.
− В Пентагоне мы предполагали, что нацисты, ныне побеждённые, и япошки, уже по дороге на выход, всё всегда про это знали, потому что научная часть – та, что касается расщепления атома – известна всем физикам, но, по-видимому, только у нас есть технологии и деньги, чтобы построить эту штуку. В данный момент мой эксперт – Иниэс. У него хорошие источники…
− А ты не мог бы…?
− Не представляю, как бы я мог.
− Когда ты увольняешься из армии?
− Я уже уволился. На прошлой неделе. Разве я не говорил тебе? Но так как у меня нет никакой одежды моего размера, я продолжаю носить форму и спать в офисе. 
− В Юнион Траст Билдинге? – Блез усмехнулся. – Выходит, ты в центре власти.
− Почему?
− Там находится юридическая фирма «Ковингтон и Бёрлинг». Должно быть, ты их видишь время от времени.
“Они очень хорошо одеваются. По крайней мере, так они выглядят, когда я вижу их в лифте.
− Дин Ачесон снова у них работает. Но это ненадолго. Президент хочет его назначить в госдепартамент. Приглядывать за Джимми Бирнсом.
Как и большинство вашингтонцев, Питер не удивился, когда Трумэн назначил своего сенатского дружка, сенатора от Южной Каролины Джимми Бирнса, государственным секретарём. Питер помнил Бирнса с чикагского съезда 1940 года, где бойкий самоуверенный человечек на мгновение вообразил себя следующим вице-президентом, но проиграл Уоллесу, которого впоследствии, в 1944 году, отодвинули ради Гарри С. («С» ничего не обозначало) Трумэна, сенатора, не только младше Бирнса, но в глазах Вашингтона и ниже его по статусу. Их отношения уже начали портиться, или, как говорил Блез, «“Президент”, сказал мне Ачесон, “может быть своим собственным государственным секретарём, но государственный секретарь не может быть своим собственным президентом”».
− Мудрые слова…
− Хочешь увидеть их всех живьём, в Потсдаме, с Черчиллем и Сталиным?
− В качестве репортёра «Трибьюн»?
− Корреспондента.
− У меня здесь слишком много дел… 

В двухкомнатном редакционном помещении в Юнион Траст Билдинг располагался не один, а целых два главных редактора, почти постоянно конфликтовавших. Помощники Билли Торна усвоили себе его резкий, бунтарский стиль, а команда Питера отвечала вежливым презрением – что касается Иниэса Данкена, оно принимало форму холодного неодобрительного молчания. Иниэс снова был штатским человеком, с женой – детским психологом в Нью-Йорке, что заставляло его дважды в неделю курсировать между обоими городами, сочиняя обзоры книг в вагон-ресторане поезда «Кэпитал экспресс» Пенсильванской железной дороги. Чтобы поменьше видеть своего отдалившегося супруга, Диана работала дома в Рок-Крик-Парке, и появлялась в редакции только когда Билли там не было – а не было его подолгу, так как он теперь пользовался некоторым спросом как лектор о злодеяниях коммунизма, которые он воочию наблюдал на гражданской войне в Испании. Питеру никогда не было вполне ясно, когда именно его глаза открылись на эту угрозу; он еще не собрался посетить какую-либо из лекций Билли, возбужденных и возбуждающих.
У Питера с Иниэсом был один стол на двоих. Они сидели лицом друг к другу в середине комнаты, уставленной книжными и картотечными шкафами; была здесь и секретарша, печатавшая так быстро и на таком старом «ундервуде», что его стаккато напоминало непрерывный расстрел. На стенах был макет следующего номера «Американской идеи». Один совершенно пустой лист был озаглавлен «Потсдам».
− Всё, что у меня есть по части новостей – это слухи. −Питер с трудом разбирал свои впечатления от сюрреалистической встречи в пригороде Берлина. Он был там одним из представителей мировой прессы, сведенной к самому провинциальному минимуму. Собственно, если бы он не был сыном Блеза, его бы не поселили в Бабельсбурге, некогда центре немецкой киноиндустрии. Сама конференция проходила во дворце Цецилиенхоф, расположенном в сравнительно неразрушенном пригороде Потсдама. Вооруженный пропусками, Питер изо всех сил старался быть незаметным, слоняясь из зала в зал.
Хотя русские военные полностью распоряжались во дворце, у них явно были приказы не беспокоить американских и английских гостей, реально аккредитованных на конференции. Из двух сотен журналистов, собравшихся в Потсдаме и Берлине, Питер в числе очень немногих был допущен внутрь дворца, благодаря дружбе Блеза с военным начальником штаба президента. Адмирал Лихи был главным советником Рузвельта, а теперь выполнял те же обязанности при Трумэне. 
Один из помощников Лихи, приветливый капитан-лейтенант, сверстник Питера, взял над ним шефство и дал ему заглянуть в совершенно запретную зону – конференц-зал с большим круглым столом, покрытым тёмно-красной тканью. – Немного бестактно со стороны русских – красный стол, − прошептал Питер. В просторных залах все говорили больше шёпотом, как будто боясь пробудить уснувших богов войны. 
− Что ж, это их город. На данный момент. А так с ними довольно легко наладить контакт. Пока что.
Питер, конечно, издалека заметил низенькую толстую фигуру Черчилля, когда он ввалился в вестибюль с его сумрачными канделябрами из кованого железа. Он двигался так, как будто был (в физическом смысле) гигантом с мускулами, накачанными мощью. Его обычно сопровождал грустный с виду доктор, лорд Моран. Сталин был такой же низенький, но не такой грузный. Добродушное выражение лица несколько умерялось светло-жёлтыми глазами, более подходившими для львятника в зоопарке Рок-Крик-Парка, чем для мирной конференции. На Трумэне был серый костюм; платок в нагрудном кармане выглядывал четырьмя зубчиками одинакового размера.
Капитан-лейтенант поставил Трумэну высокие отметки. – Он в непростой ситуации и знает это. Ему приходится не только доказывать, что он не меньшего калибра, чем был Рузвельт (а это не так), но и присматривать за Джимми Бирнсом, который думает, что он Меттерних на Венском конгресс, да только не знает, кто такой был Меттерних.
В тот момент Питер подумал, что вот это самая очевидная тема. Пронырливый сенатор от Южной Каролины, незнакомый с иностранными делами, и президент, изображавший глубокие познания в истории, хотя когда бы он ни касался исторического прошлого, неизбежно допускал ошибки. По-видимому, у ФДР не было ни времени, ни желания обучать Трумэна в несколько недель его вице-президентства. И всё это выглядело как фильм Капры, перенесённый в реальную жизнь: честный американский паренёк, противостоящий как вредным вылощенным англичанам, так и кровавым азиатским варварам. У Питера было о чём писать, только вот…
Питер положил черновик своей статьи; глянул через стол на Иниэса, который смотрел на него. − Проблемы? – Иниэс хрипел; всегдашнее напоминание о том, что надо закурить очередную сигарету, что он и сделал, стараясь выдувать дым в сторону Питера. 

− Да. Я написал детективную историю – про загадочное убийство – но не знаю, кто убил и зачем. 
− Очевидно, мы не можем принять точку зрения «Нью-Йорк таймс» на Потсдам, согласно которой победители встретились в идеальной гармонии, а будущее Польши и репарации – это всего лишь безобидные забавы. 
− Что-то произошло, – Питер проверил дату, – 16 июля. До этого дня Сталин дважды заверял Трумэна, что Советский Союз вступит в войну с Японией к середине августа. Он также сказал, что не окажет никакой помощи китайским коммунистам. Но к концу этого дня – нет, на следующий день – я пошёл с Лихи и с моим капитан-лейтенантом на обеденный перерыв. Они выглядели мрачно. Они всё упоминали какое-то «сообщение». Лихи сказал: «Молю Бога, чтобы проклятая штука не сработала». Помощник сказал: «Но, сэр, из сообщения видно, что она действует». Тогда Лихи сказал: «Как бы там ни было, Эйзенхауэр против её применения». Вот всё, что я слышал. Я не мог спросить кого-либо из них, о чём они говорят. Я и так слишком много услышал. Но весь тон конференции внезапно изменился. О, все по-прежнему были дружелюбны, и Трумэн всё хвастал, как он хорошо поладил с «Дядей Джо». Он словно думал, что он снова в Канзас-Сити с боссом Прендергастом.
− Ясно, что они говорили про тот проект, за которым я слежу уже годы. Но всё, что я реально знаю – это совершенно секретные слухи. – Иниэс строго подходил к вопросам этики. Если кто-либо не мог безусловно подтвердить материал, им нельзя было пользоваться. Этим объяснялось его сдержанное, но вполне искреннее отвращение к Билли Торну.
− Возможно. – Питер глянул на машинопись для вдохновения. Его не было. – Вообще-то я уже перестал было верить, что есть такое оружие. Слишком уж похож было на то, что нам велели впаривать в Пентагоне. Но когда я подслушал реплики Лихи, стало ясно, что настроение в Потсдаме определённо изменилось. Больше не шло речи о вступлении России в тихоокеанскую войну, что означает… − Питер захлопнул папку. – Трумэн решил его применить, чем бы оно ни было, и поэтому считает, что нам не нужна помощь России для победы над Японией. В общем, показуха.
− Одни догадки.
− Да.
− То есть это нельзя печатать?
Питер вздохнул, − Нет. – Он положил потсдамский материал в верхний ящик стола.
Через две недели он открыл ящик. 6 августа 1945 года Двадцатая армия ВВС Соединенных Штатов сбросила «атомную бомбу» на японский город Хиросиму; по оценкам, при этом погибло 130 000 человек. Естественно, весь мир был ошарашен. Питер начал печатать, торопливо, двумя пальцами. Он закончил статью 9 августа, сразу после получения новостей о том, что еще одна атомная – теперь её называли ядерной – бомба сброшена на Нагасаки, убив около 70 000 человек. Через пять дней Япония, месяцами пытавшаяся капитулировать, капитулировала. Теперь Питер разгадал тайну – буквально, тайну с массовым убийством, скрытно пущенную в ход в Потсдаме, чтобы запугать русских и не дать им вступить в войну на Тихом океане. И теперь Питер стал первым из многих, кто печатно спрашивал, почему какая-нибудь впечатляющая демонстрация не могла бы стать такой же эффективной, как испепеление стольких невинных гражданских. Почему бы не превратить снежную вершину священной горы Фудзияма в глубокий кратер, озеро, чьи радиоактивные воды гарантированно исцеляли бы мириады людей с кожными заболеваниями? Почему бы и нет?.. На одном этом номере «Американская идея» уверенно пошла в гору; и в тот день, когда его начали продавать на улицах, Питер, сложным ходом, достойным Сталина во дни его славы, уволил Билли Торна. 

Кэролайн и Мари-Луиза переехали в бунгало на Беверли-Хиллс, недалеко от прежней хозяйки Мари-Луизы миссис Очинклосс. 
А эпатажное бунгало Тимоти К. Фаррела находилось в Саду Аллаха, где серьезные актеры-плейбои испытывали свои организмы, соревнуясь в пьянстве и приёме наркотиков. Здесь девушки, рискованно молодые на неблагосклонный взгляд Кэролайн, пробирались по дорожкам, окаймлённым пальмами и гибискусом, к ветшающим бунгало, пахнувшим джином и плесенью.
На следующий день после празднества у Элси Мендл в честь V-E и Коула Портера Тим забрал Кэролайн у отеля «Беверли-Хиллс», просторного, сырого здания, напоминающего амбар, которое Кэролайн могла бы купить у его разочарованной владелицы за двести тысяч долларов. Но ей даже со скидкой не нужна была недвижимость в стране, которую она вскоре собиралась покинуть.
− Госдепартамент говорит, − сказала она Тиму, что с первого дня следующего года я смогу вернуться во Францию. Но только потому, что у меня там недвижимость. Туристов туда теперь не пускают. Горючего нет. Продуктов нет. Довольно кисло. – Она оглядела гостиную Тима, тёмную от толстых листьев неподстриженных деревьев, которые росли так близко от бунгало, что угрожали проломить хлипкие стены. – Какое жуткое место. И что это за странный запах? В вестибюле «Беверли-Хиллс» так же пахнет.
− Это сырость. Запах Голливуда. Разве не помнишь? 
− Двадцать лет прошло. – Кэролайн положила ноги на кофейный столик; она была в брюках, и такая вольность казалась допустимой. Да ведь даже «старый» Голливуд норовил выставлять мальчишеское в девушках.
− Почему ты уехала сюда?
− Почему бы и нет? Рузвельты ушли… бедному Гарри не до меня, он умирает в Нью-Йорке… в Вашингтоне стало довольно-таки пусто. – Она сменила тему. На стене висела афиша фильма «ЗИМНЯЯ ВОЙНА. РЕЖИССЕР ТИМОТИ К. ФАРРЕЛ». Это был его последний документальный фильм, и по мнению Кэролайн, лучший. Он собрал трофейные немецкие киноматериалы о начальном периоде вторжения в Россию; затем последовал за обтрёпанной русской армией через Восточную Европу и в Берлин, где в последний раз показался отчаявшийся Гитлер, надписывающий свои фотографии для детей-солдат в руинах столицы «тысячелетнего рейха», которому оставалось не так уж много дней. Фильм вышел в мае, слишком поздно для премии «Оскар», присуждённой чему-то под названием «Сражающаяся леди». 
Тим был настроен философски. – Такие проекты нельзя приурочить к наградам. В любом случае, наши дела идут неплохо. Но боюсь, что мир плохо отразится на моей карьере.
− Всегда есть «Родной город» − поехать в знакомые места…
− А я его узнàю? – Он взял пачку глянцевых кадров из фильма «Зимняя война». Передал Кэролайн некоторые из них. Силуэты русских солдат, переправляющихся через белую замёрзшую реку. 
Она была впечатлена. – «Александр Невский»!
− С первой попытки! Я тащил и тащил. Тебе понравилась сталинская шутка?
− Он произнёс шутку?
− В фильме её нет. – Он дал ей фотографию улыбающегося Сталина, стоящего в середине длинного стола с бокалом в руке, готового произнести тост. – Это Кремль. Все празднуют падение Берлина. Сталин задал банкет для кремлевских работников. Один из них, клерк по имени Иван Иванов, работает в том же коридоре, где кабинет Сталина. Однажды, когда немцы были всего в нескольких милях от Москвы, Сталин идёт по коридору именно тогда, когда Иван выходит из своего помещения. «Что?!» орёт Сталин. «Ты ещё жив?!» Иван чуть не падает в обморок. Сталин идёт дальше. Иван возвращается домой. Говорит жене, что пришёл конец. К утру он будет мёртв. Не ложится всю ночь. Никто не арестовывает. Наконец, уходит на работу. Через год Сталин видит его в коридоре. «Глазам своим не верю! Я надеялся, что больше тебя не увижу», и так далее. Иван знает, что это уже настоящий конец. Идёт домой. Ждёт. Ничего не происходит. И вот – обед в Кремле в честь победы. Сталин произносит патриотичную речь. «Вместе мы пережили ужасные времена. Мы терпели страшные поражения. Мы познали голод и страдания. Но мы ни разу не ослабели духом! Мы не растерялись, и самое главное – мы никогда не теряли чувства юмора! – Поворачивается к Ивану Иванову и орёт: − Правильно говорю, Иван Иванов?! 
Кэролайн рассмеялась. – Сталин у тебя почти бесчеловечный.
− По-моему, бесчеловечное – шаг в сторону человечного. Не знаю, кто из них более жесток – он или Рузвельт.
Кэролайн была поражена. – Рузвельт… жестокий?!

− По-другому. Ясно, что наша Сибирь гораздо симпатичнее ихней. Но для тех, кого туда ссылают, это всё равно Сибирь. 
− Я полагаю, − сказала Кэролайн, − что темперамент одного человека во власти может очень сильно напоминать темперамент другого. Черчилль большой задира, как ты знаешь, вечно цапающий тех, кто не смеет дать сдачи. 
− А Рузвельт без конца таил злобу на людей. Сознательно разрушал карьеры.
− Возможно, так и приходится управлять. Всех запугивать, особенно соперников. – Кэролайн перешла к главному. – Я поговорила с твоим Джоном Болдерстоном. 
− Моим Джоном Болдерстоном?
− Всеобщим Джоном Болдерстоном.
− Не видел его со времён Англии и «Блица». Он вроде бы задумал римейк «Беркли-сквера»? 
− У него есть и другие намерения. Он зашёл ко мне в Вашингтоне поговорить про одно из них. Я сказала ему, что давно отошла от дел как продюсер. Но когда он рассказал про свой замысел, я подумала про тебя. Что происходит с ветераном, когда он возвращается в родной городок с войны? Изменился ли городок? Или он сам изменился? Чего он хочет? 
Тим поправил сломанные жалюзи, не скрывавшие яркий, как конфета, гибискус, намеренный влезть в бунгало и поселиться в нём.
− Этим сейчас все занимаются. Уверен, что Капра доберётся до финиша первым и всем нам расстроит планы.
− А почему бы тебе не заняться этим? С Болдерстоном.
− А тебе почему бы не заняться этим? Со мной? 
Кэролайн почувствовала, что на два или три сокращения забыла вдохнуть или выдохнуть. Она сильно кашлянула, чтобы вновь оживить лёгкие. – Пыль, − сказала она. 
− Это потому, что все горничные норовят поскорее удрать – боятся, что их изнасилует кто-нибудь вроде Эррола Флинна, хотя он сейчас не живёт здесь… Режиссёр у тебя есть. Организуй сценарий. Можно от Болдерстона. Заинтересуй какую-нибудь студию.
− Производство Сэнфорд-Фаррел? Или Фаррел-Сэнфорд? 
− Разницы нет. В любом случае, для послевоенного Голливуда, мы, вероятно, старомодны…
− Сомневаюсь. В худшем случае, легендарны.
− Вроде Д. У. Гриффита? Он всего на два или три года старше тебя, и никто его не приглашает. Его последний фильм был на студии Хэла Роуча десять лет назад. Или посмотри на Орсона. 
− Лучше не буду. Но ты на вершине успеха…
− Предложений нет, кроме документалок, а теперь, когда война заканчивается…
Кэролайн взяла снимок со Сталиным, произносящим тост. – Иван Иванов Грозный. История кремлёвского клерка. Мы могли бы снять это в Париже. Очень задёшево. 
− Я показал тебе картинку не как сюжет.
− Но я так её… восприняла. 
Оба помолчали какое-то время. Кэролайн рассматривала улыбающегося Сталина, а Тим рассматривал её. Потом сказал: − Ты не спросила меня про Эмму.
− Не спросила. – Она положила фотографию на место.
− Не хочешь слышать про нас с ней? 
− Не хочу. Я сочувствую тебе, конечно, и всегда буду сочувствовать. 
− Ты никогда не полюбишь её. – Это было скорее утверждение, чем вопрос. 
− Если я никогда больше её не увижу, я, возможно, стану больше ценить её… её… её энергию, чем сейчас.
Тим подошёл к серванту из соснового дерева. На нём лицом вниз лежала фотография в рамке. Он поставил ей прямо. Эмма фотографировалась в студии. Светлые волосы, не её природный цвет, были уложены божественным нимбом вокруг лица в форме сердечка, все морщины с которого были удалены не столько искусством ретушёра, сколько превосходным освещением. 
Кэролайн долго всматривалась в лицо своей дочери. – Она хорошо выходит на фотографиях, правда? Она, когда с крашеными волосами, очень похожа на отца.
− А это был не твой муж, не мистер Сэнфорд? 
− Нет, нет. Я была беременна от другого. Я вышла за Сэнфорда для респектабельности. А он женился на мне, чтобы рассчитаться с долгами. Он был хороший человек, хотя я толком так и не узнала его. Слишком была занята работой. 
− Кто же отец?
− Тебе не всё равно?
− Просто из любопытства. Ей-то не всё равно, конечно. 
− Джеймс Бёрден Дэй. 

− Сенатор? 
Кэролайн кивнула. – Он знает, что Эмма его дочь. Он приглядывает за ней. И я приглядывала, когда она была помоложе. Но сейчас она выросла. Фактически женщина среднего возраста. Терпеть не могу это слово! Средний между чем и чем? Между детской и домом престарелых? Ей сейчас должно быть – сколько? – сорок пять лет…
− Сорок два. 
− Она правда сама тебе сказала?
− У неё не было выбора. При заключении брака ей надо было предъявить свидетельство о рождении. – Он засмеялся. – Очевидно, она знала, что мне нравятся женщины постарше. 
− Очевидно. – Кэролайн помнила, что надо говорить легко, небрежно. – Вы венчались в церкви? 
Тим кивнул. – Из-за войны я вернулся к своим ужасным корням в Южном Бостоне. Частично возвратился в лоно церкви. Эмма с готовностью обратилась в католичество.
Кэролайн поднялась. – Должна поздравить тебя с новым обретением Бога. – Она легко поцеловала его в щёку. – Я надеялась, что мы встретимся снова – в кино, я хочу сказать – но из-за тебя я стала тёщей, а «Производство Тёщи» не звучит. 
− Эмма здесь. В городе. 
− Поздравь её от меня. Скажи, что я восхищена её – как я сказала? – ну да. Её энергией. А я возвращаюсь на Восточное побережье. Потом во Францию. До свидания. 
Когда Кэролайн вышла на солнце, слишком яркое, у неё было чувство, что она уже переживала эту сцену когда-то. В каком-нибудь фильме? Но в кино у неё никогда не было дочерей, только обречённые сыновья. Потом она вспомнила, как Эмма осуждала её много лет назад за то, что она жила во грехе с коммунистом. Но этого следовало ожидать, потому что Кэролайн была попутчицей. Эмме было виднее. В конце концов, разве она не работала с пожизненным профессором, исследовавшим коммунизм в университетах? Когда Кэролайн сочла нужным покритиковать профессора Беккера… Деккера? − Эмма сказала, что вчера вышла за него замуж, избавив таким образом Кэролайн от общества дочери на десятилетие, а то и на два. Теперь, благодаря очередному браку-сюрпризу, Кэролайн больше никогда не увидит Эмму; не увидит своего внука, возможно, к сожалению. В любом случае, избавление от Эммы почти компенсировало потерю Тима навсегда. Если честно, он ей и не принадлежал, так что потери быть не могло – разве что в воспоминаниях, которые время обязательно затуманит – охладит – сотрёт. 
Кэролайн уже дошла до входа в Сад Аллаха. Безработный актёр играл роль привратника сомнительного Сада Аллаха. В нём была убедительная убогость. Кэролайн попросила его вызвать такси. Он подул в свисток. Она пробормотала самой себе: «Если бы у меня было сердце, оно бы сейчас превратилось в мрамор». Она уже произносила эту реплику в одном из своих первых звуковых фильмов. Актёр-привратник распахнул перед ней дверь, очевидно приняв за великую звезду давно минувших лет.
− Вы актёр, − сказала Кэролайн с натянутой улыбкой. 
− А как вы…?
Кэролайн уже села в такси. – Как вам нравится название «Иван Иванов Грозный»?
− Что это значит? Кто такая Ивонна? – Кэролайн передразнила русское произношение слова «Иван» в исполнении Тима. 
− Так, женщина с прошлым. В отель «Беверли-Хиллс», − сказала Кэролайн водителю, который затем рискованно повернул на Сансет-бульвар и до проезда Шато-Мармон; потом резкий поворот направо к отелю, закат, море. «И без внятного настоящего», добавила она самой себе, пока что неспособной почувствовать большую симпатию ко грозной Ивонне.