Наверное, почти каждый, рожденный в СССР, читал хоть одну детскую книжку, посвященную подпольно-революционной работе в царской России. 
В процессе обдумывания этой работы я перечитала те, которые вспомнились на заданную тему официально одобренного авантюризма, а именно:
"Динка" В. Осеевой, "Мишкино детство" М. Горбовцева, "В те годы" Е. Верейской, "Школа" А. Гайдара, рассказы о Ленине В. Бонч-Бруевича, "Белеет парус одинокий" В. Катаева, "Когда деды были внуками" Н. Сапроновой, "Далекая юность" П. Куракина. 
 Безусловно, есть и другие, но для анализа - текстов уже хватает, а надежды найти жемчужину среди посредственных произведений на эту тему, увы, почти нет.
Что я вынесла из перечитанного? 
В детской книжке, полностью или частично посвященной подпольной работе, обязательно должны быть:
- значимые взрослые-революционеры, посвятившие жизнь подпольной работе, 
- описание собственно революционной деятельности; 
 - значимые взрослые-антиреволюционеры, не желающие борьбы, даже если жизнь их нелегка;
- взрослые-враги (полицейские и предатели); 
- дети, узнавшие о тайной жизни подпольщиков и начавшие активно помогать им; при удачном раскладе под конец книжки становятся большевиками.
Есть мнение, что начало революционной деятельности в России положили декабристы. Они сами знаете кого разбудили, ну, а потом "...Герцен развернул революционную агитацию. Ее подхватили, расширили, укрепили, закалили революционеры-разночинцы, начиная с Чернышевского и кончая героями «Народной воли». Шире стал круг борцов" (В. Ленин, "Памяти Герцена").
"Борцы" организовывали в университетах, в шахтах, в школах рабочие кружки. 
Кому это было нужно, зачем? Книжные аргументы из серии "чтобы всем, всем было бы уже хорошо жить на свете" ("Динка"), примитивные даже для детей младшего школьного возраста, как ни странно, встречались у реальных революционеров. 
«Грустно, тяжко мне стало, что… погибает мой любимый народ, и вот я решил уничтожить царя-злодея и самому умереть за свой любезный народ. Удастся мне мой замысел — я умру с мыслью, что смертью своею принес пользу дорогому моему другу — русскому мужику. А не удастся, так всё же я верую, что найдутся люди, которые пойдут по моему пути. Мне не удалось — им удастся. Для них смерть моя будет примером и вдохновит их…» (Д.  Каракозов, прокламация «Друзьям-рабочим!»)
"В ней кипела громадная любовь к застенчивым, оплеванным мужикам, ко всем поруганным и униженным» (о М. Спиридоновой)
Разумеется, были и есть во все времена люди, готовые пожертвовать собой ради возможного улучшения жизни на планете. Как правило, это люди совсем молодые и фанатики по сути своей - вроде Яна Палаха. Людей, готовых на все именно ради идеи - не может быть много, говорим мы, воспитанники безыдейного времени. Однако за пятьдесят лет - с выстрела Каракозова в 1866 году и до революции 1917 года - в России выросли десятки тысяч идейных борцов, "революция становилась модой" (В. Чернов, эсер), и это несмотря на странные, если не сказать большего, тезисы:
"Революционер - человек обреченный; у него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни имени. Он отказался от мирской науки, предоставляя её будущим поколениям. Он знает <...> только науку разрушения, для этого изучает <...> механику, химию, пожалуй медицину. Он презирает общественное мнение, презирает и ненавидит… нынешнюю общественную нравственность». (С. Нечаев, «Катехизис революционера“).
 Были, конечно, и те, для кого всё происходящее было игрой - может быть, всё до самой казни, как некий молодой американец, который поджег себя якобы против войны во Вьетнаме, но после признался, что было просто любопытно: «I wanted to see what it was like.» ("Я хотел посмотреть, как это будет").
Г. Лебон в своей «Психологии социализма» поделил русских революционеров на три группы, вкратце это выглядит так: 1) случайные люди, примкнувшие на короткий срок под влиянием обстоятельств; психически нормальные, они при первой возможности возвращались к обычной жизни (Т. Меркульева, Л. Тихомиров); 2) идеологически мотивированные, амбициозные, творческие агитаторы "с чистыми руками" (К. Радек, Л. Троцкий); 3)  латентные психопаты, готовые к насилию и мечтающие о нем (С. Халтурин, Р. Землячка). Если рассматривать героев книжек, то к первой категории можно отнести отца ("Мишкино детство"), ко второй учителя Галку ("Школа"), к третьей Костю ("Динка"). 
Что же до революционеров - властителей юных умов в наших книгах - то это чаще родственники-мужчины - отцы ("Динка", "Школа", "Таня-революционерка"), деды ("Киросенька"), старшие братья ("Белеет парус одинокий"), дяди ("Динка"). Реже, но и матери могут активно участвовать в борьбе ("Динка", "Фонарик"). Друзья очевидно играют такую роль прежде всего для подростков ("Школа"), хотя влиянию старших приятелей могут быть подвержены и мальчики из хороших семей ("Белеет парус одинокий"). 
Из книжки в книжку кочует образ сельского учителя - непременно чахоточного, но умного и передового, который вполне может стать тем самым значимым взрослым, изменившим жизнь своих доверчивых подопечных: "Ремесленного учителя, или, как его у нас звали, Галку, ребятишки любили. Приехал он в город в начале войны. У него и лицо не такое, и походка смешная, и сам он добрый, а к тому же худой и всегда кашляет Его, брат, за политику арестовали"("Школа"), "Он, говорят, какой-то подложный, жил, говорят, по неправильным документам" ("Мишкино детство"), "Учитель начал просто, будто урок объяснял, рассказывать, как получается, что одни люди забирают над другими власть и силу, и как бывает, что те сбрасывают эту власть, одолевают силу. Позже, много лет спустя, проходя трудную школу революционной борьбы, Савелий Сапронов не раз вспоминал эту беседу, как первый революционный урок" ("Когда деды были внуками"). Учитель помимо выполнения своих прямых обязанностей может быстро внести ясность по любому вопросу: "Какие у тебя соседи? Монахи, выездновские лабазники, купцы, божьи странники, базарные мясники да мелкие обыватели. Ведь в том-то и беда, что среди соседей твоих редко-редко стоящего человека найдешь. Мы всю эту ораву и не агитируем даже" (А. Гайдар, "Школа").