Через распахнутое французское окно Кэролайн шагнула на террасу из розовых кирпичей, в самую дневную жару. Напротив неё в тени полосатого зонтика съёжилась Фредерика, слабо обмахиваясь светской частью семейной газеты. – Это не октябрьская погода! – Кэролайн поцеловала золовку в щёку, благоухающую одеколоном.
– Не по сезону, – прошептала Фредерика. Одноглазый дворецкий поставил перед ней чайный поднос. – Спасибо, Лайонел. – Она неопределенно улыбнулась.
– Я Джордж, миссис Сэнфорд.
– Я знаю, Лайонел.
Лайонел-Джордж удалился. 
– Он потерял глаз в Северной Африке. До того он служил у Винсента Астора. Если выбирать, я бы предпочла Северную Африку… с обоими глазами, конечно. Бедняга Лайонел был последним дворецким из имеющихся у агентства. Мог бы быть совсем замечательным, только вместе с глазом он потерял и пространственное зрение. Наливает вино прямо тебе на колени.
– Мы должны приносить небольшие жертвы в военное время. – Кэролайн вытерла верхнюю губу кисейным рукавом. – Лора Делано предупреждает нас, что слуги как класс не переживут войну. Они просто исчезнут.
– Весьма прискорбно. – Фредерика невозмутимо налила им чаю. Кэролайн съела сэндвич с огурцом в форме звезды – фирменное блюдо Лорел-Хауса. – Блез думает, что нам следует продать это имение.
– Да кому будет нужен такой большой дом, да еще без слуг?
– Ах, ну всегда есть какие-то посольства. И школы для душевнобольных девиц. Ну знаешь, обычные покупатели. Конечно, у нас всё еще есть дом на Массачусетс-авеню, хотя он тоже слишком большой. Я бы нисколько не возражала, если бы пришлось вползти в одну из тех ужасных кирпичных печек в Джорджтауне, как Джо Олсоп.
– А я думаю, очень возражала бы. Здесь хотя бы прохладно в комнатах. Гарри Гопкинс говорит, что Белый дом сейчас превратился в ад.
– Я думала, после Пёрл-Харбора все окна затемнены. От этого всё должно быть прохладнее.
– Как раз наоборот… И так как Франклин не допускает воздушных кондиционеров, дом стоит заплесневелый и тоскливый, как гробница Тутанхамона. – Она ведь что-то собиралась сказать – что? Память слабела, и Кэролайн теперь составляла списки в уме. Гробницы? – Ах да! Насчёт гробниц: Уэнделл Уилки умер прошлой ночью. В Нью-Йорке. От сердца. 
– Такой молодой! Франклину повезло, что бедняга Уэнделл не баллотируется с ним в этом году. На четвёртый срок! – Фредерика уронила газету на пол. – Четвёртый срок? Кто мог себе когда-нибудь представить, что так будет?
Я могла, подумала Кэролайн. На фоне побед русской армии на суше в Европе и американских побед на море и в воздухе над Японией, с момента высадки союзников в Европе было ясно, что обе половины мировой войны близки к завершению. В результате каждый политик-демократ, в том числе и Бёрден, видел себя преемником Рузвельта на выборах 1944 года. Но Кэролайн инстинктивно понимала, что ФДР намерен царствовать и править всю жизнь, и поэтому пойдёт на четвёртый срок и, конечно, победит. Хотя ходило много тревожных рассказов про здоровье президента – некоторые, несомненно, были достоверны – она очень сомневалась, что что шестидесятиоднолетний Рузвельт упустит столь великий триумф, как пожизненное президентство, во время которого Соединенные Штаты, будут фактически править большей частью Европы и Азии. Он также должен править достаточно долго, чтобы совершить то, что не удалось его наставнику Вудро Вильсону – создать всемирную организацию для поддержания постоянного американского мира.
После тихого лета президент сейчас разъезжал по Среднему Западу, выступал перед огромными толпами, а республиканский кандидат Томас Дьюи, учитывая критические мнения, что его тщательно продуманная, государственническая кампания четырехлетней давности привела к поражению на выборах, преобразился в прокурора, атакующего президента со всей яростью терьера на поводке военной цензуры, не говоря уже про ауру президента, выросшую до мифических размеров в глазах электората, едва способного припомнить какого-либо другого властителя. 
Кэролайн открыла сумочку, вынула репортаж Юнайтед Пресс. – Он сегодня должен быть в Чикаго. Собирается пообещать шестьдесят миллионов рабочих мест после войны. И никакой депрессии. 

– Плохая примета – считать яйца, когда они еще не отложены. – Фредерика неуклюже прибегла к народной мудрости; затем велела дворецкому принести дюбоннэ и лёд. – Кэролайн? 
– Мне ничего, спасибо… Джордж. – Джордж благодарно улыбнулся Кэролайн и ушёл в дом. Она продолжала: – Ты знаешь, я ведь была зале совещаний кабинета, когда Уэнделл Уилки зашёл отдать визит президенту. Это было в то утро, когда Гарри и президент составляли третье инаугурационное обращение…
– Третье! Я всё-таки не могу привыкнуть ко всему этому. Наша страна становится похожа на… Санто-Доминго, только без громкой музыки. 
– Совсем без музыки. Ну вот, вбегает Грейс Талли и говорит, что мистер Уилки прибыл засвидетельствовать почтение президенту, который совсем забыл про него. Тогда Франклин подкатил своё кресло к дверям. Я предложила помочь ему, но он сказал: «Нет, тогда мы оба будем скомпрометированы». Он весь сиял в тот день.
– Старый козёл… впрочем, это был его день. 
– Выходит, что молодой козёл. И вот он добрался до дверей и говорит Гарри: «Дай мне какие-нибудь бумаги». А на столе Кабинета было навалено полно всякой бумаги. «Какие?» спрашивает Гарри, и Франклин говорит: «Хватай что попадётся. Я хочу разложить их у себя на столе, чтобы Уилки видел, как я занят и что за убийственная работа у президентов». 
Фредерика приняла от дворецкого дюбоннэ и содовую. – Спасибо, Лайонел.
– Вообще-то они оба, Рузвельт и Уилки уже планировали выборы 1948 года…
– Нет, только не пятый срок, – тихо простонала Фредерика.
– Нет, нет: первый срок для Уилки во главе новой партии. Чтобы Франклин там в Гайд-Парке писал мемуары и дёргал за верёвочки. На следующие четыре года они намечали объединение либерального крыла демократической партии с либеральным крылом республиканской партии.
– Чепуха! – воскликнула Фредерика с непонятной твёрдостью. Фредерику не так интересовало то, что могло бы быть, как то, что было: «У Франклина на прошлой неделе был сердечный приступ. Из-за ангины». 
В этот момент на террасе появилась красивая молодая женщина с раскрасневшимся на солнце лицом; она несла маленькую девочку. За ними шла няня в белом халате, которая приглядывала за обеими. 
– Инид! – Фредерика жестом пригласила дочь присоединяться, а внучка забралась к ней на колени, чтобы рассмотреть сэндвичи. – Я думала, ты снова в… э-э, снова в…
– В тюрьме? – У Инид была прелестная улыбка. – Мне продлили условное освобождение. Тётя Кэролайн, привет…
– Мы с тобой никогда не видимся, – сказала Кэролайн, несколько неуместно, так как Инид по большей части находилась на попечении некоего доктора Паулюса; его клиника с домашней атмосферой в лесах Виргинии не только служила убежищем для тех, чьи нервы были потрёпаны жизненными невзгодами, но, при достаточно долгом соблюдении особого режима д-ра Паулюса, потребность в неестественных раздражителях постепенно снижалась, и пациент «исцелялся», как он мягко, по-евангельски формулировал результат. Инид называла это более резко: «Он отучает пить и держит у себя, чтобы не мешали». 
Во время единственного посещения этого санатория Кэролайн была скована присутствием Блеза. Она сидела в приёмной, а отец с дочерью вели вымученную беседу. В сущности, между ними оставалось столько недосказанного, что Кэролайн, в машине на обратном пути в Лорел-Хаус, прямо спросила: – А почему она вообще в этом дурацком заведении? 
Блез поднял стекло между ними и шофёром. – Она пыталась покончить с собой. 
– Она всегда мешала вам жить, почему же вы не поспособствовали ей? 
– Не сомневаюсь, что по-французски это звучит очень остроумно…
– Да и по-английски неплохо, по-моему. Что ты задумал, Блез? 
– Она алкоголичка. Она принимает и морфий, когда удается достать. 
– А кто не принимает? Морфий, я хочу сказать. Я вот принимала, когда была помоложе, в Голливуде. Но алкоголь – никогда! Он губит внешность. Вы хотели убрать её, чтобы не мешала. Почему? 
Блез побагровел. – У неё ребёнок…

– У которого прекрасная, преданная няня… Нет. Дело в Клее Овербери, ведь так? Её муж – избранник судьбы, а она… мешает. Так? – Кэролайн, как и все, была под впечатлением львиной красоты Клея. Годами он был незаменимым секретарём у Джеймса Бёрдена Дэя, и, по всеобщему мнению, скоро должен был стать конгрессменом, но помешала война. Теперь он был в войсках на Тихом океане, и его недавние подвиги во время отвоевания Филиппин прославлялись не только в «Трибьюн», но и в национальном масштабе – в журнале «Лайф» Гарри Люса, всегда привечавшем фотогеничных героев-консерваторов.
– У Клея могла сложиться блестящая политическая карьера…
– А тебе-то что до этого, можно полюбопытствовать? – Кэролайн всегда думала, что её брат слишком уж восхищается в своём зяте… чем? Ведь не просто красотой. – Сын, которого у тебя нет? Не здесь ли кроется ответ по существу?
Блез отвернулся от неё и стал смотреть в окно на капитолий штата Виргиния, очень напоминающий общенациональный Капитолий в миниатюре. – Возможно. 
– Я предпочитаю Питера. 
– Потому что он как ты. Он готов сказать всё, что угодно. Ты знаешь, он спелся с зятем Бёрдена. Коммунистом с деревянной ногой. Они хотят основать журнал, и чтобы я его оплачивал. Либеральный журнал. 
– Вероятно, ты сказал «нет».
– Питер умный. – Блез всегда странным образом завидовал своему сыну. – Он достигнет успеха. Без меня. А вот…
– А Клею Овербери нужен ты. – И на этом их дискуссия прекратилась.
А сейчас, на террасе, Кэролайн взяла Инид за руку. – Давай прогуляемся. Я в последнее время пренебрегаю тёткиными обязанностями.
– В последнее время? 
– В моём возрасте тридцать лет – как тридцать минут, и всё это считается «в последнее время».
Фредерика предупредила: – Не гуляйте на солнце! Вы обе. От него волосы растут.
Кэролайн похлопала себя по голове. – И хорошо. У меня они что-то редеют на макушке.
– Я имею в виду, – сказала Фредерика, угощая внучку маленьким пирожным, – волосы на теле. Современные девушки на пляжах выглядят как обезьяны, с ужасными длинными волосами на руках и ногах… – Она содрогнулась и плотно завернулась в кружевную шаль.
Кэролайн и Инид спускались по розовым мраморным ступенькам, обрамлённых гардениями. – У мамы такие странные взгляды... – Инид говорила спокойно. Показался бассейн.
– Вроде того санатория для алкоголиков?
– Ну, тут-то странного мало. Меня считают алкоголичкой. Во всяком случае, бывает, что я очень сильно напиваюсь, и иногда… Я рисую, знаешь?
– Нет, не знаю. Но пока ты не отрежешь ухо…
– О-о, я рисую не настолько хорошо. Но и не так уж плохо. – Они остановились на краю бассейна. Прохладный бриз вдруг шевельнул листву деревьев за кабинками для переодевания. Инид показала на кабинку слева. – Эта для мальчиков. Другая для девочек. Вот в кабинке для мальчиков, одной жаркой летней ночью, во время грозы, когда в доме была вечеринка, я потеряла девственность, на полу, на ворохе мужских купальников «Джанцен».
– Звучит немного сыровато.
– Я тогда думала, что это так романтично! Я и сейчас слегка дрожу, когда чувствую запах хлорки… 
– И мокрый «Джанцен» Клея Овербери?
Инид засмеялась. – На самом деле мы приступили к делу в вечерних костюмах. Был какой-то праздник в честь старого Бёрдена Дэя…
Кэролайн покоробило прилагательное. «Старый» Бёрден. «Старая» Кэролайн… Неужели они так заметно сходят со сцены? – Наверно, я тогда была в Голливуде. 
– Это было в том году, когда ты играла Марию Стюарт. Мне понравилось это кино. Где тебе отрубают голову. Вот так же и мне хотят отрубить. – Инид беззвучно заплакала. Кэролайн, которая раньше не играла в сценах, где добрая старая тётка утешает молодую – сумасшедшую? – племянницу, обняла Инид. Слёзы прекратились с удивительной быстротой. – Прошу прощения. – Инид взяла протянутый носовой платок, высморкалась.

– Почему?
– Что почему? 
– Вся эта чепуха. Этот странноватый доктор в лесу, где за тобой могут… присматривать как дома. Почему тебя упрятали?
– Потому что отец хочет, чтобы Клей был весь его. 
Кэролайн не удивилась. – Это очевидно.
– Да нет, ты так не думаешь.
– Откуда ты знаешь, чтò я думаю? 
– Ты француженка. – Инид улыбнулась. – Кинозвезда…
– Ни француженки, ни кинозвёзды не воспринимают секс так серьезно, как американцы, живущие в Вашингтоне. Как я понимаю – или отчасти понимаю – Блезу нужен сын, который сделает большую политическую карьеру. Он выбрал Клея. Так что если ты… устраиваешь сцены, создаёшь трудности, тебя надо убрать с глаз долой. Всё просто. 
Инид нахмурилась и стала очень похожа, в представлении Кэролайн, на её мать, когда та намеревалась совершить какое-нибудь убийство. Красивая, твёрдая, тёмная. – Что ни встречается мне в жизни, всё непросто. Для меня особенно. – За этим последовала лучезарная улыбка. – Питер мой союзник, знаешь?
– Могу я вступить в… антинародный фронт? 
– Несомненно, ты можешь быть попутчиком. 
На террасе Инид послушно поцеловала Фредерику и Кэролайн на прощанье, затем отвела ребёнка в дом, где ожидала няня. Вскоре двери захлопнулись; послышался шум отъезжающего автомобиля.
Фредерика взглянула на Кэролайн. – Что ты скажешь?
– Она на вид не более безумна, чем любой другой в этом городе. 
– Она ужасает меня. – Голос Фредерики дрожал. – Она такая опасная!
Кэролайн не верила своим ушам. – Ты уверена, что «опасная» – подходящее слово?
– Когда она пьёт или на наркотиках, она совсем другой человек…
Кэролайн не слишком впечатлилась. – Конечно, потому и пьёт. И все мы так – у меня так было очень, очень давно – пьём, чтобы стать другим человеком. На какое-то время. Почему бы и нет?
– Она… буйная.
– Подозреваю, что это у неё направлено только на саму себя. Главный вопрос – что вы с Блезом сделали, чтобы привести её в такое состояние? 
– Лайонел! – Явился дворецкий с новым дюбоннэ. – Спасибо, Джордж. Кэролайн? 
Кэролайн заказала «Том Коллинз». – Чтобы отогнать жару. – Впрочем, на самом деле она испытывала некоторый озноб.
– Я всё не могу забыть твою книгу про твоего дедушку, и как мать Блеза убила твою мать. Такие штуки, говорят, передаются по наследству. 
Кэролайн в сотый раз объяснила, что это небрежность её матери привела к смерти матери Блеза. – Если склонность к убийству передаётся по наследству, то это я, а не Блез, унаследовала её, а это значит, что это моей дочери Эмме, а не твоей Инид лучше не попадаться в тёмном переулке. 

Фредерика сменила тему. – Как Эмма?
– Она всё еще с Тимоти Фаррелом…
– Фамилия знакомая. А он не был?..
– Да, Фредерика, был. – Что-то во Фредерике доставало на удивление сильно, и Кэролайн вдруг почувствовала, что с неё хватит. Она встала, собираясь уходить. – Ты должна разрешить Инид вернуться домой, в свой дом и к своему ребёнку. 
– Конечно! – Тон Фредерики, тон любезной хозяйки, означал, что она перестала слушать. – Я тебя провожу до твоего автомобиля. Мы все должны написать этой милой миссис Уилки. Она так по-доброму относилась к любовнице Уэнделла!
– Образцовая жена республиканца!
– Дорогая, это цинично. – Когда они проходили мимо библиотеки, Кэролайн вдохнула ностальгический аромат застарелого древесного дыма и последних летних роз. – А любовнице тоже надо написать?
– Конечно, – ответила Кэролайн, наслаждаясь замешательством, которое такое письмо вызовет у миссис Уилки, особенно от незнакомых. Хорошо, что Фредерика всё это забудет. В дверях Фредерика сказала: – Когда, по мнению Франклина, закончится война? 
– Он говорит, что не раньше 1947 года. 
– О нет! Не думаю, что смогу выдержать еще три года всего этого. – Она нахмурилась. – Откуда он знает, что не раньше 1947 года?
– Потому что это предсказал весьма уважаемый астролог. Он был очень впечатлён. 
– Правда? – Фредерика прониклась каким-то даже благоговением. – Не думала, что Франклин такой… такой чувствительный. Я хочу сказать, раз он ничего не читает, кроме детективов и опросов Гэллапа, я бы и не подумала… Но всё равно, еще три года… 

Питер сразу же нашёл себе место в Разведке ВВС, известной в Пентагоне как А-2. Хотя формально Питер проходил по низкому разряду «писарь (не переписчик)», он обнаружил, что его связь с «Трибьюн» весьма полезна для информационной машины ВВС, и не менее полезна его служба в А-2 для «Трибьюн». Как пояснил ему мудрый помощник военного министра, старый знакомый Блеза – главной задачей Разведки ВВС является прославление американской авиации в мировой прессе.
Сектор Питера представлял собой самое невоенное сборище бывших газетчиков, профессиональных писателей и школьных учителей. Несмотря на военную форму, они несли мало военных обязанностей; зато они передавали, или даже изобретали при необходимости, потрясающие воздушные победы Европе и Азии. К счастью, сейчас, на первый вторник ноября 1944 года, их креативные таланты уже не требовались столь настоятельно. Филиппины были отвоёваны обратно. В огненном смерче рекламы генерал МакАртур брёл к берегу с трубкой из кукурузного початка в зубах; все камеры были устремлены на него, когда он провозгласил: «Я вернулся». Тем временем немцы готовили контрнаступление на своём западном фронте. На этом этапе Питер думал, что честных репортажей будет достаточно, но по каким-то – эстетическим? – причинам этого редко бывало достаточно; его начальник сектора зауряд-офицер Иниэс Данкен полагал, что это вызвано тем тоном, который задают привилегированные журналисты типа Дрю Пирсона и Уолтера Уинчелла. Питер знал (а Иниэс не знал) про очень привилегированные источники Эрнеста Кунео, тщательно просматриваемые Белым домом. 
До войны Иниэс был лектором в какой-то «Новой школе социальных исследований» в Нью-Йорке. Он публиковал статьи о философии в научных журналах. Увлекался также американской политической историей, что сближало его с Питером. Иниэс недавно развёлся и теперь встречался с детским психологом, практиковавшим в Манхэттене. Она была беременна, и он намеревался жениться на ней, когда уволится из армии.
А пока он, как и Питер, писал для «Американской идеи». Так как служащие военного ведомства подлежали строгой цензуре, они опасливо публиковались под псевдонимами. 
Иниэс постоянно курил, и его указательный и средний пальцы приобрели тёмно-жёлтый оттенок. Он непринуждённо покашливал от собственного дыма. – Первое исследование, которое я напишу, когда нас выпустят из Пентагона, будет про полную несостоятельность воздушной мощи. То, что мы толкаем публике, лишь вариация на тему синдрома Линдберга. Одинокий Орёл. Высоко в небе. Вдали от земли. Подвластен лишь силе притяжения, и сбрасывает бомбы обычно не по тем целям, тогда как реальные победы одерживаются, как всегда, на суше – пехотой, морской пехотой. Они, совместно с моряками, отвоёвывают тихоокеанские острова. Они освобождают Францию, занимают Италию, и всё это на суше – там, где умирают. В принципе, мы запускаем фейерверки. Отпугиваем злых духов. Как в китайский Новый год. И, конечно, убиваем гражданских. 
Питер и Иниэс работали в офисе за четырёх. Поскольку всемогущее штатное расписание так и не удосужилось предоставить им двух недостающих помощников, они справлялись с сочинением историй, которые затем направлялись наверх, энергичному полковнику, выдававшему их работу за свою, а он в свою очередь представлял их некоему конклаву кардиналов от разведки, с разрешения которого творения Питера и Иниэса превращались в мировые новости и важнейшие исторические источники.
Иниэс редко отходил от их офиса, зато Питеру ничто так не нравилось, как исследовать мили и мили дезинфицированных коридоров Пентагона, где, как говорили, если ходить долго и заходить далеко, то однажды встретишь самого себя, идущего навстречу; миленькое метафизическое упражнение по квантовой физике – предмету, о котором им недавно было таинственно велено побольше узнать. Иниэс думал, что это, вероятно, как-то связано с секретной бомбой, о которой много шептались и над которой работали с самого начала войны. – У Гитлера есть эта его «бомба последней минуты», так что нам теперь надо предъявить что-то еще более впечатляющее. – Иниэс скептически относился ко всякому «оружию судного дня». – Поздновато всё это. 
– Поздно или нет, а вот бомба Гитлера наносит большой ущерб. И это тоже воздушная мощь.
– Но не такая, как у нас. Как мы можем прославлять бомбу без пилота? Без героя? Забудь про это. – Иниэс открыл ящик стола, достал последний номер «Американской идеи». – Неплохо тут написано про послевоенный мир, если он будет.
Питер раздражённо сказал: – Лучше держи в ящике. Можем пойти под трибунал.
– За что? Мы секретов не разглашаем… 

– Но ставим под вопрос то, что разглашает наша контора. – Уже больше года журнал, печатавшийся на дрянной бумаге военного времени, понемногу набирал читателей. Ирена Блок финансировала его за то, что её представили Фредерике, а Билли Торн открыто значился издателем, при том, что был гражданским служащим военного министерства. По неведомым Питеру причинам разведка неофициально поддерживала Билли в издании «Американской идеи». Иниэс подозревал, что кое-кто в правительстве сознательно, тайно, поддерживает издание, резко критикующее правительственную политику в Европе.
Иниэс рассуждал по-иезуитски: – Если Билли дают деньги и действительно понимают, чем занимается журнал, то в разведку проникли какие-то непривычно умные люди. – Зазвонил телефон на столе Иниэса. Он весь обратился в слух. – Так точно, полковник. B-29? Так точно, сэр, видел. Никогда не видал такого громадного самолёта, это как… как небоскрёб, положенный на бок. – Иниэс бережливо записал собственную фразу. Голос полковника продолжал говорить, а Иниэс отвечал многочисленными «так точно». Потом положил трубку. – Им нужен большой материал про B-29. История про супер-самолёт для… чего?
– Для супер-оружия?
– Поверю, когда увижу. – Уже два года ходили дикие слухи об удивительной новой бомбе, способной гарантированно утопить один за другим острова Японской империи, но пока что эта бомба оставалась мифом. 
Остаток дня они занимались сочинением первого из серии рассказов про бомбардировщик B-29 и его легендарную дальность полёта, при которой можно, забыв о громадных расстояниях Тихого океана, наконец отомстить за Пёрл-Харбор.
Питер и Иниэс встретились с Дианой и Билли в «Летающем тигре», китайском ресторане, излюбленном теми военными, которым уютнее в офисах, чем в окопах или кабинах самолётов. Как всегда во время войны, женщин было втрое больше мужчин. Примерно так же в прошлом веке мужчин было гораздо больше женщин, когда мужчины, в основном неженатые, валили с востока на запад за калифорнийским золотом. Теперь же, в годы войны, шёл обратный поток предприимчивых молодых женщин из сёл и городков в столицу, в поисках любой работы. Тех, у кого не вышло, ждал миллион рабочих мест на фабриках менее шикарных городов.
Крепкий аромат благовонных китайских свечей в латунных подсвечниках смешивался с запахом пива и соевого соуса. Облака синего дыма от сигарет придавали обедающим в кабинках туманно-адский вид.
Сразу за столом Питера на прилавке стоял радиоприёмник. Хотя шли президентские выборы, мало кто в «Летающем тигре» обращал какое-то внимание на предсказуемые результаты. Все знали, что измождённый старый мудрец не может проиграть. Разве он не всегда был президентом? Это было просто в порядке вещей. 
Питер заказал обед.
– ФДР побеждает с большим отрывом, чем в прошлый раз. – Голос Билли был резкий, авторитетный. – Такие новости у нас в конторе.
– А что у тебя за контора? – мягко спросил Иниэс. – Если это не военная тайна.
И где она?
– Мы и там и там, повсюду. Ничего особо сенсационного. Мы больше по информации. Невоенной. Во всяком случае, что касается меня. Экономические доклады. Очень полезно для «Американской идеи». 
– Их даже не тревожит, что Билли был когда-то коммунистом, – умильно сказала Диана, к восторгу Питера, который постоянно искал доказательств спокойной нелюбви Дианы к мужу, за которого она так бездумно вышла. 
– Я и получил это место потому, что когда-то был коммунистом. Фактически наша контора это какой-то коминтерн из бывших красных. Начальник тоже очень хорошего мнения о журнале. Конечно, я только гражданский служащий.
Я не подлежу кодексу военнослужащего. 

– Мы когда-нибудь узнаем, кто твой начальник? – Питер подозревал, что это кто-то в верхушке Управления стратегических служб, детища некоего Дикого Билла Донована, нью-йоркского юриста, политика, авантюриста, создавшего для президента международную шпионскую службу. Насколько Питеру было известно, генерал Донован проводил большую часть времени в Европе, а основные сотрудники, как рассказывали фантазёры, прятались за Аквариумом в подвале Коммерс-билдинга. Но в аквариуме ли сидел начальник Билли или в другом месте, он, по-видимому, был и терпелив, и цивилизован, судя по намёкам, часто довольно толстым, которые Билли ронял время от времени. – Вы удивились бы, если бы узнали, кто он. – Один глаз Билли был искренний, карий; другой голубой, лживый. Он мигнул карим глазом в сторону Питера, который, как всегда, не мог понять, можно ли верить любому из его глаз.
– Я удивился бы, – сказал Питер, – если бы когда-нибудь о нём слышал. В конце концов, нам не положено знать, кто шпион, а кто нет.
– В сущности, он не шпион. Он аналитик разведданных. 
– И что же нынче анализируется? – Иниэс налил в бокал китайского пива.
– Не могу сказать.
– Почему не можешь? – пробормотала Диана. – Рано или поздно всегда говоришь. 
– Оперативные легенды. – Но Билли явно был задет бесцеремонностью Дианы. Этот брак – ненадолго, радостно заключил Питер. – Я расскажу вам, что беспокоит начальника. И что должно бы и нас беспокоить. В ноябре прошлого года наше военное производство было на максимуме. А в прошлом месяце начало падать. Во время последнего немецкого наступления у нас настолько не хватало боеприпасов, что Гитлер чуть не отбросил нас за Рейн. – Билли зажмурил оба глаза. – Что-то пошло не так. Мы выпускаем недостаточно военной продукции. Но мы и холодильников выпускаем недостаточно!
 Это привлекло внимание Иниэса. – Так мы еще не начали переходить к мирному времени?
– Нет, – ответил Билли.
Напротив них группа китайских солдат-националистов пела фальшивыми фальцетами «Лили Марлен», любимую песню немецкой армии. 
– По какой-то причине Пентагон прилагает все усилия, чтобы мы постоянно находились в военном положении, причем…
– И с кем будет война?
Билли пожал плечами. – Это не секрет. Много вояк хочет полномасштабной войны с Россией, как только избавимся от Гитлера.
Питер и Иниэс обменялись взглядами. Дня не проходило, чтобы кто-нибудь в Пентагоне не сказал: жаль, что мы не на стороне Гитлера против настоящего врага, Сталина. Когда кого-нибудь из этих геополитиков просили высказаться поподробнее, он неизменно отвечал, что Франклин и Элеонора Рузвельты -–пара коммунистов, затянувших нас в мировую войну не на той стороне. Питер постоянно поражался дерзости, с которой некоторые офицеры выражали своё мнение. Хотя Иниэс никого из них не принимал всерьез, Питер был достаточно встревожен, чтобы предполагать, что, вероятно, лучшим способом избежать возможного военного переворота было бы увольнение всех, как только война будет выиграна. Просто распустить всех по домам. 
– Не думаю, – мягко сказала Диана, – что американский народ готов к еще одной мировой войне. 
– Но возможно, он не готов и для мира. – Билли раскрыл печенье с предсказанием; прочитал предсказание; нахмурился, разорвал в клочки. – На военной службе четырнадцать миллионов человек. Впервые в истории у нас полная занятость. Но если мы просто остановимся и распустим всех по домам… не вернётся ли Депрессия? Вот что пугает Администрацию. 
– Ты действительно думаешь, что всё идёт так быстро? – Иниэс не был убеждён. – Чутьё мне говорит, что нас ждёт много всяких сюрпризов.
Диана тут же подбросила сюрприз: – Как говорит отец, губернатор Дьюи знает всё, что на самом деле произошло в Пёрл-Харборе. 

– Почему же он этим не воспользовался? – Иниэс еще не привык к византийским методам, которыми Вашингтон тщательно насаждал, поддерживал и собирал слухи в любое время года. 
– Потому что генерал Маршалл уговорил Дьюи. – Со временем Питер всё больше и больше поддерживал Рузвельта, несмотря на вдохновенную и вдохновляющую ложь президента; а Диана, из любви к отцу, становилась всё более и более нетерпимой к самовластным, императорским замашкам ФДР. 
Питер обратился к Иниэсу, единственному непосвящённому за столом: – Я знаю, как трудно поверить в то, чтобы столь праведный хороший солдат, как Маршалл, убеждал Дьюи лгать про известное лишь немногим из нас – про то, что фактически произошло, и что хуже, не произошло в то воскресное декабрьское утро, причем мы безропотно живём с этим позором, но как есть время жить в позоре, так наступает и время покрывать грехи…
– Отец говорит, что Маршалл пошёл к Дьюи только по собственной воле, и предупредил его, что вся эта история расколет страну пополам, и в таком случае Дьюи, а не ФДР, окажется подлецом. 
– За то, что сказал правду? – Иниэс был искренне удивлён. – И Дьюи пошёл на попятный?
– Конечно. – Диана говорила будничным тоном. – В разгар страшной войны, которую мы выигрываем, оппоненту президента не пристало обвинять его в гибели сотен тысяч людей из-за… смертельной провокации.
 – Никто не срывает Звёздно-полосатый флаг при первых проблесках зари. – Сейчас до Питера дошёл настоящий мотив Маршалла. – Маршалл – это тот, кому все доверяют. Если бы Дьюи разгласил, что Маршалл играл активную роль в японском нападении, – что он знал про неминуемое нападение, но отказался поднять тревогу в Пёрл-Харборе – то генерал Маршалл занял бы в нашей истории место рядом с Бенедиктом Арнольдом. 
– И ФДР тоже, – сказал Билли, который, как с удовольствием отметил Питер, не вполне уловил тонкость игры. 
– Нет, – твёрдо отвечал Питер. – «Ловкий плут» всегда выпутается из неприятностей вроде этой. Дьюи и его правда ничего не поделают против такого сверхчеловеческого искусства. Если бы Дьюи отважился напасть, это благородному Маршаллу пришлось бы броситься на свой меч. – Питер повернулся к Диане. – Так что Маршалл, как патриот, отговорил патриота Дьюи от выполнения его патриотического долга. 
Диана кивнула. – И отец так считает. Но как можно удостовериться?..
– Сегодня вечером ФДР избирают на четвёртый срок, не так ли? А завтра Дьюи вернётся к своей прибыльной нью-йоркской практике. Каких еще доказательств нужно?
Теперь китайские националисты немузыкально пели «Бесаме мучо», по-прежнему фальцетами в разной степени, притом с настоящим мексиканским акцентом. Под горячие аплодисменты в адрес китайских союзников Питер и Диана ушли, за ними Билли и Иниэс. Радио с прилавка продолжало сообщать результаты выборов, но никто не слушал. Воображение Питера сильно прыгнуло, и он подумал: Скоро, скоро мы окажемся в пост-рузвельтовском мире. И всё же старика признали годным еще как минимум еще на четыре года. 

В субботу 20 января 1945 года Кэролайн вошла в Белый дом. Никем не сопровождаемая, она прошла вверх по лестнице в кабинет, где собирались приглашённые на инаугурацию. Впервые со времени основания республики не было ни парада, ни какого-либо празднования, а просто пятитысячная публика выступала в роли древнегреческого хора, стоя в леденящей слякоти Южной лужайки и подняв глаза к Южному портику, где президент принесёт должностную присягу.
Кэролайн была лично знакома с очень немногими из гостей, но почти все лица были узнаваемы. Это были уже исторические деятели Нового курса: члены Кабинета, руководители разных бюро, судьи Верховного суда, а также деятели конгресса, среди которых республиканец Ванденберг занимал своё обычное, и значительное, место. Очевидно, Рузвельт не собирался повторять ошибку Вильсона – игнорировать оппозиционную партию, когда предстояло создание всемирной организации во имя мира. 
Много было тут и детей, и персонажей непривычного вида, которые могли быть только эксцентричными родственниками Рузвельтов (и Делано). Лора с высоко поднятой синей головой плыла к Кэролайн, и по обыкновению, что-то говорила. – …И вот наконец война объявлена! Ты читала газеты?
– Какая «наконец война»?
– Между миссис Незбитт и Франклином. Он торжественно поклялся, что если будет переизбран, то наконец уволит миссис Незбитт. Да вот посмотри! 
Лора показала Кэролайн номер газеты Сисси. Заголовки жирным шрифтом: «Миссис Незбитт отвергает ультимативное требование президента подать на инаугурацию курицу по-королевски». «Нельзя в январе подать такое горячее блюдо двум тысячам человек, - говорит миссис Незбитт. – Получит куриный салат».
Кэролайн посочувствовала. – Он когда-нибудь сможет от неё избавиться? 
– Для этого сначала придётся развестись с Элеонорой. Да неважно, те гости Белого дома, которые что-то значат, уже по опыту знают, что надо покушать, прежде чем приходить сюда на обед. Ты в последнее время видела Франклина? 
Кэролайн покачала головой. – Он всё как-то занят. И я занята. Заканчиваю с делами здесь.
Лора нашла где-то бокал сладкого калифорнийского сотерна, «фирменного» вина Рузвельтов. К ужасу Кэролайн, она бросила в вино две таблетки сахарина и ждала, пока они растворятся. – Мне в общем неважно, как он выглядит. – Лора отхлебнула своё креплёное вино. – Слишком он тощий. Правда, как скелет. Стоять рядом с ним и Гарри Гопкинсом – всё равно что в больничной палате. – Лора перешла к группе родственников, собравшихся у камина. 
Кэролайн села рядом с Гопкинсом на диван возле дверей. – А где твоя жена? 
– Общается с Рузвельтами. Нынче семейный день.
У Гопкинса было такое белое лицо, что его глаза казались чёрными. – Скоро поедем путешествовать.
– Говорят, уже завтра. Вдвоём?
Гопкинс не ответил. – Он по-прежнему настаивает на безоговорочной капитуляции.
– Разве это не затянет войну?
Гопкинс пожал плечами. – Для безоговорочной капитуляции всегда предусмотрены специальные оговорки. Как бы там ни было, звучит приятно, чувствуется завершение. И, конечно, именно на ней настаивали Линкольн и генерал Грант в Гражданскую войну. Почему мы тебя не видим?
– Вы семейная пара. Семья. В Джорджтауне. А я всего лишь вдова. И не такая уж весёлая. 
– Когда я вернусь, постарайся заехать…
– В Джорджтаун? – Поскольку у Кэролайн и жены Гарри Луизы не было ничего общего, кроме Гарри, и так как оказалось, что его слишком много для одной или для другой из них, Кэролайн благонравно оставила поле битвы супруге.
– Конечно, не в Джорджтаун. – Гарри язвительно улыбнулся. – Я имел в виду – здесь, в Белом доме. Никогда не видел Хозяина таким одиноким. Элеонора в разъездах. Мисси умерла. А я здесь почти уже не бываю. 
– Здоровье?
Гопкинс помахал друзьям в другом конце зала. Сейчас Кэролайн потеряет его, им завладеет светское общество. – Отчасти здоровье. Отчасти усталость. На меня смотрят с подозрением. Слишком многие считают меня про-британским. Про-русским. Про-коммунистическим… 
– И это действует президенту на нервы? 
– По нему трудно сказать. Он так часто должен иметь дело с видимостью вещей, что никогда не ясно, что действительно важно для него, а что как бы важно.

– Конечно, это всё одно и то же! Ради президента ты должен показывать вид, что у тебя со Сталиным взаимопонимание, но это значит, что ты и реально должен дружить с ним – как я думаю.
К ним подошёл гномоподобный, острый на язык министр внутренних дел Гарольд Икес. Небрежно поздоровавшись с Кэролайн, он спросил: – И что за речь ты ему написал? 
Гопкинс покачал головой. – Ко мне не обратились. Этим занимался Сэм. Речь будет короткая. Это всё, что я знаю. Короткая потому, что он хочет всё это время стоять.
– О Господи! – Икес выглядел озабоченным. – Я думал, он больше не может стоять на этих скобах.
Икес подозрительно глянул но Кэролайн, которая сказала: – Я тоже собрат-конспиратор.
На другом конце зала Элеонора стояла в группе приятельниц; увидев Кэролайн, она просияла и помахала ей рукой. Кэролайн подошла. 
– Ты здесь, чтобы подбодрить нас в этот сумрачный день! – Они обнялись. – Когда у Франклина спросили, почему он не хочет парада, он сказал: «В городе не осталось никого, кто мог бы маршировать». Боюсь, что будет очень уныло.
– Уверена, что президент оживит обстановку!
Улыбка не сходила с лица Элеоноры, а глаза не переставая наблюдали за гостями. Затем подошёл кто-то знакомый. Это был сосед Кэролайн по отелю «Уордмен-Парк», уходящий вице-президент Генри Уоллес, высокий, чем-то напоминающий Линкольна; им пожертвовали ради южных консерваторов в партии.
– Дорогой Генри! – сказала Элеонора; было известно, что она искренне восхищается этой мистически настроенной, как говорили, несомненно умной личностью, и по мнению Кэролайн такой чужой в американской политической жизни. Кэролайн спросила про его черную собаку, которую она часто встречала в лифте. 
– Он не любит, когда холодно. Я пытаюсь изобрести для него какие-нибудь тапки. Экспериментирую с резиной – от внутренней камеры шины. Но пока что они всё соскальзывают. – Мне только что сказали, что я должен привести к присяге нового вице-президента.
Элеонора хихикнула. – Есть у тебя пастырские наклонности, Генри. И подумай, какой хороший почин это будет для мистера Трумэна. О! – Она посмотрела в сторону камина, где незаметно стоял маленький, седой, в толстых очках сенатор Трумэн со своей очень полной супругой. – Вот он. Вот они. Надо поздороваться. Не думаю, чтобы они бывали здесь раньше когда-нибудь. – Она направилась к камину. 
Кэролайн спросила: – Вы теперь уедете из «Уордмен-Парка»?
Уоллес покачал головой. – Нет. Предполагается, что я останусь. В Кабинете. Во всяком случае, президент так говорит. Иногда он склонен к неопределённости.
Сейчас гостей непреклонно направляли к холодному Южному портику.
Кэролайн задержалась у самых дверей; рядом с ней стоял старший сын президента Джимми, высокий, лысеющий мужчина в военной форме. – Мы почти готовы помогать папе, – сказал он. Они с Кэролайн были старые знакомые.
Кэролайн была готова к пустому разговору с Джимми Рузвельтом, но, к её удивлению, у него нашлось много что сказать, пока они наблюдали за закрытой дверью из спальни президента и Овальным кабинетом. – Когда эта война закончится, будет кошмар. На нашей ответственности окажутся миллионы сельских парней, которые не научились делать ничего, только убивать людей. 
– Ведь так бывает – было – после каждой войны? 
– Но не в таком масштабе. Так или иначе, смотрите, что было в прошлый раз. Когда по ветеранам ударила Депрессия, они пошли маршем на Вашингтон, и генерал МакАртур стрелял по ним. Папа еще говорит, что после Гражданской войны было еще хуже – тогда в стране было полно всех этих людей без работы, ездивших по железным дорогам… их называли «бродяги». Ну, а сейчас у нас на руках может оказаться миллионы таких бродяг. И я знаю этих ребят. Я с ними служил. Я знаю, что, если мы не найдём для них какое-нибудь занятие, целый ад разверзнется. 
В дверях спальни тихо появился слуга. Он медленно вытолкнул кресло с президентом в кабинет, сейчас пустой. Рузвельт был одет в лёгкий костюм, без пальто. Очертания его тяжелых металлических ортопедических скоб были видны за тонкой тканью брюк. За этот год, что Кэролайн не видела его, он потерял в весе, и воротник рубашки был широк для него. Что самое тревожное, голова наклонилась так, что подбородок упирался в грудь, как если бы он был без сознания. 
Джимми услышал внезапный вздох Кэролайн. – Не беспокойтесь, – сказал он. – Старый боевой конь готов к службе. – В одном ярде от Кэролайн огромная голова медленно поднялась, увидев её, взгляд сосредоточился. Включилась синегубая улыбка. – Кэролайн! – Голос звучал сильно. 

– Мистер президент! – Кэролайн пожала его руку, а потом, к своему удивлению, сделала полный придворный книксен. 
– Браво! – произнёс он. – Такой книксен ты делала перед Королевой Елизаветой в «Марии Стюарт». Но всё же ты мне больше нравишься в «Гуннах из ада».
– Я никогда не выглядела благороднее, это действительно.
Когда Кэролайн увидела, что слуга и сын готовятся поднять президента из кресла, она собралась было улизнуть в дверь, но ФДР сказал: – Останься. Чем вас больше, тем веселее. Собственно, так как я намерен ходить, мне потребуется как можно больше антуража для прикрытия. Так что будь рядом, сбоку, рядом с Джимми. 
Оба мужчины подняли президента на воздух примерно на фут; затем, мёртвым грузом, он бухнулся обратно в кресло. 
Кэролайн потянулась за графином виски, налила полстакана. Президент взял стакан дрожащей рукой и выпил содержимое, как воду. Краска вернулась на его лицо. – Говорите что хотите про новые методы в медицине, но старые всё равно лучше. А вот Элеонора всё время жалуется, что мне вредно ночью не спать, а пить с Уинстоном. В конце концов мне пришлось ей сказать: «Проблема пьянства существует с твоей стороны семьи, дорогая, не с моей». 
Двое мужчин еще раз очень осторожно потянули президента вверх; слуга закрепил скобы. ФДР встал, несколько секунд покачивался. Затем сказал: – В моём конце моё начало. – Он улыбнулся Кэролайн. – Я всё еще помню твои последние слова. 
На этот раз с помощью агента Секретной службы президент передвинул сначала одну ногу, потом другую, назад и вперёд от бедра к скобе, словно какая-то абсурдная кукла. 
Когда они появились в портике, оркестр заиграл «Слава нашему вождю»; толпа на лужайке внизу зааплодировала. Кэролайн была возле президента, который не столько стоял на скобах, сколько удерживался с посторонней помощью во всё время, пока продолжались национальный гимн, молитва, приведение к присяге вице-президента. Затем верховный судья Соединенных штатов, с Библией в руке, отступил за трибуну, за которую сейчас держался президент, и тогда, на виду у толпы и кинокамер, Франклин Делано Рузвельт в четвёртый раз поклялся сохранять, оберегать и защищать конституцию Соединенных штатов, «и да поможет мне Бог».
Короткая речь лежала на трибуне перед ним. Голос вначале звучал неуверенно, потом стал отчётливее; он держался прямо с помощью рук, никогда не отличавшихся твёрдостью. Кэролайн вспомнила папу римского, обращавшегося к городу – Риму – и всему внешнему миру. Ad urbe et orbi, граду и миру. «Не всё у нас будет идти гладко», предупреждал он. Листки зашуршали, задевая за микрофон; он отодвинулся. – Надо помнить ту важную истину, что путь цивилизации всегда стремится вверх... – Это могло быть истиной в мире Дарвина, но в этом вопросе Кэролайн была агностиком. Он признал, что «наша собственная Конституция 1787 года – несовершенный документ; она еще не доведена до совершенства. Но она заложила прочную основу…». Казалось, весь мир объят холодной неподвижностью; звучал только его голос, тонко намекнувший на предстоящую задачу: – В одиночку мы не сможем жить в мире… наше благосостояние зависит от благосостояния других, далёких от нас стран…
Кэролайн услышала, как стоявшая за ней женщина тихо всхлипывает. Кто? Почему? – Мы научились быть гражданами мира, членами сообщества народов… – Он процитировал Эмерсона: – «Иметь друга можно, только самому став другом». – Как странно, подумала Кэролайн, что новый хозяин Земли, который сам никогда никому не мог стать другом, теперь предлагает свей стране стать – или казаться – другом всем и каждому.
По окончании раздался взрыв аплодисментов с Южной лужайки; бурные рукоплескания от стоящих в портике. Кэролайн и Джимми одновременно сомкнулись, как две половины занавески, чтобы скрыть президента от толпы. Когда слуга увидел, что они не на виду, он расцепил скобы, и президент упал в своё кресло.
Кэролайн повернулась туда, откуда слышались всхлипывания. Вдова Вудро Вильсона стояла вся в чёрном, второй раз в жизни увидевшая коня бледного – знак смерти королей. Кэролайн перекрестилась; поёжилась от холода.