Первое, что увидела Кэролайн, войдя больничную палату – небольшой яркий Ренуар на подставке. Картинка стояла на столике возле железной больничной койки, где лежал Гарри Гопкинс, скрюченный почти до сидячего положения. Глаза были ясные, как всегда, но лицо втянулось в череп. Она неуклюже обняла его. В комнате пахло дезинфицирующим средством и хризантемами; эти цветы никакой европеец не поставит в комнату больного, так как считается, что это цветы для покойников и уместны только на похоронах.
− Ренуар! – Она показала на картину, словно сдавая экзамен. – Ты теперь коллекционируешь искусство…
− Всего лишь взял напрокат. Впервые в жизни рассматриваю картины. 
− Когда выберешься отсюда, и погода станет получше, приезжай во Францию. Мои картины сохранились в целости, во всяком случае так мне говорят. – Она села в кресло; картина была между ними. 
− Если выберусь. Я снова на пороге смерти, как мне говорят. 
− Должно быть, очень приятное место… Сколько это уже длится? Десять лет ожидания у знакомой двери? 
− Последняя поездка в Москву наконец добила меня. Ты видела Элеонору?
− Только раз с тех пор, как президент умер. Она занята в ООН. Что-то по гуманитарным вопросам. Трумэн хорошо сделал, что поручил ей работу. 
Гопкинс закрыл глаза, вздохнул; потом перестал дышать. На секунду Кэролайн показалось, что она присутствует при кончине. Но, с закрытыми глазами, он заговорил – из-за смертного порога? – Отношения наши расстроились, как ты знаешь.
− Я не знала. Я не знаю. – Кэролайн не могла представить себе, что столь великое сотрудничество когда-нибудь развалится. 
− Началось, когда я женился. Или как раз перед тем, как я женился на Луизе. Элеонора обвинила меня в том, что я трачу всё своё время с президентом – на войну – и забываю про то, что действительно важно, про Новый курс. 
− Сначала – главное… 
− Таков был мой ответ. Она была… трудно поверить, но она устроила истерику. Говорила, что я только притворялся её лучшим другом, чтобы быть поближе к президенту, и добившись этого, я забросил и её и нашу совместную работу и виделся только с ним, что верно до какой-то степени, но у него больше никого не было, и в конечном счёте и у меня.
− Ей бы следовало это понять. – Кэролайн хорошо знала, что, когда речь о любви – что бы ни называть любовью в этом случае, − никто не бывает вполне нормальным, не говоря уже о рассудительности.
− Я думал, ей нравится Луиза. «Я так рада, что ты наконец женился. Кто-то будет за тобой ухаживать». – Он открыл глаза, но смотрел не на Кэролайн, а на Ренуара. Он улыбнулся – с удовольствием, как она надеялась. – Потом мы совершили ошибку, оставшись в Белом доме. Элеонора почти всё время была в разъездах, и шутки Хозяина про её вечное шатание вдруг прекратились. Плохой признак. И он снова начал встречаться с Люси Мерсер. Ты знаешь, про кого я?
− Да. Можно сказать, шаг вперёд по сравнению со снежной королевой из страны северного сияния. 
Гопкинс усмехнулся. – Как все вы, девицы, ополчились на Её Нордическое Величество! Но Бог с ним… Вот был обед в Белом доме для кое-кого из Элеонориных неудачников. Но Элеонора была в то утро в Нью-Йорке, и служители не знали, как рассаживать гостей, так что этим занялась Луиза. Потом приехала Элеонора, как раз перед гостями. Накинулась на Луизу: зачем вмешивается! Пересадила гостей, а мы с Луизой тем временем договорились о переезде в Джорджтаун.
− Она просто ревнует? 
− К Луизе?
− Тебя. – Кэролайн вспомнила признание, которое сделала ей Элеонора. – Ревнует всех, кого любит, или так мне она сказала однажды. Удивляюсь, что тебе это не приходило в голову. 
− Как мне такое могло прийти? Никогда не рассчитывал на чью-то ко мне любовь, поэтому-то всегда оказывался настолько полезным…
− Для тех, кто всегда так сильно тебя любил. По крайней мере, для Рузвельтов. 
Наступила долгая пауза. Выпученные глаза почти заполняли тёмные глазные впадины. – Я рад, что ты пришла. Вообще, если бы не хлопоты, связанные с умиранием, мне было бы до смерти скучно. И вот я опять в Нью-Йорке, встречаюсь с теми же социальными работниками и профсоюзниками, от которых я убежал тридцать лет назад. Полный круг. − Он вздохнул. – Из полных кругов получаются нули, так ведь? А ноль – это ничто.

Кэролайн положила руки на его холодную, костлявую ладонь и повернула разговор в сторону от тёмных вод, где подстерегали чудовища. – Ты часто видишь Трумэна? 
Гопкинс пожал плечами. – Милый человечек. Играет не в своей лиге. Я хотел Уоллеса или Дугласа, но надо было переизбрать Хозяина, а Трумэн устраивал демократов старого закала. 
− Рузвельт, конечно, знал, что подбирает следующего президента.
− Никто не верит, что он действительно умирает. О, вы допускаете такую возможность, пока живы, и живёте с этим, пока не помрёте, потому что ожидание, на самом деле, уже не ваша проблема. Но я думаю, что Хозяин мог бы и преподать ему курс иностранных дел. Гарри ничего не знает. Совсем ничего. Он не знал про атомную бомбу до того самого дня, когда стал президентом
− Ты думаешь, Франклин применил бы её, как Трумэн? 
Гопкинс пожал плечами. – Кто знает? Вероятно, нет. В конце концов, японцы готовы были капитулировать – безоговорочно. Конечно, Хозяин работал над специальной оговоркой к их безоговорочной капитуляции. Он намеревался сохранить императора, чтобы стабилизировать страну. 
− Левая рука никогда не ведает, что делает правая.
− Он был мастер своего дела. Гарри путаник. Генри Уоллес говорит, что Гарри согласится с вами еще до того, как вы выскажетесь. Потом он пойдёт всем рассказывать, как он вас отчитал. Сейчас похоже на то, что он собирается отчитать Сталина. Это плохая новость. Хозяин всегда старался обращаться со Сталиным, как подобает. Как с главой второй великой мировой державы. Вот почему Сталин доверял ему, насколько русские вообще способны кому-то доверять. А тут Гарри едет в Потсдам и начинает отрекаться от всех соглашений, которые мы заключили в Ялте. И всё потому, что у него есть атомная бомба, а у них нет. Так что нам предстоит очень дорогостоящая гонка вооружений и неприятности повсюду. 
В комнату вошла медсестра с кипой газет. – Миссис Гопкинс наказала мне не давать вам сегодня читать газеты… 
− А вы её не послушались! Вот хорошая девочка. 
− О Господи, − сказала медсестра и вышла из комнаты. 
− Что это тебе не следует читать? 
Гопкинс показал номер «Нью-Йорк таймс». Кэролайн прочитала заголовок: «Расследование Пёрл-Харбора». 
− Снова «огонь и дым»?
Гопкинс хмыкнул, глянул на первую страницу. – Конгресс этим занимается с ноября. Я вызвался дать показания. Но… − Он показал, не совсем кстати, на Ренуара. – Доктора не разрешают даже вставать, не то что куда-то выходить.
− Мы об этом пишем в «Трибьюн». 
− Знаю. – Он поднял номер «Трибьюн». – Жаль, что многие из нас не смогут изложить дело с нашей стороны. Хозяин умер…
− И Грейс Талли не передаст архивы. 
− С чего бы ей? Нокс тоже умер. Стимсон болен. А я доживаю своё в Мемориальной больнице.
− Стимсон отказался подвергаться перекрёстному допросу. 
− К счастью, он родился со старческим слабоумием. 
− Чего ему бояться? Там три демократа, которые скажут, что нападение было полностью неожиданным, и два несогласных республиканца.
− Вот преимущество нашего контроля над конгрессом. – Он уронил газеты. – Единственная проблема может возникнуть из-за какого-нибудь уклониста в нашей собственной партии.  
− Почему просто не сказать правду? – Кэролайн сначала не хотела говорить так резко. 
− По-моему, мы и сказали, более или менее. Хозяин виновен только в одном. Он всё говорил, что первый удар должны нанести они. Таков был его приказ, потому что он знал: если мы ударим первые, наши изоляционисты скажут, что он начал войну. Поэтому, несмотря на всё, что мы знали про их планы, он сдерживался, ждал, ждал, пока… − Гопкинс задыхался.
− Я уверена, что это правда. Но есть и другие правды, разве нет?
− Имеет значение только одна правда – что мы выиграли войну. Если мы выиграем мир, что бы сие ни значило, у нас будут на руках все карты, включая атомную, и всем будет неважно, почему генералу Маршаллу потребовалось пятнадцать часов, чтобы предупредить командование на Гавайях. Всё равно этот генерал – святой в защитной форме, как пишет «Трибьюн». 

− Это Блез написал. Но почему же Маршалл ждал так долго? И потом, почему он предупредил по коммерческому «Вестерн Юнион», а не по телефону с шифратором? 
− Не было гвоздя, подкова потерялась… − Настроение у Гопкинса вдруг улучшилось. – Впрочем, Маршалл не любит политику. Так что ему не надо будет беспокоиться о том, что скажут люди, когда он не будет баллотироваться в президенты в 48-м году.
− Кто будет баллотироваться?
− Гарри, если сможет справиться в ближайшую пару лет. Если нет, то Айк. Он республиканец, между прочим. Он сказал мне, что голосовал против Рузвельта первые три раза, но... – Гопкинс закрыл глаза; потом собрался с силами. Всё еще с закрытыми глазами, он сказал: − Смешно получилось. Когда я в этот раз вернулся из Москвы, я, как всегда, доложил президенту. Я сказал, что Сталин настроен дружелюбно – так оно и было. Трумэн, конечно, отнёсся подозрительно. Он видится только с ястребами вроде Ачесона и Маршалла. Особенно с Ачесоном, который рвётся начать войну как можно скорее. Тогда я сказал: «Мистер президент, вы должны научиться смотреть на вещи с противоположной точки зрения». Трумэн встал, взял меня за руку и сказал: «Я хочу поблагодарить вас, Гарри, за всё, что вы делали для меня и для страны столь долгое время». – Голос его дрогнул. – Мне пришлось выйти в ту комнатку возле кабинета, чтобы собраться. Когда я вернулся, он спросил: «Что случилось?» И я сказал: «За все эти годы ни один президент Соединенных Штатов ни разу не сказал мне «спасибо». – Гопкинс открыл покрасневшие глаза, наполненные слезами. 
− Кэролайн! – В дверях стояла симпатичная Луиза Гопкинс. 
− Гарри, дорогой… − Кэролайн похлопала Гопкинса по руке и повернулась, чтобы поздороваться с миссис Гопкинс. – Надеюсь, я не утомила его. Мы говорили о расследовании Пёрл-Харбора.
Миссис Гопкинс нахмурилась. – Это может повысить его кровяное давление. 
− Хорошо было бы, у меня ведь нет никакого давления. – Гопкинс весело помахал рукой Кэролайн. – Помнишь, что сказал Гарри Трумэн: «В том, что произошло в Пёрл-Харборе, страна так же виновата, как и любой её гражданин».
− Это ты написал для него?
− Не задавай вопросов, и мне не придётся врать.
Миссис Гопкинс свирепо смотрела на Кэролайн, которая улыбнулась – сочувственно, как она надеялась – и ушла. Только в коридоре, идя вслед за чьим-то анестезированным телом на каталке, она задумалась о том, каким же образом американский народ, в своём тщательно оберегаемом невежестве, мог бы быть повинен в нападении, спровоцированным его правящим классом, чье первой заповедью было – никогда не сообщать ему что-либо, связанное с его благополучием.

Питера и Иниэса Данкена встретил у дверей Джеймс Бёрден Дэй, больше чем когда-либо похожий на ветхозаветного пророка, если не считать его всё еще обаятельной улыбки общественного деятеля. 
− Вы всё-таки смогли приехать, − сказал он. – Рад, что нашли время. – Он провёл их в зимний сад. В упавших на пол виноградинах с прилегающей аркады уже начиналось брожение.
− Здесь пахнет как на пивоварне. Китти волнуется из-за птиц, они клюют виноградины. Похоже, они всё время пьяные. 
Они уселись. Им открывался вид на сенаторский сад в октябрьском освещении, с ярко-красными и жёлтыми листьями.
Питер счёл себя обязанным что-то сказать про Клея. – Кажется, у него хороший почин в этом году, который явно будет республиканским.
Бёрден кивнул. – Я на две недели еду в турне по штату. Это может принести ему какую-то пользу. – Питер подумал: Что же в Клее такое, что он для всех становится идеальным сыном, или, говоря по-другому и про самого себя, почему он-то – ничей сын? В его жизни никогда не было отцовской фигуры, начиная с Блеза. Когда он высказал это Диане, она ответила со своей характерной кривой усмешкой: «Возможно, ты вроде Наполеона. Когда его спросили, не происходит ли он от знатной флорентийской фамилии Буонапарте, он отвечал: ‘Я не потомок. Я предок’».
− Я прилежно читаю ваш журнал, − сказал Бёрден. − Вы всегда выкладываете что-нибудь, что никто другой не осмеливается печатать.
− Во многих местах мы не слишком популярны. – Иниэс Данкен открывал свой портфель.
− Полагаю, это добрый знак. У нас нынче развелось слишком много секретов.
Жар бросился Питеру в лицо. Один из секретов – если верить слухам – заключался в том, что Бёрден Дэй мог принять взятку от некоей нефтяной компании. «Оставим это Дрю Пирсону», сказал он Иниэсу. «Диане не говори». 
− Вы говорите, сэр, что у вас есть новые материалы о том, что произошло в Пёрл-Харборе? – Иниэс вынул из портфеля кипу бумаг. 
Бёрден кивнул. – Нам следовало бы начать собственное сенатское расследование на следующий день после Пёрл-Харбора, но ФДР опередил нас, учредив свою следственную комиссию со всем её очковтирательством. 
Иниэс тщательно разложил документы на кофейном столике, рядышком, на одинаковом расстоянии друг от друга; прямо как потонувшие корабли, стоявшие в ряд на причале Пёрл-Харбора, мрачно подумал Питер. – У него – или, точнее, у них, было достаточно времени, чтобы схоронить улики. – Иниэс похлопал по папке. – Одному контр-адмиралу по имени Ли Нойес велели спрятать или уничтожить все перехваты зашифрованных японских дипломатических и военных сообщений. Предположительно, мы не хотели, чтобы противник узнал о том, что мы взломали его шифры. Но моя теория, насколько я знаю наше правительство, состоит в том, что противнику заведомо известны все наши тайны – например, создание ядерной бомбы – а вот американский народ надо держать в неведении. 
Иниэс взял в руки другой документ. – Как только Япония капитулировала, сенат совершенно правомерно начал нынешнее расследование. Вот это, − Иниэс показал несколько замусленную копию, − приказ адмирала Кинга, по которому каждый документ по этому делу становится «совершенно секретным» и, следовательно, недоступным для сената. Любому военному моряку, раскрывающему любой из миллиона «совершенных секретов», грозит тюремное заключение, утрата ветеранских льгот и так далее. Они должны соблюдать, предположительно до самой смерти, присягу о секретности, которую все они обязаны приносить. 
− Но объединенному комитету уже предъявлялись всевозможные перехваты японских шифрованных сообщений.
Иниэс снял запотевшие очки и надел другие, с еще более толстыми стёклами. – Комитету предъявили расшифровки так называемого Пурпурного шифра. Это был дипломатический шифр, принятый для общения между Токио и его посольствами в Вашингтоне, Лондоне и так далее.
− Так вот что имел в виду Оуэн! – Бёрден выпрямился в кресле.
− Сэр? – Иниэс был очень похож на студента выпускного курса, сдающего устный экзамен. 

− Сенатор Оуэн Брустер – республиканец, но мой единственный друг в комитете – сказал мне, что военное министерство не желает предъявлять ничего, связанного с Пёрл-Харбором или с теми… теми… 
− Перехватами от японского флота, когда они готовились к войне. Да. Большая их часть уничтожена или спрятана. 
− Как нам добраться до того, что еще цело? 
− Сэр, я не законодательная власть республики. Это вы к ней принадлежите. Война окончена. Исполнительная власть не имеет права утаивать что-либо от законодательной. В конце концов, согласно конституции, вы финансировали войну. Если кто-то покрывает факты небрежности, то это ваш вопрос. Не говоря уже о политике провокаций. 
Бёрден кивнул. – Это ведь то, что мы и расследуем. Я слышал, что существует первоначальный план ВМФ, чтобы заставить Японию напасть на нас. 
− А затем обвинить в катастрофе начальников в Пёрл-Харборе, которых держали в полном неведении относительно вашингтонских игр. 
− Доказательства? 
− Их много. – Иниэс говорил усталым голосом; впрочем, Питер знал, что он работал с различными своими источниками уже больше года. Знаменитая «галерея шёпотов» Вашингтона всегда была полна слухов, чаще противоречивых, так как различные игроки хотели замаскировать сущность игр, которые они разыгрывали, но рано или поздно раскрывается всё, если знать, как собрать головоломку. 
− Есть косвенное доказательство – отрицательное доказательство: ВМФ закрыл доступ для всех, включая сенатора Брустера, ко всему, имеющему отношение к реальным событиям в Пёрл-Харборе. Всё запечатано, всё на замке до 1995 года, по приказу адмирала Нойеса. 
− Поздновато для Оуэна и меня!
− Поздновато, − сказал Питер, − для того, чтобы правда принесла нам свободу. 
− Более вероятно, − сказал Иниэс, − что правда упрячет нас за решётку за измену, или сфабрикуют что-нибудь еще против первого же изобличителя.
Наступила тишина. Все трое рассматривали «свидетельства» Иниэса, разложенные на кофейном столике. Потом заговорил Бёрден, словно от стороны обвинения: − Каждый раз, когда Оуэн и другие говорят про шифры, военное министерство сводит всё только к дипломатическим шифрам. Это так? 
− Пурпурный шифр. Так точно. К октябрю 1940 года наши криптографы взломали этот шифр. И одновременно мы взломали шифры «Кайгун Анго»… двадцать девять военно-морских шифров. Каждый раз, когда комитет подбирается к какому-нибудь морскому шифру, ВМФ вытаскивает Пурпурный шифр. Например, мы взломали японскую книгу шифров D. Это позволило нам победить у атолла Мидуэй. А флот делает вид, что на самом деле Пурпурный шифр сообщил нам всё, что мы хотели знать – но это ерунда. 
− Президент…
− Уже в январе 1941 года мистер Рузвельт получал полные отчёты о передвижениях японского флота в Тихом океане. Его продолжали информировать до самого Пёрл-Харбора. Я всё еще работаю над хронологией. Администрация уже признала, что ожидала японского нападения, но не на Пёрл-Харбор, и поэтому, как они сейчас говорят, они не известили местное командование. Хотя как минимум за двадцать четыре часа до нападения они знали, что японский флот выдвинулся из северной части Тихого океана. Возможно также, что они знали это еще за несколько недель до того. Но я, как и сенат, не могу проникнуть в хранилища военно-морского флота. Хуже того, мои осведомители боятся, что их раскроют. 
− Почему же тогда они информировали? – спросил Бёрден. 
Иниэс резко ответил: − А почему тех немецких офицеров повесили за покушение на Гитлера? 
Бёрден кисло улыбнулся. – Такая аналогия не понравилась бы Франклину… Сейчас я не прошу назвать имена. − Бёрден начал медленно расхаживать взад-вперёд, мимо картин, живописующих его засушливый штат с торчащими повсюду кактусами. – У меня есть друг во флоте. 
− Я знаю, − сказал Иниэс. – Адмирал Ричардсон.
− Это вы назвали фамилию, а не я. – Бёрден не был удивлён. 
− Сенатор, у меня сложилось впечатление, что Ричардсон был против провокационной политики президента, и поэтому был освобождён от должности главнокомандующего флотом Соединенных Штатов. 
− Это ваша оценка, сэр, а не моя. – Бёрден говорил официально. – В ходе вашего расследования, мистер Данкен, явно более тщательного, чем проведённые судьёй Робертсом или Конгрессом, вам не попадался молодой офицер, который мог составить план? План провокации? 

− Да, сэр. Я даже недолго работал с ним в морской разведке. Он был начальником Дальневосточного бюро. Я был прикомандирован из разведки ВВС. Его зовут Артур МакКоллум. – Иниэс передал Бёрдену папку. – План того, что вы называете «провокацией», содержится здесь, а также некоторые другие нужные сведения. 
Бёрден раскрыл папку. – Аннаполис. Кадровый флот. Родился в 1898 году в Нагасаки, Япония. Это иронично, по-моему. 
− Родители были миссионеры-баптисты. МакКоллум в совершенстве владеет японским языком. Говорит, что учил наследного принца, ныне императора Хирохито, танцевать чарльстон. Со временем капитан-лейтенант МакКоллум оказался здесь, в морской разведке, как авторитет в области Японии. По-видимому, его основной задачей, не считая применение собственных первоклассных разведданных для целей службы, была связь между ВМФ и президентом Рузвельтом. Он занимался этим с начала 1940 года и до самого Пёрл-Харбора. Президенту он нравился. А также, поскольку оба считали, что война с Японией неизбежна, они договорились, что следует спровоцировать её в то время, которое удобно нам. 
Бёрден вздохнул. – «Удобное»!
− Сэр, в неудобное время заветы Макиавелли неприменимы. 
− Недурно, − заметил Питер.
− Только что придумал. – Иниэс вяло улыбнулся. – Возможно, это и не так. 
− Если это тот же молодой человек, о котором упоминает мой флотский друг, то не он ли набросал некую… программу для президента? 
− Так точно, сэр. Восемь провокационных пунктов в памятной записке от седьмого октября 1940 года. Это тот месяц, когда мы взломали японские шифры. Насколько мне известно, все копии – а их не могло быть много – исчезли. 
− У Грейс Талли должна быть копия.
− И у МакКоллума, разумеется. Я определил содержание по другим документам, в настоящее время отсутствующим в открытых архивах.
Бёрден смотрел на одну из страниц в папке. – Эти восемь пунктов. От A до H…
− …Будучи выполненными, потребовали бы от японцев реакции в виде вооруженной агрессии. – Иниэс забрал папку и начал читать.
− «A. Договориться с Британией об использовании её тихоокеанских баз, в особенности Сингапура. B. Такая же договорённость с голландцами насчёт Ост-Индии. C. Далее, постоянное увеличение помощи Чан Кай-ши на азиатском материке. D. Послать на Филиппины дивизион тяжелых крейсеров с большой дальностью плавания. E. Послать два дивизиона подводных лодок в тот же район, с возможным размещением в Сингапуре. F.» − это то, что взволновало вашего флотского друга – «Содержать главный тихоокеанский флот в Пёрл-Харборе вместо Сан-Диего». Как я понимаю, для того, чтобы они клюнули на приманку и попытались нанести сокрушительный удар. Когда адмирал Ричардсон стал возражать, президент уволил его. «G. Обязать голландцев прекратить все поставки нефти и всего остального в Японию». И наконец, H., из которого появился меморандум мистера Халла от двадцать девятого ноября 1941 года. Мы налагаем эмбарго на всю торговлю с Японией, если она не выведет войска из Китая, Манчжурии и т.д. И это сработало. Поскольку они не могли принять такой ультиматум, они взорвали наш флот. Таким образом, план из восьми пунктов достиг цели.
− Они действительно думали, что смогут победить в войне против нас? – недоверчиво спросил Бёрден. 
− Не победить. Выиграть время. – Иниэс начал медленно покручивать обручальное кольцо – признак неуверенности, причину которой Питер не смог определить. 
− Они рассчитывали, что мы сможем оправиться не раньше, чем через год, а к тому времени они успеют оккупировать южную Азию, и мы никогда не сможем вытеснить их. Они также знали про президента достаточно, чтобы понять, что его единственный реальный интерес заключается в Европе. И они не думали, что у нас хватит сил и средств для ведения двух больших войн в двух полушариях. Таким образом, они пошли на обдуманный риск, который оказался необдуманным.
Бёрден снова заходил по комнате. – МакКоллум будет свидетельствовать в Сенате?
− Он должен, если прикажут. Расскажет ли он вам про свою программу? Нет. Он принёс военную присягу о секретности.
− Никакая военная присяга не имеет приоритета перед Конституцией. 
− Сэр, у военных есть пушки. 
Бёрден перестал шагать. – Они свергнут правительство?
− Я думаю – это только догадка, сэр – что если их припрут в угол конгресс или новый президент, у них… ну, скажем, могут начаться волнения. Они ведь считают, что только что выиграли две великие войны, несмотря на политиков. 

− А мы считаем, что это мы выиграли, несмотря на генералов и адмиралов. – Сарказм Бёрдена был искренним. Питер знал, что сенатор всегда с подозрением относился к военным, особенно при ассигновании средств. – Мистер Данкен, есть ли доказательства, что президент когда-либо высказывался или давал добро по этим провокационным действиям? 
− Только косвенные. Капитан 2 ранга Артур МакКоллум часто сам доставлял президенту перехваты, но обычно они направлялись через его помощника по морским делам.
− Которого мой флотский друг называет «одним из военных подхалимов при Белом доме».
− Уже зафиксировано, что адмирал Ричардсон называл главного подхалима, адмирала Старка, наиболее виновным в пёрл-харборских событиях, так как он сознательно отказывался информировать гавайское командование о предстоящей атаке. 
− А почему он так поступал, мистер Данкен?
− Сенат обязательно должен найти ответ. – Обручальное кольцо больше не крутилось.
− Нет. – Бёрден покачал головой. – Сенат в нынешнем составе… нет. Брустер заявит жалобу. Демократы всё замнут. А потом, в году – когда, вы сказали? 
− 1995-м. 
− Вот тогда, когда нас всех не будет, эта история всплывёт. Досадно!
Питер мельком увидел Диану, выходящую из рощи над домом. Питер встал. Иниэс собрал свои папки. – Думаю, − сказал Питер, − мы можем составить что-то вроде гипотетической повести, не рискуя попасть в тюрьму. Мы могли бы назвать её «Вопросы без ответов».
− Ты очень смелый, Питер. – Очевидно, Бёрден говорил искренне. – Я сделаю, что смогу…
− Внесите наши вопросы без ответов в «Отчёт Конгресса». Это поможет.
− Вряд ли это будет сильный удар в защиту свободы. Но настроения в пользу свободы едва просматриваются в наши дни. Слишком многое сделано втайне и незаконно, слишком много преступлений сокрыто.
− Такова цена создания империи, − сказал Питер самым беззаботным тоном.
Они расстались. Иниэс уехал в «Юнион Траст Билдинг», а Питер предложил Диане прокатиться. – А куда?
− В Лорел-Хаус. Возражений нет?
− Нет. Мне нравятся твои родители, сравнительно с другими. − Они молча ехали вдоль канала, проложенного параллельно Потомаку. Небольшой снег, выпавший ранним утром, превращался в слякоть. – Они взяли к себе Элис, да?
Питер сначала не понял, о ком она говорит. – Какую Элис?
− Твою племянницу, дочку Инид. От Клея. Как мы предполагаем. 
− Ах, да. Кажется, взяли. Откуда ты знаешь? 
− Клей сказал мне. После того, как Инид упрятали… − Она не договорила. 
− А Клей сейчас на законном основании проживает в отеле «Санфлауэр» там, в своём штате, во всяком случае до ноября.– Питер повернул на Цепной мост, великолепный реликт Гражданской войны, сплошь цепи и скелетные фермы, с виду беспорядочно переброшенные через Потомак, сейчас тёмный, взбурленный течениями ледяной зимы. Мост имел для него вдвойне символическое значение: последнее, что он проезжал по дороге из дома на виргинском берегу реки; и первое, когда выезжал из округа Колумбия в Лорел-Хаус. Он отметил, что река сравнительно спокойная для этого времени года. Обычно в январе вода поднималась высоко, извиваясь, крутясь, рыча. Ждать ли подъёма воды? Мальчиком он с восторгом наблюдал, как водяные валы бьются о мост, а он содрогается, шатается, и вот-вот развалится и упадёт, девять метров до тёмного илистого дна. «Вот-вот», но еще не падал. Пока что. 
− Ты с ней видишься? – У Дианы был нахмуренный вид. С чего бы это, подумал Питер. 
− С кем, с Элис?
− С Инид. 
− Да, время от времени. Д-р Паулюс считает, что потребуется год или два, чтобы «просушить» её и справиться с её демонами… − Питер глянул на профиль Дианы; зубы стиснуты, сосредоточена на дороге. – Ты ездила в санаторий?
− Нет. Но она недавно звонила мне. Чтобы предупредить насчёт Клея. – Диана свернула на речную дорогу, небезопасную из-за ледяной корки; она ехала на второй скорости. Дорога была узкая, в две полосы, на которой местами, особенно на изгибах, с трудом умещались две машины, идущие навстречу друг другу. Приходилось притормаживать. Питер попытался, как часто в прошлом, представить себе вашингтонских сановников в их каретах, выехавших в тёплый летний день, как армия Союза потерпит своё первое крупное поражение у Манассасского суда. Один бывший раб, которому позволили жить бесплатно в своей хижине в имении Лорел-Хаус, любил вспоминать события того злосчастного дня, и, хотя армия Союза позже приписала себе его освобождение, он сам больше жаловал белых конфедератов, для него противоположных янки, от которых он никогда доброго слова не слышал. Скорее всего, его уже не было в живых.

Мираж из невысоких повозок с умными конгрессменами и суетливыми дамами растворился в заснеженных деревьях по обе стороны речной дороги. − …Предупредить тебя – о чём? – В том, что Инид и Диана знают друг друга настолько хорошо, чтобы говорить по телефону, было что-то не то.
− Она убеждена, что Клей будет баллотироваться против папы в 1950 году. 
− Не слишком ли рано строить планы? Клея изберут в Палату представителей не раньше ноября, если вообще изберут, что невозможно без помощи твоего отца. А если и изберут, то до 1950-го еще четыре года. 
− Я знаю. Ничего не понимаю в этом. Просто хотела знать, не говорила ли тебе Инид что-нибудь.
− Нет. Но я подниму эту тему, когда увижу её на следующей неделе. Я никогда не доверял Клею.
− Знаю. – Диана въехала на подъездную дорогу через лес к Лорел-Хаусу; затем остановила машину, не глуша мотор. – Он очень торопится.
− Это извиняет его за то, что он сделал – что он делает? 
− Вероятно, извиняет. Конечно, он немилосердно использует папу.
− Он и моего отца использует – но милосердно. – Питеру понравилось это нагруженное смыслами наречие. – Я всегда подозревал в Блезе обильную струю лаванды, как сказал бы сам Блез. Клей вызывает её к жизни. 
Диана перестала хмуриться и улыбнулась. – Он флиртует.
− Очевидно, на властных стариков он действует, как валерьянка на котов. 
− Да и на женщин тоже.
− На тебя? – Скажет ли она сейчас то, что столько лет замалчивалось между ними? 
− Да.
Питер смотрел в окно машины. Уже был виден краснокирпичный флигель Лорел-Хауса  за рядами тонких деревьев, аккуратно припорошенные свежим снегом, как рождественские ёлки в универмагах, обёрнутые в стекловолокно. – Рассказывали, что во время боёв здесь, у форта Марси, все деревья были повалены, а новые никогда не вырастали до высоты прежних. Тебе следовало бы сказать мне. 
− Я никогда не думала, что тебе правда интересно.
− Какой замечательный нюх у тебя! Никакое чувство от тебя не скроется, и неважно, насколько интимное. − Ирония в такое время была удобным вариантом. Но ведь Питер никогда раньше не переживал такого времени. К большинству связей он относился прохладно и легко удовлетворялся короткими встречами в той части города, где он вряд ли мог встретить кого-нибудь знакомого, разумеется, кроме тех, кто тоже искал случайных знакомств; в таких случаях взаимное молчание было правилом. Кроме того, в военное время соотношение женщин и мужчин в городе было настолько перекошено, что серьезных чувств между работающими женщинами и военными мужчинами никто особо не требовал и не изображал. Но в тот день с Дианой возле ручья в Рок-Крик-Парке он испытал чувство полной близости, если и не похоти – он считал, что такое хищническое чувство чуждо друзьям. Скорее, по его мнению, сильное желание просто быть с ней стало для него чувством гораздо более глубоким, чем просто половое влечение, особенно потому, что он предполагал в ней точно такое же чувство, когда она поспешно, промахнувшись, поцеловала его в ухо. 
− Клей был первым, − сказала она. 
− А Билли Торн вторым.
− Да. 
− Тебя не обвинить в пристрастии к одному типу мужчин! 
− Каждый из них создавал настроение… по-своему. 
− Каждый использовал тебя. – Это было жестоко. 
− Я не тщеславна. Отчего не быть используемой? Или полезной. Конечно, Билли оказался смешным, как и я , выходя за него замуж.
− А Клей?

Диана повернулась, глядя ему в лицо. – Мы планируем пожениться после выборов. 
− Даже если его не выберут? – Это были самые жестокие слова. 
− Удар ниже пояса… Но неважно, если его не выберут, что маловероятно, я допускаю, что он не возобновит сделанное мне предложение. Ему будет нужна богатая жена. Конечно, ему сейчас такая нужна, но я служу его целям по-другому. Я дочь Бёрдена. Это поможет ему в штате. В Конгрессе тоже, только… − Она замолчала, снова нахмурилась. – Папа думает, что сможет одолеть Трумэна. На праймериз 1948 года. Он думает, что Дьюи можно будет легко победить на всеобщих выборах. 
− И в этом случае дочь президента Дэя получит своего избранника.
− Если говорить прямо. Но папа сейчас слишком стар. Он согласится на переизбрание в 1950 году. Думаю, что Клей может попробовать… − Она замолчала. 
− Не представляю, как он будет баллотироваться против собственного тестя. 
− Я не так уж уверена... Если бы он пошёл на это, то ему пришлось бы баллотироваться как разведённому. Дважды разведённому. С начала с Инид, потом со мной. 
− Выходит, у тебя на руках все карты.
− Нет, только те, которые мне сдали. Но я не уверена, что хочу ими играть. Думаю, что когда папа был молод, он, наверно, очень походил на Клея. Безжалостный, торопливый. Это возбуждает Электру, ты же знаешь. 
− Откуда мне знать? Я всего лишь этот, как его? Её брат? Орест. Преследуемый фуриями.
− Наверно, у папы были связи со многими женщинами. 
− Включая мою тётю Кэролайн. Он считается отцом чудовищной Эммы. 
− О Господи! Что за ужасная мысль. – Она завела машину, начала спускаться к дому. – Эмма, любимица ФБР, моя сводня сестра?
− Так Блез однажды мне сказал. С пьяных глаз, конечно.
− А Бёрден знает? 
− Уверен, что тётя Кэролайн посвятит его в эту случайную душещипательную тайну.
Диана припарковалась на подъездной дорожке. Питер взял её под руку и повёл через полотнище льда, сверкающего крупными зёрнами соли. 
Блез и Фредерика сидели в гостиной, уставившись на задрипанную рождественскую ёлку, с которой тихо падали иголки. В комнате стоял рождественский запах сосны и мяты, по-прежнему волновавший Питера.
− Подумываем, не убрать ли её. – Фредерика с отсутствующим видом поцеловала Диану и довольно формально пожала руку сыну. 
− Элис хочет, чтобы она оставалась здесь до окончания года. – Блез повернулся к Фредерике. – Больше не хочу об этом думать. Давай уберём её отсюда, пока она еще спит. – Блез провёл Питера и Диану в свою библиотеку. – Люди всё еще говорят про твою потсдамскую статью. Слышал, что Белый дом рвёт и мечет. Это всегда в точку. Почему бы тебе не перейти ко мне работать? 

− О, мне нравится иметь собственную газетёнку. 
− Однажды тебе достанется и моя. – Он повернулся к Диане. – Что случилось с этим твоим мужем? 
− Понятия не имею. Кто-то сказал, что он, возможно, устроился на работу в «Уолл-стрит джорнал». 
− Принципиальный человек! – Блез усмехнулся. 
− Он оставил в редакции своё пальто и шляпу, сказал Питер, поворачивая кресло так, чтобы не видеть Аарона Бэрра. – Мы можем разыграть их в лотерею. – Тут он понял, что что поставил кресло так, что прямо перед ним, на столе для закусок, красовался портрет Инид и Клея в день их свадьбы, в серебряной рамке. Он пытался не смотреть на Клея и, конечно, не мог смотреть ни на что другое, представляя себе абсурдно красивое лицо и тело, переплетённое с Дианой на кровати -–но где? Когда? Сколько раз? 
− Твой спонсор, миссис Сэмюэл Блок, нанесла мне визит. – Блез был в хорошем настроении. 
− Мой идеальный спонсор. Когда мне понадобилось избавиться от Билли Торна, она отыскала, совершенно самостоятельно, одну лазейку в нашем с ним соглашении, и дело было решено. 
− Женщина практичная. Она хочет купить этот дом.
− Лорел-Хаус? – Диана была поражена. 
− Он самый. Когда я сказал ей, сколько хочу за него, она и глазом не моргнула. 
Теперь настала очередь Питера удивляться. – Ты действительно готов продать? 
− За хорошую цену. Почему бы и нет? Мы слишком далеко от города. Твоей маме нравится, что можно будет прогуливаться в «Вудвард и Лотроп».
− Никогда она не будет туда ходить, и никуда не будет. – Как многие ленивые люди, Фредерика не переставала восхвалять достоинства физических упражнений, что в её случае означало раз в неделю проплыть по-собачьи поперёк бассейна, и никогда вдоль.
− А где вы поселитесь? – Питер вдруг ощутил себя выброшенным из дома, который столько лет был его домом. 
− Мы не торопимся. Может, в Джорджтаун. Или снова на Массачусетс-авеню. Наш старый дом сдаётся еще только на один год. Как бы там ни было, надо приспосабливаться к послевоенной Америке. Нам надо попроще. Нам всегда было сложно найти слуг на работу так далеко от города. А сейчас мы никого не сможем найти. Есть впечатление, что всех слуг поубивали на войне. 
− То есть на Арлингтонском появится еще один монумент. – Питер только что закончил статью, прославляющую Вашингтон как великий некрополь нации, столь яростно приверженной миру, что она почти никогда не бывала не в состоянии войны за установление окончательного мира на все времена. – Президент Трумэн посвятит его Неизвестной Горничной, которая утонула в Пёрл-Харборе, начищая медные изделия.
− А что ты собираешься делать насчёт Пёрл-Харбора? – В последнее время Блез стал проявлять более чем вежливый интерес к проектам Питера. Питер подумывал, не прикарманивает ли отец его идеи для «Трибьюн». 
− Это зависит от того, что делает твой отец. − Питер повернулся к Диане, которая просто покачала головой и сказала: − Он не может проводить слушания, потому что слушания уже проводятся. Он мог бы огласить свои… − Диана помедлила, ища слово, − …свои выводы. Но кто будет свидетельствовать в его пользу? 
− Какие… выводы? – Сейчас Блез был чутким издателем лучшей утренней газеты в столице.
Но Питер не собирался отдавать отцу такой сенсационный сюжет. – Там что-то, возможно существенное, а возможно и нет – слухи на высшем уровне. 
− То есть мне придётся ждать, пока я прочту, что ты напишешь? – Блез попытался изобразить весёлую улыбку, но она исчезла где-то под разочарованными брылами.
− Если я напишу об этом. Как Инид? – Питер сменил тему. 
− Мы всё еще пытаемся найти способ, чтобы ей развестись с Клеем.
− Я думала, что наоборот, − дерзко сказала Диана.
Блез был как будто удивлен, что она интересуется. – Ну да, и это обсуждалось. Что хуже для молодого человека в политике? Развестись с женой, которая в санатории, или дать ей развестись с ним? Ни то, ни другое нежелательно. 
− Особенно там у нас, − сказала Диана, − в ультраконсервативном Втором округе.
− Бёрден! Конечно. Да, он будет расстроен… Он руководит кампанией Клея. 
− Очень расстроен, − повторила Диана, глянув на Питера, который смотрел в сторону. Он всё еще не переварил тот факт, что она вернулась в орбиту Клея. Но он не верил слухам – надо признать, тогда он еще не был с ней хорошо знаком – что она влюблена в Клея, который затем оставил её и женился на Инид ради карьеры, а она вышла за Билли Торна, продемонстрировав, что она так же способна ошибаться, как и он. В конечном счёте, Клей уступил Инид алкоголю и какому-то флотскому любовнику, но попутно добился опекунства над Блезом Сэнфордом, и сейчас ничто ему не мешает таким или иным образом вернуться к Диане, дочери своего наставника и руководителя кампании. Питер вяло попытался ненавидеть Клея и с удовольствием отметил, что даже второсортного усилия было достаточно, чтобы его давление подскочило. 
− Я еду в Нью-Йорк, − объявил Питер, отчасти неожиданно для самого себя. 
− На жительство? – спросил Блез вежливо и нейтрально.
− Нет. В гости к Иниэсу. Повидаюсь кое с кем из наших авторов. 
− Это всегда ошибка, − молвил старший из двух издателей. – Они будут требовать с тебя побольше денег, а у тебя их нет.