Блезу было скорее приятно, чем нет, что Кэролайн снова становится со-издателем «Трибьюн», конечно, при условии, что её имя не появится в выходных данных на первой странице. – Твоё знакомство с Рузвельтами – это чистейшее золото, – заметил он, приветствуя её в старом кабинете, не изменившемся за двадцать лет, кроме карт, покрывавших одну из стен.
– Знакомство такое… хрупкое. – Рано или поздно её попросят написать или сделать что-нибудь, что она не может или не хочет делать, и на этом позолоченное знакомство закончится. Страна была захламлена бывшими близкими знакомыми Рузвельтов, которых сочли бесполезными.
– Кстати насчёт хрупкости: как поживает Гопкинс?
– На следующей неделе он снова переезжает в Белый дом. – Весь ноябрь она регулярно навещала Гарри в Военно-морском госпитале. По её мнению, она изящно справлялась с необходимостью покидать палату, когда президент звонил по специально проведенному телефону. Поскольку их разговоры длились всё дольше и дольше, Кэролайн примелькалась, прогуливаясь туда и обратно по коридорам госпиталя, пытаясь вспомнить, как она некогда играла медсестру военного времени.
Японцы прислали в Вашингтон двух специальных представителей; один из них был дипломат, другой – адмирал. Государственный секретарь Корделл Халл, седой, с благородной внешностью, вел с ними переговоры в меру своих сил, и по словам Гопкинса, не ахти как успешно. – Конечно, не его вина, что у нас сейчас нет никакой политики.
– Политика в том, чтобы тянуть время, разве не так? 
– Но как долго? Нам нужно пять месяцев, чтобы подготовиться к их нападению. – Глаза сейчас блестели, но он был худ, как скелет, а пергаментная кожа лица была белее, чем простыня, натянутая до подбородка. Он жаловался на холод.
– Если мне позволительно критиковать режим… – начала Кэролайн.
– Это твоё ремесло.
– Принято. Разве не всегда самое разумное решение – нанести первый удар? 
– Самое разумное для кого? – Он закурил запрещённую ему сигарету. 
– Для стороны, которая намерена выиграть войну.
– Ты говоришь прямо как Черчилль.
– Не заметила я сходства… Он хочет, чтобы мы ударили первые?
Гопкинс кивнул. – Но мы не собираемся: умнее будет, если президент позволит им сделать первый ход. Мы думаем, что они нападут на Манилу, и если каким-то чудом они ухитрятся расколошматить этого болвана МакАртура, чаша нашего терпения воистину переполнится.
– Это всё из-за того обещания, во время кампании? Ваши сыны никогда…
– …не будут драться за пределами Америки, если на нас не нападут.
Кэролайн моргнула. – Всё это очень рискованно.
– Судьба решает, что надлежит делать. Я убеждён в этом. В любом случае воевать нельзя, если весь твой народ не сплотился за тобой. Ну, а этого и близко нет, хотя нацисты топят у нас корабль за кораблём, а никто и ухом не ведёт. Так что мы должны принять на себя один сильный удар, а затем… – Он остановился. 
– Что затем?
– Затем мы будем воевать вовсю. И получим всё. 
– Что именно? 
– Весь мир. Что еще сможет нас устроить?  
Кэролайн даже похолодела. – Я слышала про застольные беседы Гитлера, и они напоминают твои речи.
Гопкинс усмехнулся. – Скорее, «напоминали». Приходится сменить грамматическое время, когда принимаешься за что-то, чего не в силах закончить. А он не в силах. Джо Сталин его остановил. А потом, когда мы подключимся, весь мир пойдёт Новым курсом. 
Кэролайн мысленно воспроизвела речь Гопкинса, когда первая страница последнего номера газеты от 26 ноября 1941 года легла на её стол. Она никогда не слышала, чтобы американец говорил, как Гарри – с начала столетия, когда Адамс и его кружок обсуждали, бывало, возможность американской мировой гегемонии, которая пока что еще не наступила, за что она всегда была благодарна. В то время она соглашалась с вечно мудрым, всегда паясничающим Генри Джеймсом в том, что если обретение империи было становлением британской нации, оно станет погибелью для американцев, которые просто экспортируют свой Таммани-холл на весь мир. «Представь себе», говорил маэстро, сделав глубокий вдох перед тем, как развернуть одну из своих изощрённых фраз, «картину, где-нибудь – да хоть в буйно цветущих зеленых джунглях, оживлённых криками странных алых птиц, над коими господствует грозное присутствие искусно сделанного вигвама, называемого так предводителями (я слышал, что под этим именем хозяева Таммани известны своим верным сторонникам, которые суть многочисленные воплощения диких американцев, излюбленное здание которых на самом деле не шатер или вигвам, а изба из больших грубых брёвен, вроде самых первых жилищ тех храбрых европейцев, которые населили остров Манхэттен, воспетый – остров, а не иммигранты – добрым Уолтом Уитменом. В любом случае, будь то в какой-нибудь островной глуши или, в наши дни, в испанском городе Манила, выбеленным добела и пылающим под тропическим солнцем, мы расширили наши владения до половины омываемого водами мира, а заодно принесли её обитателям все тонкости политической коррупции, явленной нам при многочисленных – бесчисленных – бесконечных выборах, на которых выбивают голоса из бедных иммигрантов, или, в нашем случае, из бывших жизнерадостных клиентов цветущего испанского архипелага; теперь так много американских избирательных округов столпилось под Звёздно-полосатым флагом, что их жалобные крики о свободе не слышны Великому белому патриарху – предводителю – называй как хочешь – в Вашингтоне…» 

– Миссис Сэнфорд? – Это был Гарольд Гриффитс.
– Я предавалась грёзам, – сказала она.
– Про Францию?
– Нет, про Генри Джеймса.
– Вы знали его?”
– Тогда мы все его знали. Он любил – по крайней мере говорил, что любил – приезжать в Вашингтон, останавливаться у Генри Адамса и смеяться над всеми нами, по-доброму. Ему доставляло огромное удовольствие наблюдать за коровами, которые пытались пастись на ступеньках Капитолия. Так похоже на государственных мужей, которые были внутри. Что это на вас? – Гарольд был одет как армейский офицер, но без знаков отличия.
– Я военный корреспондент.
– На какой войне?
– В Москве. От «Трибьюн». 
– У Блеза есть влияние. – Кэролайн слега расстроилась из-за того, что её влияние, посильнее, не пригодилось. У Блеза явно были свои связи. – А что же станет с фильмами, пока вас не будет? 
– Пусть сами, как знают.
– Ваша четырехчастная серия – про кого она была? 
– Про Айду Люпино. Отложил до победы над Гитлером. То есть надолго. 
К ним подошёл Блез. – Гарольд, ты выглядишь очень убедительно! – Он вручил новому корреспонденту конверт от Военного министерства. – Твой маршрут – через Азорские острова. Там всё написано. Конечно, они не могут гарантировать, что ты когда-нибудь доберёшься в Москву…
– Как по-чеховски, – рассеянно заметила Кэролайн: сейчас она читала первую страницу «Трибьюн», еще пахнущую свежей краской. 
Гарольд удалился, оставив своих работодателей наедине с их общим творением. – Блез, а откуда вот эта заметка? – Заголовок гласил «Заявление Халла японским посланникам».
– Юнайтед Пресс. Ассошиэйтед Пресс безнадежно. Они просто повторяют госдепартамент, как попугаи. Мы подумали, что этот материал может быть достоверным.
– Интересно, как ЮП подсмотрела заявление Халла.
Блез пожал плечами. – Мы все надеялись, что ты об этом узнаешь от Гопкинса.
– Он не сообщает мне никаких секретов, до которых я сама не додумалась бы. Блез, ты осознаёшь, что... – Кэролайн надела очки, которыми редко пользовалась: макет первой страницы начал вдруг выпадать из фокуса, светлячки, расширяясь и сжимаясь, расцветили страницу. Она теряет сознание?
– С тобой всё нормально? 
– Нет. Вообще-то нет. Чувствую себя… как будто утренняя тошнота. Может, я беременна?
– Маловероятно. – Блез заглянул ей через плечо. – Не могу сказать, что читал этот материал так уж внимательно…
– Прочитай сейчас. 
Блез прочитал вслух: – «Соединенные Штаты передали Японии прямое политическое заявление, которое, по словам осведомлённых кругов…» Эти «осведомлённые круги» смахивают на Лафлина Карри.”
Кэролайн нравился молодой, умный Карри, один из референтов президента. Главной задачей Карри было поддержание связи с китайцами; изоляционисты считали его коммунистом, глядящим в рот Сталину. А вообще Карри был острым наблюдателем происходящего в мире, преданным только президенту и чуть-чуть слишком очарованным, как и весьма многие, красивой царственной мадам Чан Кай-ши.

Блез продолжал: – …по существу похоронили все шансы соглашения между двумя странами по взрывоопасной дальневосточной тематике. Сообщают, что правительство Соединенных Штатов требует, в обмен на любые предоставляемые им уступки, чтобы Япония отказалась от планов дальнейшей агрессии, вывела свои войска из Китая и Французского Индокитая, восстановила политику «открытых дверей» в Китае и сменила меч на мирные переговоры при создании своей так называемой «Сферы совместного процветания».
Оба немного помолчали. Кэролайн слушала грохот трамваев на Девятой стрит: клаксоны гудели, невзирая на всякого рода городские постановления, ограничивающие их применение. Затем она сказала, если и не для Блеза, то для собственного сведения: – А вот и огонь после дыма.
– Какой огонь?
– Ах, это кто-то сказал про то, что должно произойти. – В комнату робко вошёл молодой новостник.– Миссис Сэнфорд… сэр… вот у меня материал Хьюлена. Он только что отдал его в «Нью-Йорк таймс». – Кэролайн взяла корректурный лист, быстро пробежала его, как всегда, когда брала в руки предсказуемую «Таймс»: Хьюлен был во всех отношениях преданный компании сотрудник, служивший и своей газете, и Администрации. – Он впаривает официальную линию. «Факты» о китайском давлении на наше правительство... О-о! – Она засмеялась. – У него есть инсайдерская информация, что Япония сдаст позиции в Китае, если мы отменим свои экономические санкции. – Кэролайн отдала корректуру обратно молодому человеку, который на цыпочках покинул общество обоих Сэнфордов. 
– Не понимаю, как суверенная страна может принять такой ультиматум. – Блез казался скорее озадаченным, чем встревоженным; Кэролайн просто охватила тревога. Разыгрывается сценарий дыма и огня. 
– Что в нашей колонке? – спросила Кэролайн.
– Увещевание. – Очевидно, Блез заранее подготовил это слово. – Мы игнорируем «Ассошиэйтед пресс» и госдепартамент. Мы реагируем на сообщение ЮП. Мы предупреждаем, что страна еще не готова к войне на Тихом океане.
Кэролайн согласилась. Блез ушёл в соседний кабинет. Кэролайн позвонила Карри в белый дом. Он говорил по конференц-связи с чем-то, что оператор назвал «Кабинет войны». Затем Кэролайн позвала секретаршу и продиктовала редакторскую колонку на следующий день. Потом они с Блезом сверят позиции при участии главного автора передовых статей, который придаст их усилиям более официальный характер. Любопытно, что он нормально воспринял недавно употреблённое ею слово «робкий», не подозревая о его высочайшем происхождении. 
Как и договаривались, сенатор Джеймс Бёрден Дэй прибыл ровно в три часа дня. Сначала Кэролайн была немного разочарована его внешностью. Он был однозначно стар. Однако при более пристальном рассмотрении он был всё еще красив, и голубые глаза сияли почти как тогда, когда она соблазнила его – или было наоборот? В любом случае, она упала в его объятия девственницей и позже вышла из них женщиной, вполне состоявшейся, как впоследствии выяснилось – ибо в том же году она родила Эмму, что заставило её убедить туповатого, но, к счастью, обеднявшего дальнего родственника по имени Джон Сэнфорд жениться на ней, что давало законный статус Эмме и респектабельность ей самой. За этот период планирования, интриг и развёртывания сил и средств, как виделась ей кампания по сохранению связи с Бёрденом и вместе с тем созданию убедительной видимости брака с Джоном, она чувствовала себя всемогущей, разве что немного нервной, как Наполеон на плоту в… где это было? В Пруссии…
– Тильзит, – тихо прошептала она Бёрдену в ухо, когда он обнял её на удивление горячо, учитывая возраст обоих.
– Что? – Они разомкнули объятие.
– Я пыталась вспомнить то место в Пруссии, где Наполеон… О, это не важно. Я пишу редакторскую колонку.
– Ты не говоришь сама с собой, как Китти? – Он слегка встревожился. 
– Нет, ничего столь… симпатичного. – Это было «мо жюст», точное слово, подумала она; затем она знаком предложила ему сесть на кожаный диван, а сама села на стул с прямой спинкой, держа и собственную спину прямо, а подбородок высоко – но не слишком, чтобы не показывать шею со всеми её несовершенствами последних лет.
– Ты когда-нибудь видишься с нашей дочерью? – спросил он.
– Месяцами её не вижу. А ты?

– Нет. Впрочем, она по-прежнему не знает про меня. Хотя я слежу за её жизнью. Ей почти столько же лет, сколько Диане.
– Как они, находят общий язык?
– У них разные интересы. Эмме вроде бы нравилось в ФБР. Но когда Гувер спутался с британской секретной службой, она ушла. – Он улыбнулся. – Она страстная изоляционистка. Как и я.
– Ты слишком чувствителен, чтобы быть страстным.
– Только если на нас нападут.
Кэролайн показалось, что к ней внезапно приложили электрический разряд. Вот она опять, эта фраза, способная породить войну, которой она сильно желала, если бы она означала освобождение Франции, но которой она одновременно совсем не желала, вспоминая ужасы, выпавшие на долю Европы во время Великой войны. Во власти какой-то бездумной грёзы она проносилась через последние месяцы, слушая Гопкинса и надеясь, что Россия каким-то образом уничтожит Гитлера и чары колдуна развеются. Бёрден продолжал говорить, а она порхала в своей фантазии, то ныряя, то выныривая. Наконец она настроилась на него; он говорил: – Вчера президент объявил Кабинету войны...
– Кабинет войны без настоящей войны. 
– Ждать недолго. Я думал, что, как ответственный издатель…
– Не знаю, ответственная ли я. Я слишком много бываю при дворе.
– Тогда, наверно, для тебя не будет шоком, что ФДР вчера сказал, что японцы намерены атаковать нас к понедельнику.
– А затем, сегодня, он предъявляет свой ультиматум, который, как он знает, сделает нападение неизбежным. Да, общий план отлично срабатывает.
– Общий план? – Бёрден напрягся. – Но я здесь именно по этому поводу. У меня есть доказательства, что он планировал это с самого начала. 
Кэролайн разрывалась между верностью Гопкинсу и не совсем утраченной симпатией к давнишнему любовнику и отцу её, надо сказать, нелюбимого и не вызывающего любви ребёнка. – Я думаю, ФДР готовится к этому, а это не совсем то, что провоцировать это. – Она уже забыла, как быстро и легко, и (надеялась она) правдоподобно она способна врать. Время, проведённое при дворе, отшлифовало её навыки. – Нет. Я много наблюдала за ним, и удивляюсь, что он еще на нанес японцам первый удар. – Это было первоклассно. Она похвалила себя.
– Вильсон. Помнишь? Его еле-еле переизбрали в 1916 году, и  то «потому, что он удерживает нас от войны». Как только его избрали, он быстро вовлёк нас в войну, и народ наказал его. Отверг его Лигу наций. Отвернулся от него. Рузвельт тоже врал ради того, чтобы его переизбрали. Но он был поумнее Вильсона. Он повторял и повторял без конца: никаких войн за рубежом, если на нас не нападут. – Бёрден похлопал по заметке ЮП на первой странице «Трибьюн». – Сегодня он убедился, что на нас нападут, возможно в этот понедельник, и тогда страна сплотится вокруг него и он будет готов к четвертому, а потом и к пятому сроку – почему бы и не к пожизненной диктатуре? 
– Ну, это уж немного слишком, – сказала Кэролайн, которая была склонна согласиться с Бёрденом. Она также нисколько не была против диктатуры Рузвельта. Ей никогда особенно не нравилось то, что на её родине считалось республикой. Почему бы не попробовать что-то другое? Она подумала о своей родной стране, Франции. За двести лет французы испробовали две или три монархии, директорию, консульство, пару империй, и несколько республик. Она и счёт им потеряла. 
– У меня есть друг во флоте. Адмирал, который много знает о намерениях президента. Он думает, что этот ультиматум приведёт к немедленному нападению на нас. Если это произойдёт, то мы, несколько сенаторов, призовём Палату представителей запустить процедуру импичмента президента. 
– Ты уж слишком, – слабо повторила Кэролайн.
– Война – вот что «слишком», и он её начал, сам, единолично. 
Кэролайн еще выше подняла подбородок. – Твой адмирал расскажет то, что знает? 
– Это зависит от событий.
– А когда и где, по его мнению, произойдёт нападение?
Бёрден подошёл к карте Тихого океана. – У меня в кабинете тоже есть такая. – Он указал на север Тихого океана. – С июля большая часть японского флота находится в этом районе. Это означает, что они, вероятно, ударят по острову Уэйк и Мидуэю или по Гуаму, вот здесь. – Он коснулся трёх пятнышек среди необъятного простора бледно-голубой бумаги. – С июля они собирают свои силы вот здесь. – Его рука двинулась на запад, ко главным островам Японии. – Это военно-морская база Куре, где находится флагманский корабль адмирала Ямамото. 

– Правда ли, что мы взломали их коды? – На эту тему военное министерство реагировало одновременно и категорично, и нервно. Пока что, ввиду угрозы тотальной цензуры, нависшей над прессой, ни одна газета еще не пошла дальше косвенных предположений.
– Если бы и знал, не сказал бы. Но я на самом деле не знаю. Знаю, правда, что у нас отличная разведка. У нас даже есть кто-то, передающий нам сведения прямо от «Трона», как они говорят. То есть из центра всего, где император принимает своего премьер-министра и начальников штабов и они решают, быть войне или миру. 
– И они уже решили, или нет?
Бёрден кивнул. – Их послы приехали с двумя предложениями. Первый план – взаимного мирного соглашения. Он был похоронен сегодня Халлом с его ультиматумом из десяти пунктов. Второй план, который они осуществят через неделю, состоит в объявлении войны.
Кэролайн вспомнила почти будничные слова Гопкинса о том, что Соединенные Штаты не готовы вести войну на Тихом океане. Почему же хитрый план президента тянуть время так внезапно отброшен? 
– Вчера главный японский флот начал движение на восток, в нашем направлении. Мой флотский друг обеспокоен тем, что Вашингтон на предоставляет Тихоокеанскому флоту достаточно разведданных. Всё фильтруется через Белый дом и военное министерство. До того, как мой друг ушёл из ВМФ, он создал свой собственный центр военно-морской разведки на Тихом океане, не подконтрольный Вашингтону. Он отслеживает Ямамото. Он отслеживает и морское министерство. Они не сделали ничего, кроме приказа от адмирала Старка -–как раз сегодня утром – военно-морскому командующему в Пёрл-Харборе, предписывающего отправить два его новейших авианосца, и еще двадцать один новый корабль, на запад, к Мидуэю и Уэйку…
– Где, предположительно, они встретят адмирала Ямамото в его восточном походе. 
– Да. Это что-то… дьявольское.
– Или, возможно, очень… сложное. У Рузвельта что-то необъяснимое, кроме дьявольского, конечно. Он ведёт много жизней. Прошлым вечером он ужинал наверху один с принцессой Мартой. Элеонора для их удобства уехала в Нью-Йорк раньше, чтобы побыть с приятельницами, и вот… А чего ты хочешь-то, Бёрден? 
Бёрден тяжело опустился на кожаный диван. – Поговорить. Поговорить с тобой. Поговорить с кем-то, кто знает про мистера Рузвельта и мистера Гопкинса гораздо больше меня.
– Возможно, я знаю их характеры, но не знаю планов на случай войны, если они у них есть. Впечатление такое, что они плывут по течению в ожидании чего-то страшного.
– Мой флотский друг считает, что нам следует разбомбить японский флот. Прямо сейчас. 
– Так считает и мистер Стимсон. «Не так уж трудно», сказал он Гопкинсу, «манёврами вынудить их сделать первый выстрел, и так, чтобы они при этом не причинили нам большого вреда». 
Бёрден кивнул. – Первая разумная вещь, которую сказал Стимсон. Ну хорошо, чего я хочу? Я прослежу, чтобы «Трибьюн» получила полное изложение того, что президент сделал и не сделал. В середине декабря у меня слушания в подкомитете. Всё, чего я хочу от тебя, это честное освещение, которого нам не добиться в других заметных газетах.
– О, можешь на меня рассчитывать, до определенного предела. 
– Франция? 
– Франция. Но я думаю, ты слишком поздно надумал. Если к понедельнику начнётся война, во вторник будет введена цензура. И потом, не представляю, как это другие твои сенаторы предъявят обвинение – или что там они хотят – Верховному главнокомандующему во время военной угрозы.
Бёрден пожал плечами. – Посмотрим еще, какую форму примет угроза. – Он улыбнулся, сменил пластинку. – Я думаю о тебе… часто думаю. 
– Возвращаю тебе комплимент.
– Если бы в моей воле было жениться…
– Я никогда не была предназначена для замужества, разве что из-за особого неудобства, когда я вынуждена была пойти на брак благодаря нашему… – Она засмеялась: – Назовём её «дитя любви».
Провожая его до дверей, Кэролайн пыталась в точности вспомнить, что же за чувство было у неё когда-то к нему. Похоть – решила она наконец, и поставила себе умеренно высокую отметку за правдивость. У дверей они обнялись. Она полностью контролировала себя, не только сейчас, в настоящем, но и в прошедшем времени, в бурном прошлом.
– Наш отпрыск, как я слышал, в Лондоне, – сказал Бёрден. 
– Вот как? – Кэролайн не имела представления, где Эмма. 

– Да. Она работает над фильмом вместе с твоим старым другом Фаррелом. Предполагаю, это ты заставила его нанять её. Чтобы всё держать в семье, как говорится. – После этого неожиданного завершающего удара Джеймс Бёрден Дэй удалился, оставив всегда невозмутимую, превосходно уравновешенную Кэролайн дрожать от непредвиденной ярости. 
Гопкинс вернулся в Белый дом 3 декабря. На следующий день Кэролайн по его приглашению прошла прямо в его гостиную в апартаментах Линкольна. Он сидел в кресле и читал что-то, на вид докладные из военного министерства. – А вот и ты! – Он помахал ей. – Я намеревался по-мальчишески вспрыгнуть на ноги, но…
– Не надо. – Она поцеловала его в макушку. – Выяснили, почему тебе трудно ходить? 
– Нет, конечно. Но что бы они ни делали, я уже не так шатаюсь, как раньше. Твоя газета начинает нас подозревать.
– Это только потому, что мы подозреваем. Я подозреваю. – Кэролайн села напротив него, сознательно отводя взгляд от портрета погружённого в раздумья Линкольна – злополучного президента, по её мнению. – Я не понимаю пресловутые десять пунктов Халла. Вы говорите, что тянете время, а потом приказываете японцам убираться из Китая, отовсюду, и рассчитываете, что они повинуются.
– Халл сдался. Халл… 
– Это не Халл. Это президент. Почему?
Гопкинс положил документы военного министерства лицевой стороной вниз на столик перед собой. – Халлу бы подождать еще день, потому что у нас как раз подоспела свежая партия проволочек. Но возможно, всё это к лучшему. Скоро у нас будет реакция Японии на Халла. 
– Этим утром генерал Тодзио сказал, что Соединенные Штаты будут изгнаны из Восточной Азии великим ветром.
Гопкинс, развалившийся в кресле по обыкновению, выпрямился. – Великим ветром?
Кэролайн повторила загадочное послание Токио флоту этим утром: – Дождь с восточным ветром. 
Гопкинс покачал головой. – Думаю, это ложная тревога. Большая часть их флота по-прежнему в собственных водах.
– Кроме шести или семи авианосцев.
– Кто тебе всё это рассказывает?
– На вашингтонской галерее шёпотов всякое рассказывают.
– Да, всякое, и правду и ложь. Ручаюсь, что это сенатор Бёрден Дэй. 
Кэролайн произнесла небольшую речь о святости отношений между журналистом и его источниками; ни он, ни сама она не слушали.
– Скажи своему шпиону в морском министерстве, что значительные силы японского флота следуют на юг, к Сайгону. В этом районе они сразятся с нами, с британцами и голландцами. 
– Не в середине Тихого океана? Не остров Уэйк?
– Маловероятно. Южнее в Тихом океане они ближе к своим территориям. У Уэйка или Мидуэя они слишком близко к нам, слишком близко к Сан-Диего. Их ответ Халлу должен поступить к нам к выходным.
– Как себя чувствует президент?
– Самочувствие хорошее, благодарю вас. 
– Кэролайн засмеялась. – Я большего и не ожидала, в порядке информации. 
– Ты приглашена на ланч в воскресенье. Решай сама. 
– Элеонора вернулась?
– О да. А кронпринцесса Норвегии удалилась на «женскую половину», в свой замок в Бетесде, штат Мэриленд. 
– Молодая любовь всё побеждает, – сказала Кэролайн и оставила Гопкинса наедине с его бумагами.
Джеймс Бёрден Дэй позвонил Кэролайн в редакцию «Трибьюн». – К твоему личному сведению, адмирал Старк отправил двадцать восьмого ноября телеграмму всем военно-морским командующим на Тихоокеанском побережье, от Аляски до Панамы и Гавайских островов. Вот его сообщение: «Если боевых действий нельзя еще раз нельзя избежать, Соединенные Штаты желают, чтобы первое открытое действие совершила Япония». Мой друг сказал мне, что никакой другой информации от военного министерства на Тихий океан не поступает. – Сказав это, Бёрден положил трубку.
Кэролайн зашла в кабинет Блеза. Рядом с его столом стучала телеграфная лента.: Юнайтед пресс – после 26 ноября – был теперь приоритетным поставщиком новостей. «Все японские посольства по всему миру уничтожают свои шифры».
Кэролайн передала Блезу то, что Бёрден ей сообщил. – С другой стороны, Гарри, кажется, действительно считает, что опасность нам угрожает на Филиппинах.

Блез шуршал бумагами на столе. – Из Сингапура пришёл перевранный репортаж. Они ожидают атаки япошек в любой момент. Есть также ссылка на некое тайное оборонное соглашение между США и Англией…
– То есть между Рузвельтом и Черчиллем?
– А это не совсем одно и то же, правда? Чёрт, не могу найти её!
Он звонком вызвал секретаря, взволнованного молодого человека, который сказал: – Начал поступать!
– Это очень интересно. Но от тебя мне нужна та копия соглашения…
– Что это поступает? – Сейчас Кэролайн говорила как истинный основатель-издатель современной «Трибьюн».
– Ответ на десять пунктов мистера Халла. Сейчас в японском посольстве его расшифровывают. Там четырнадцать частей. Тринадцать сейчас поступают. Четырнадцатая по какой-то причине дойдёт только завтра, после полудня.
Блез отпустил секретаря. – Ну вот, теперь узнаем.
– Если уже не знаем, – сказала Кэролайн. – Подозреваю, что война уже идёт. – Она взяла последний опрос д-ра Гэллапа. – Надеюсь ради Франклина – хорошо, ради успеха в войне– что удар, который будет нанесён, окажется решающим, потому что, – она подняла данные последнего опроса, – свыше восьмидесяти процентов населения нашей образцовой демократической республики, с которым не посоветовались, всё еще против любой войны за рубежом.
– Если только, – Блез произнёс это с необычной язвительностью, – если только мы не подвергнемся неожиданной атаке со стороны иностранной державы. 
Элеонора Рузвельт обняла Кэролайн в непроизвольной вспышке симпатии. – Я так рада, что ты смогла прийти! Нам нужно подбодриться. – Морщины возле глаз были глубже, чем когда-либо, и хотя она улыбалась своей широкой, зубастой рузвельтовской улыбкой, в то же время хмурилась, что действовало угнетающе. 
Они были в Красной комнате. Почётным гостем на ланче был британский морской офицер, а также несколько родственников-Рузвельтов. 
– Вымоталась ты, наверно!– Кэролайн вдруг почувствовала, как она привязалась к Элеоноре за те многие годы, что они знают друг друга. – Так как колонки от тебя не добиться, мы печатаем твоё расписание. Это как Придворный циркуляр. Её Величество, в сопровождении его чести мэра Нью-Йорка Ла Гардии, проинспектировала гражданскую оборону страны. 
– Её Величество также установила, что на Западном побережье отсутствует какая-либо гражданская оборона, – Элеонора завершила Циркуляр. – Её Величество скрывала своё недовольство, как могла, а его честь выкрикивал эпитеты в адрес каждого чиновника в штате, особенно начальников пожарных служб. По его словам, они крайне важны. А Фиорелло умеет страшно кричать!
– Вы необычные партнёры, отвечающие за гражданскую оборону!
– Возможно, слишком необычные. – Элеонора отошла в сторону, когда Гопкинс приковылял из соседней Голубой комнаты. Он подошёл прямо к Кэролайн. 
– Президент не спустится на ланч, так что я поднимусь и пообедаю с ним.
– Новости настолько плохие?
Гопкинс кивнул. – Они разорвали все отношения.
– Четырнадцатая часть? 
– Да. Она официально не появится до часу дня. – Он посмотрел на часы. – Сейчас. Но мы просмотрели её заранее. Приходи наверх. После ланча. 
Ланч прошёл так же, как всегда. Элеонора вела обязательные беседы и не выказывала никакого беспокойства. Кэролайн знала, что ей не следует заходить наверх в такой день, но раз её пригласили, она знала и то, что только охранники из морской пехоты могут её остановить. В коридоре, протянувшемся с востока на запад, сновали многочисленные военные адъютанты, заходя и выходя из овального кабинета. Никто не обращал на неё ни малейшего внимания. Персонал Белого дома узнавал её, а адъютанты знали, что у Рузвельтов в любое время могли проживать разные дамы. Она вовсю старалась походить на родственницу, желательно на Лору Делано; она отчаянно постаралась выкрасить волосы в голубой цвет, уложив их скульптурными волнами. Она также постаралась быть невидимой, когда проходила мимо кабинета, где Гопкинс медленно ходил взад и вперёд с бумагами в руке. Президент сидел за своим столом, склонившись над телефоном; перед ним лежал нетронутый ланч. По другому телефону какой-то адмирал отдавал приказы. Адъютанты входили и выходили без разрешения и доклада, оставляя телеграммы на стол президента.

Думая, что за ней не наблюдают, Кэролайн проскользнула мимо двери, направляясь в гостиную Гопкинса. Но он её уже увидел. Он провёл её в кабинет Линкольна. – Побудь здесь, в моей комнате. Прочитай это. – Он передал ей бумагу; это был японский ответ полностью, включая четырнадцатую часть.
– Почему они задержали её отправку? 
Гопкинс вошёл с ней в свой кабинет. – Они задержались потому, что в час дня по нашему времени, как раз когда мы наслаждались их прозой, они бомбили наш флот в Пёрл-Харборе.
– Это невозможно!
– Да, и я так же отреагировал. Но Хозяин воспринял всё это хладнокровно, как ледник. Я был с ним этой ночью. Он первый прочитал четырнадцатую часть. Он передал её мне и сказал: «Это означает войну». Да, у нас была хлопотливая ночь.
– Но где оказалась военно-морская разведка? У японцев должен был быть огромный флот. Почему никто не предупредил?
Гопкинс отвернулся. – Это мы скоро узнаем.
– Но вчера вечером ты знал, что они нападут…
– Да, что нападут. Но не на Пёрл-Харбор. Где-то. У меня была теория, что в юго-западной части Тихого океана. Но вчера вечером я изменил мнение. Я сказал: «На следует ударить по ним первыми», но Хозяин сказал: «Нет, нам нельзя так делать. Мы демократическая страна». Это означает, что конгресс обвинил бы его в нанесении первого удара. «Мы мирный народ», сказал он. «Но у нас хороший послужной список». 
– Что это значит? 
Кэролайн знала, что каждое слово, которое её друг говорит ей, произносится для протокола, для истории – для защиты? 
– Полагаю, что «хороший список выигранных справедливых войн». Так или иначе, мы пытались связаться с адмиралом Старком, но он был в Национальном театре на постановке, прости Господи, оперетты «Принц-студент». Хозяин знал, что разговор с ним по громкой связи вызовет панику, так что поговорил с ним позже.  
В дверях появился военный адъютант. – Сэр…
– Иду. – Гопкинс исчез в людном коридоре. 
– Можно? – В комнату заглянула миссис Рузвельт. Кэролайн поднялась. – Конечно. – Элеонор полуприкрыла дверь за собой. Она выглядела измождённой. – Я зашла ради минутки покоя, если ты не против.
– Это твой дом.
– Нет, этот дом принадлежит стране. – Она села в тяжёлое деревянное монастырское кресло-качалку. – Как-то это забывается, пока… что-то не произойдёт. – Она закрыла глаза и качалась вперёд-назад. Из коридора доносилось много приглушенных голосов. Собирались адъютанты, секретари, члены кабинета – как муравьи, когда муравейник разворошён пинком ноги. 
У Кэролайн была тысяча вопросов, которые она хотела задать, поэтому не задала ни одного. – У меня четыре сына. – Элеонора говорила с оттенком удивления. – Все на военной службе или будут. Какие шансы, если их четыре?
– Хорошие, мне кажется!
– В последнюю войну там были все мальчики Дяди Т., и один погиб. Франклин рвался тоже пойти, пока мистер Вильсон не приказал ему оставаться в морском министерстве. Но собственные сыновья – это другое дело, правда? – В глазах Элеоноры были слёзы. Кэролайн хотела, ради Элеоноры, чтобы она заплакала, дала себе волю. Но вместо того она просто прикрыла глаза, как если бы вдруг захотела, посреди такой большой беды, заснуть, уйти от всего во сне. – У тебя ведь нет сыновей? – Это была импульсивная вежливость Элеоноры – привлечь собеседника к разговору. 
– Только дочь. 
– Я помню – она, кажется, сейчас замужем. 
– Была замужем, развелась. 
– Обычная история в наши дни. – Элеонора открыла глаза; они были как всегда. – Я посмотрела фильм мистера Фаррела про Англию. Нам очень понравилось. Мистер Черчилль, конечно, был в восторге. Хотя мистер Фаррел позволил ему страшно переигрывать. А что мистер Фаррел поделывает сейчас? 
Элеонора, по-видимому, была настроена выбросить из головы корабли, потонувшие и горящие в Пёрл-Харборе.
– Тим, наверно, захочет снимать про войну на Тихом океане. – Итак, Кэролайн назвала то, чего не следовало. Она быстро придумала отвлекающую тему; выбрала драматическую. – Только я уже сколько времени ничего не слышу от Тима. Видишь ли, Эмма, моя дочь, сейчас с ним.

– А разве она не работала с ним над фильмом?
– Да. Но они еще… они сейчас совместно проживают, как я слышала. Наверно, есть прецеденты, что дочь занимает место матери, но я никогда еще не встречала. Впрочем, справедливости ради, Тим и я расстались навсегда двадцать лет назад, и самым дружеским образом, и я больше никак не причастна к этой истории.
– Такого рода штуки случаются у нас на Реке, – сказала Элеонора. «Речные семьи» по большей части были в родстве друг с другом, и там встречались сложные брачные и внебрачные комбинации. – Извини, пожалуйста.
– Нет, нет, что ты! Я тут вообще ни при чём. Мне только жаль бедного Тима. Связался он с Эммой, а такого не пожелаешь и врагу, не то что старому другу. 
Теперь миссис Рузвельт вполне отвлеклась от событий, что и было целью стараний Кэролайн. Вообще Элеонора была как бы невосприимчива к сплетням, но сейчас, скорее как великий психоаналитик или как еще стали тогда называть знахарей, она выспрашивала новые и новые подробности общего характера Эммы, подробности, которые её мать с готовностью сообщала, включая работу для «Крепости Америка», что вызвало недовольный взгляд Элеоноры. Кэролайн завершила свой рассказ откровением: – К моему удивлению, оказывается, я ревнива – никогда раньше со мной такого не было.
– Раньше не было? О, тебе повезло! Боюсь, что я-то всегда ревнива к тем, о ком забочусь, а поскольку таких очень мало, то до смешного подвержена ревности. Рано или поздно я всегда виню саму себя. Всегда стараюсь прощать. И, наверно, прощаю. Только… – Её рот сжался в прямую линию. – Никогда не забуду. – Она глубоко вздохнула. – Жаль, что мы никогда не знаем, где мы как родители допустили ошибку, пока не станет слишком поздно. Покойная свекровь считала, что всё, что я делала как мать, было неправильно, а я знала, что она как бабка сознательно делала всё неправильно, портила детей, пока я была в разъездах, и губила все мои усилия по правильному воспитанию детей – по моему мнению (возможно, ошибочному). И этот дом никак не помог. – Она подошла к окну, где стол Линкольна был поставлен так, чтобы на него падал свет с юга – от конфедератов? Она какое-то мгновение смотрела на памятник Вашингтону. – Это ужасное место для воспитания детей. К ним все подлизываются, потому что чего-то хотят от Франклина. Иногда я думаю, что на этом доме, должно быть, лежит проклятие. 
– Проклятие лежит на власти.
– Но не тогда, когда ею пользуются для других… а может, мне нравится так думать.
– Где заканчивается сам человек и начинаются другие?
– Есть, наверно… она вдруг широко улыбнулась, какие-то маркеры, вроде знаков «вход воспрещён». И я всё время на них наталкиваюсь. – Она встала. – А теперь мне надо идти сочинять моё радиообращение. Ты очень, очень помогла мне, Кэролайн.
– Ты помогаешь всем нам…
– Да ладно, ладно! Я просто старый политик неподходящего пола, или подходящего пола, но родилась в неподходящее время. – Она ушла.
Через мгновение в комнату приплёлся Гопкинс и вытянулся на диване. – Элеонора… – Он замолчал.
– Мы говорили про сыновей и дочерей.
– Она сейчас обзванивает всех своих детей. 
– Какой ущерб нанесли японцы?
– Никто не знает. Но попало почти по всем кораблям в бухте. Они еще атаковали Гонконг, Малайю, Гуам, Филиппины, Уэйк, Мидуэй. Он завтра выступит перед конгрессом. – Гопкинс вздохнул. – Ужасно такое говорить, но со всех нас свалилась громадная тяжесть. Не надо больше выжидать. Не надо больше увиливать. Всё ясно.
– Ты не ожидал, что из дыму выйдет сразу столько огня? 
– Огня? Ах, да. Ну вот еще мы немного беспокоимся из-за Западного побережья. Без Пёрл-Харбора мы уязвимы для воздушных атак. Даже для вторжения. Хозяин считает, что мы обязательно сможем отогнать их до того, как они доберутся до Чикаго. 
– Ты шутишь!
– Просто он думает на несколько ходов вперёд, ведь за это ему платят. 
Кэролайн удержалась от замечания, что, если бы президент в прошлом году серьезно обдумывал дальнейшие шаги, то у Соединенных Штатов по-прежнему оставался бы их Тихоокеанский флот.
Гопкинс сменил пластинку. – Надо нам найти работу для Уэнделла Уилки. Он горит желанием. Хозяину он нравится. Они стали как бы друзьями по переписке. – Казалось, Гопкинс говорит сам с собой, а не с Кэролайн. – Какой бюллетень может быть в 44-м году! Рузвельт и Уилки. 
– Четвёртый срок?
– А почему бы и нет? Если война к тому времени уже не будет выиграна. В этом случае мы все сможем разъехаться по домам.
– Но бывших политиков ведь не бывает! 

Гопкинс ничего не ответил.
Кэролайн поднялась. – Я завтра буду готовить материал про Капитолий. Для газеты. – Гопкинс кивнул; его глаза снова были закрыты. – О! – У дверей она остановилась. – А с Гитлером-то вообще что?
Гопкинс усмехнулся. – Не волнуйся. Мы не упускаем его из виду ни на секунду. Он вчера ушёл на зимние квартиры. Он блефовал с японцами. Он убедил их, что Москва и Ленинград сдадутся в самые ближайшие дни, то есть что сейчас самое лучшее время ударить по нам. Сейчас Адольф расположился на заслуженный отдых. Москва и Ленинград в безопасности, а японцы вовсю совершают самоубийство. Через пару дней Гитлер совершит нечто для него необычное – соблюдёт договор. Договор с Японией. Он объявит нам войну. Миссис Вудро Вильсон жива еще?
– Да. А что?
– Я думаю, для истории надо, чтобы Элеонора завтра сидела рядом с ней, когда Хозяин будет произносить речь. 
Элеонора действительно сидела рядом с миссис Вудро Вильсон, а Кэролайн втиснулась в угол галереи для прессы. Президент нажал все правильные ноты. Его лицо, вчера угрюмое и серое, сейчас приобрело обычный румяный цвет. Он говорил звучным и твёрдым голосом, оглядывая обе палаты конгресса, кабинет, Верховный суд. Он говорил, что день «неожиданного» нападения станет «днём позора», и всё же, подумала Кэролайн, он не стал неожиданностью ни для кого, кроме американского народа, который как обычно держали в неведении. Тем не менее, он изложил свою точку зрения; затем, почти любезно, он сказал: «Мы можем признать, что наши враги блестяще ввели нас в обман, идеально рассчитав время и выполнив атаку с большим искусством». Таким образом, он весьма красноречиво описал свою собственную тактику, которая принесла ему войну, столь желанную им по причинам… похвальным, как надеялась Кэролайн, потому что если это было не так…
В толпе, после официального объявления войны, Кэролайн увидела Джеймса Бёрдена Дэя и Артура Ванденберга. Они стояли перед стеклянными распашными дверями в зал сената: торжественный как сыч Ванденберг и мрачный Бёрден. 
Кэролайн поздравила Ванденберга с его благословенно краткой речью в сенате перед голосованием.
– Единство важнее всего. – Ванденберг угрожающе потряс брылами. – Когда мы победим в войне, тогда будем спорить о том, как Администрация могла бы предотвратить её. 
– Или хуже – могла спровоцировать нападение, – сказал Бёрден.
– Это всё потом. Нельзя, чтобы мы выглядели играющими в политику, тем более не сейчас, когда на Гавайях столько погибших и умирающих.
Кэролайн спросила, поступили ли какие-нибудь цифры. 
Бёрден кивнул. – На борту кораблей недосчитались примерно трёх тысяч человек.
Ванденберг куда-то ускользнул. Бёрден резко говорил: – Мы все были настроены исследовать это дело, но теперь Артур слишком уж усердно изображает государственного мужа, чтобы быть им на самом деле.
– Ты был вчера в Белом доме, с другими лидерами конгресса?
– Нет. Я был единственным не приглашённым лидером. Рузвельт знает, что я разгадал его игру. Он также знает, что теперь, когда так нагнетается паника, он может вздохнуть свободно.
Как по сигналу, репортёр из «Трибьюн» подбежал к Кэролайн и сообщил ей, что только что бомбили Сан-Франциско. 
Кэролайн повернулась к Джеймсу Бёрдену Дэю. – Сколько продлится война? 
– Последняя война длилась для нас всего год. Для европейцев – четыре года.
Кэролайн внезапно поразила мысль, которая показалась ей совсем новой. – Если эта война выгодна для нас, почему бы ей не длиться вечно? Особенно, – она вспомнила слова Гопкинса, – если нам достанется весь мир.
– Страны изнашиваются.
– Страны еще и меняются. Как люди. В сущности, большинство из нас становится тем, что мы всегда ненавидели.
– Что ты всегда ненавидела?
Кэролайн не забыла улыбнуться. – Старость. И угасание ума. 
– Тебе ни то, ни другое прямо сейчас не грозит. – Затем он галантно провёл её через ротонду с многочисленными неуклюжими статуями забытых американских государственных деятелей. Когда они шли, почитатели пожимали Бёрдену руку. – Мало кто из них знает, что я сейчас стал тем, что я всегда ненавидел.
– И что же это?
– Человек без власти, – сказал он.