Хотя Питер некогда подумывал поступить в Гарвард после окончания Университета Виргинии, но однажды, проснувшись августовским утром, на полпути в ванную, он понял, что если хочет научиться еще чему-то интересному, он и близко не должен подходить ни к какому университету. 
– Я слышала, что в Бостоне ужасные зимы. – Фредерика не была огорчена таким необычным решением. – Не знаю, почему они там не проводят занятия летом.
– Считается, что летом мы должны работать в полях и огородах. Всё равно, если мне суждено быть первоклассным транжирой, мне подойдёт тёплый климат, как в Вашингтоне. 
– Твоя тётя Кэролайн называет нас африканцами, живущими в тропическом блаженстве. – Фредерика была завёрнута во что-то похожее на москитную сетку; большая шляпа затеняла лицо. Она опасалась смертельных солнечных лучей. 
– Правильнее сказать– в одури, заметил Блез. Но он тоже нейтрально отнёсся к решению Питера. Они сидели у бассейна. Высокая самшитовая изгородь за их спинами скрывала кирпичную лестницу с низенькими ступеньками, которая проходила, извиваясь, через розарий, затем кирпич переходил в розовый мрамор, лестница выпрямлялась и становилась официальным речным входом в Лорел-Хаус.
– Мне нравится размещать платные объявления. – Питер решился быть хорошим мальчиком, не хуже родителей.
– Никому не нравится размещать платные объявления, – авторитетно заявил Блез. – Но это даёт представление о том, как работает газета. Если всё такое тебя интересует. Ты, надеюсь, не против, что я вмешиваюсь? 
Отношения между отцом и сыном заметно улучшились с летних съездов в прошлом году. У Питера открылся дар – под его пером политики становились интересными. Блез ценил это редкое умение. – Честно говоря, твои заметки мне нравятся больше, чем у Джо Олсопа. 
– Но Джо всё знает!
– Да. А потом рассказывает тебе всё, что, по его мнению, он знает. Ты не знаешь ничего. И у тебя нет никаких идей. Для журналиста это благословенный дар.
– В любом случае, это помогает.
Фредерике явно нравилась новая дружба между отцом и сыном. – Он пошёл в тебя, Блез.
– У меня нет идей?! – Шея Блеза в местах, где не было загара, побагровела. – У меня сплошные идеи. Я всё-таки издатель, как-никак! 
– Да, вроде Сисси. – Фредерика прикрыла глаза. С Потомака налетел тёплый ветер. Фредерика дремала, а Блез прошёл в мужское отделение кабинки при бассейне, где Питер некогда застал свою сестру Инид в объятиях Клея Овербери, ныне её мужа, а также помощника сенатора Джеймса Бёрдена Дэя, чья дочь Диана занимала всё большее и большее место в грёзах Питера. Он увидел своё отражение в пруду. Вид был хмурый. Почему? Билли Торн. Образ Дианы сменился образом её нелюбимого мужа, ныне временного сотрудника «Трибьюн», который тем временем пытался найти финансирование для радикального политического обозрения; прилагательное было его, хоть принимай его на веру, хоть со скепсисом, хоть не принимай совсем. Билли Торн потерял ногу в Испании, сражаясь против фашизма. Эта утрата ненадолго сделала его героем американских левых, и он, разумеется, написал книгу. Она продавалась почти так же хорошо, как «Почему Англия спала», книга, написанная Артуром Кроком из «Нью-Йорк таймс» для сына американского посла при Сент-Джеймском дворе; Генри Люс написал предсказуемое предисловие. Хотя в проекте семьи Кеннеди был некоторый перебор с рекламой, и Билли было трудно с ним равняться, обоих молодых авторов в том сезоне часто упоминали вместе в глубокомысленных журнальных статьях про Нынешнюю Молодёжь – сможет ли она (будет ли она) соответствовать самоотверженному поведению своих предшественников в 1917-м, 1898-м, 1860-м, 1846-м году… Питер усмехнулся, представив себе общий план некоей заметки. Написать это для «Трибьюн» или для первого выпуска того, что Билли Торн называл «Американская идея» (который вряд ли увидит свет)? Это будет предлогом чаще видеть Диану.
Фредерика внезапно пробудилась. – На какое время я заказывала ланч? 
– Ты никогда мне не говоришь, – сказал Питер. – А я никогда не спрашиваю.
– Двенадцать человек, считая вишистского шпиона. – Фредерика напрягла память.
Вишистским шпионом обычно называли Гастона Анри-Э, посла неоккупированной, но контролируемой нацистами части Франции. Из-за болезненного любопытства он стал в Вашингтоне если не популярным, то вездесущим.

– Потом еще… если Блез не забыл… О Боже, это он! – На верху кирпичной лестницы от розария к бассейну стоял Герберт Гувер.
Питер вскочил; затем, видя, как мать беспомощно машет руками, он поднял её на ноги. А бывший президент осанисто шествовал к ним; белый костюм был единственной уступкой августовской жаре в городе, расположенном, как считают, на широте Каира. Джордж Вашингтон за многое ответит, подумал Питер; Фредерика же преобразилась в любезную, извиняющуюся хозяйку дома.
Гувер был так же любезен, и тоже извинялся. – Виноват! У меня новый секретарь. Я заявился слишком рано.
– Нет, нет! – Блез выскочил из кабинки; голубая куртка, шёлковый платок, оранжевые брюки – всё в идеальной гармонии. 
Фредерика убежала вверх по лестнице, а Блез представил Гувера Питеру, который собрался было уйти, но Блез велел ему остаться.  
– Вина моя, – говорил Блез, предлагая Гуверу плетеное кресло под сохнущим вязом. – Я указал вашему секретарю время на полчаса раньше, потому что хотел побеседовать с вами, пока остальные не подошли. Питер работает у меня в газете… 
Редкая у Гувера улыбка была благосклонна. – Мистер Сэнфорд, секретов у меня нет…
Блез рассмеялся. – У меня, наверно, есть, мистер президент. Но не в семье.
Питер старался выглядеть солидно; этот эффект достигался тем, что он думал только про Диану, гадая, насколько далеко у них может зайти. Судя по косвенным намёкам и полу-критическим замечаниям, она уже не так млела от героя Бригады имени Линкольна, как при первой их встрече, когда они ошеломили всех, приехав поздно вечером к мировому судье в Мэриленде. Было хорошо известно, что сенатор Дэй терпеть не может своего нового зятя, а мать Дианы, Китти, была полностью поглощена животным миром парка Рок-Крик. Она доверительно разговаривала с некоторыми птицами, отчитывала белок, давала ценные советы опоссумам, но в основном игнорировала одноногого незнакомца у себя на мансарде. Фактически, как узнал Питер, эту невозможную пару объединил неожиданный интерес Дианы к журналу Билли. Все еще не нашедшему спонсоров. Она вовсю старалась заинтересовать Питера «Американской идеей»; и так заинтересовала его собой. Они иногда обедали недалеко от «Трибьюн», обычно в отсутствие Билли; искали спонсоров в городе, считавшем себя воплощением единственной американской идеи: победить на выборах, а потом поделить добычу между победителями.
– Что вы думаете, мистер Сэнфорд? – Теперь президент смотрел на Питера с видимым интересом.
Питер попытался припомнить последние несколько слов. Одно из них было «Филадельфия». Съезд? 
– Я сообщил президенту Гуверу о том, что ты мне говорил, – подсказал Блез, – про те испорченные микрофоны...
– О да! – Питер изобразил то, что, как он надеялся, могло быть принято за мальчишеский энтузиазм. – Мне вас было слышно. Но я сидел в первом ряду галереи. Я заметил также, что вокруг меня было полно мёртвых зон. Кажется, я знаю, кто переключал микрофоны. – Почему бы не подстегнуть президентскую паранойю? Ну-ка поднажмём.
– Люди Уилки, разумеется. –Гувер наклонился вперёд в своём кресле, навострив правое ухо в сторону Питера. 
– Да, сэр, и я вполне уверен, что ответственность за это несёт Сэмюэл Прайор. 
Гувер выпрямился. – Из Коннектикута? Понимаю. Да… Если бы мне удалось уговорить вас подготовить частную памятную записку… 
– Мы будем рады! – Блез ответил за обоих, чуть-чуть слишком быстро. – Сэр, я попытаюсь еще раз соблазнить вас нашей площадкой…
Гувер покачал головой. – Я всегда считал, что президент Рузвельт – настоящий президент Рузвельт, Теодор ––допустил большую ошибку, взявшись писать колонку для той канзасской газеты после ухода с должности. Думаю, что от нас больше всего пользы, когда мы тихо разговариваем с теми, кто следует за нами. Хотя даже мой шёпот вряд ли обрадует того хамелеона в Белом доме. Но у меня нет к нему личной вражды. Никакой! – По крайней мере, Гувер врал с такой же кажущейся искренностью, как и его беспечный преемник. – Мистер Сэнфорд, я не исключаю интервью время от времени. Письменные вопросы, письменные ответы, разумеется. Но колонку я писать не буду. Впрочем, если что-то придет на ум...

Питеру стало легче от того, что его не приставят к великому человеку, у которого что-то явно было на уме. – Всем известно, что меня не интересует внешняя политика президента. Он хочет, чтобы мы воевали. Но пока что конгрессу удаётся держать его на коротком поводке без помощи от нашего недавнего кандидата мистера Уилки. 
– Помните, Уэнделл сказал, что если ФДР изберут, в апреле мы уже будем воевать? Это было пять месяцев назад.
– Ох, речи, – вздохнул Гувер. – Мистер Уилки может сказать что угодно. Кстати, мне стало известно, что он говорил, когда они с президентом обедали в Белом доме пару недель назад. Они обсуждали создание новой политической партии. Партии интервенционистов. Социалистической партии. Представляете!
Блез кивнул. – До меня дошли слухи…
– Мистер Уилки также нанёс мне визит в «Уолдорф Тауэрс». – Кислая улыбка. – Можно сказать – визит не-вежливости. Мне доставило некоторое удовольствие напомнить ему, что, несмотря на его высокий процент голосов, он отстаёт от нескольких губернаторов. – Гувер остановился; повернулся к Питеру. – Вы сказали – насчёт микрофонов – что это Сэм Прайор приказал их переключить? 
– Мы так думаем, сэр.
– Любопытно. После выборов я пытался связаться с мистером Уилки. Мне сказали, что он уединился. С Сэмом Прайором. В Хоуб-Саунд, Флорида. Интересно. – Гувер вновь повернулся к Блезу. – Я мог бы написать одну статью для вас и вашего синдиката. Или, возможно, интервью было бы лучше. Посмотрим. В любом случае, я хочу что-сделать по поводу обеда Уилки и Рузвельта в прошедшем июле. О возможном расколе обеих партий. Я доказал бы, что это уже происходит на высочайшем уровне, и поэтому-то я считаю моего бывшего государственного секретаря, Генри Л. Стимсона, вторым по степени опасности человеком в Соединенных Штатах. – Стрекоза – потрясённая? – остановилась в середине полёта, прямо над розовой головой Гувера.
– Соглашаюсь с вами насчёт самого опасного человека. – Блез внезапно превратился в республиканского клубного оратора, готового разоблачить этого человека в Белом доме как изменника своему классу. – Но почему Стимсон на втором месте?
– Когда Рузвельт назначил его военным министром перед самым съездом в Филадельфии, он сказал, что нужен двухпартийный кабинет. По существу, он хотел, а теперь и получил, Правительство Войны. Полковник Стимсон – он любит, чтобы его так называли – даже более охоч до войны, чем президент. 
Питер подумал: Это и есть «Американская идея» в действии; и кто ж там был за, а кто против – чего? 
Это «что» не замедлило появиться. – В 1931 я обнаружил, что Генри использует Госдепартамент для проведения своей собственной политики. Он осуждал, как и я, то, что японцы делают в Китае. Но, в отличие от своего президента, Генри хотел, чтобы мы ввели против Японии экономические санкции. Со свойственной ему скромностью, он разрабатывал «доктрину Стимсона», вероятно, соревнуясь с доктриной Монро. – Сарказм Гувера был тяжеловат. Он отмахнулся от стрекозы. – Он хотел, чтобы мы приняли ответственность за всю Азию. Это означает, что если бы японцы не ушли из Манчжурии, мы объявили бы им войну. Когда я осознал его намерения, я созвал заседание Кабинета и отчитал Генри как следует. Я заявил, что, хотя поведение японцев на азиатском материке предосудительно, нам ничто не угрожает, ни в экономическом, ни в моральном плане. У меня такое впечатление, что он считает себя строгим моралистом, призванного небом заставлять людей быть добрыми, даже если их сначала придётся застрелить. Я сказал тогда, что никогда нигде не пожертвую ни единой жизнью американца, если ничто нам прямо не угрожает. О, я заставил его опустить глаза – он сидел сразу справа от меня. Я также напомнил ему, что начинать войну на азиатском материке в то время, когда наша цивилизация крайне ослаблена, чтобы не сказать больше, было бы абсолютным безумием. Я знаю Азию из первых рук. А он не знает. Я знаю, что нам пришлось бы тогда вооружить и обучить миллион китайских солдат. Это означало бы такое наше вмешательство в Китае, которое возбудило бы подозрения всего мира. – Он усмехнулся. – О, я с удовольствием бросил в корзину план полковника Стимсона насчёт войны в Азии.

Гувер неторопливо достал платок, вытер лоб и продолжал. – Я слышал, что люди с сильным воображением часто способны предвидеть, что такое войны, и поэтому не желают иметь с ними ничего общего. У полковника, конечно, нет никакого воображения, а так как я инженер, то считается, что и у меня его нет. Но зато у меня есть что-то, чего у Рузвельта и Стимсона никогда не будет: опыт. Франклин повторяет снова и снова, как он ненавидит войну, потому что видел войну. По обыкновению, он лжёт. Он съездил раз или два на экскурсию по полям сражений после капитуляции Германии. И это всё. Войны он не видел. Ненавидит ли он то, чего не испытал? Кто знает? Но я обязан был кормить жертв этой войны и не хочу, чтобы снова повторилось что-то подобное. Но Стимсон хочет. Рузвельт хочет. Они недоступны моему пониманию. Вы знаете, Рузвельт рассказывает эту басню про то, как он был в морском министерстве, и морская пехота оккупировала Гаити – это был вклад профессора Вильсона в их благосостояние. Как бы там ни было, Франклин утверждает, что написал для Гаити конституцию. Как будто он когда-нибудь читал нашу! Люди забывают, что, когда меня избрали президентом, мы оккупировали бòльшую часть Центральной Америки и Карибских островов. Я вывел морскую пехоту из Гаити, из Никарагуа, и когда наши любители войн настаивали, чтобы мы вошли в На Кубу, в Панаму, в Гондурас, я ответил «нет». Они ссылались на доктрину Монро. Я предложил им прочитать её. Нам никогда не следует иметь больше военной мощи, чем нужно, чтобы никто никогда не осмелился напасть на нас. Но затем, после... э-э, разгрома в 1932 году, – Питер увидел настоящую боль на круглом лице с невинными глазами и отвисшими брылами, – Стимсон, всё еще входящий в моё правительство, прокрадывается в Гайд-Парк, чтобы продаться избранному президенту. Очевидно, цена его устроила. Эти двое созданы друг для друга.
– Мистер президент, вы должны написать всё это для «Трибьюн»! – К удивлению Питера, Блез был взволнован. Питер не ожидал, что его прозаичный отец сможет постичь оригинальность Гувера, так долго и так искусно скрывавшуюся от соотечественников за его отталкивающей и безнадёжно скучной личиной.
На верху кирпичной лесенки появился дворецкий. – Миссис Сэнфорд готова, сэр.
Гувер поднялся. – Естественно, государственный деятель всегда норовит взобраться на какой-нибудь пьедестал. Я проанализирую своеобразное видение мира нашего пожилого военного министра и его союз с высоким лицом в Белом доме. – В сопровождении Блеза и Питера Гувер двинулся твёрдой поступью вверх по ступенькам, туда, где справа и слева росли ползучие розы.
– Я против войны, как вы могли догадаться, но не потому, что я квакер по рождению и воспитанию, как считают некоторые глубокие мыслители. Я совершенно согласен на то, чтобы мы воевали, если придётся. Но я вижу на горизонте нечто худшее, чем война. Я уверен, что следующая война абсолютно преобразит нас. Я предвижу, что у крупных корпораций станет больше власти. Больше власти у правительства. Меньше власти у народа. Вот чего я боюсь. Потому что если это начнётся, то будет необратимым. Видите ли, я хочу жить в общине, которая сама управляет собой. А распространить контроль государства над повседневной жизнью народа нельзя, если не сделать государство хозяином души и мыслей этого народа, как уже сделали фашисты и большевики. В своей змеиной манере Франклин движется в том же направлении, и я думаю, что он точно знает, что делает, в то время как Стимсон просто глуп – распространённое заболевание.
– Почему же вы, сэр, сделали его своим госсекретарём? – дерзко спросил Питер.
Сейчас они были на лужайке, выходящей на Лорел-Хаус. Гости собирались на террасе. – Что ж, могу сказать, что я тоже временами страдаю от этого распространенного заболевания. Я тоже могу быть глупым.
Блеза рассердило нахальство Питера. Но Гувер отвечал по существу: – Возможно, я сглупил – в случае со Стимсоном. Наверно, я не думал, что мне потребуется какая-то помощь в иностранных делах. Бòльшая часть моей карьеры прошла за рубежом, в переговорах с иностранными правительствами. Подозреваю, что просто хотел держать Стимсона при себе, чтобы присматривать за ним, да и за другими ребятами с Уолл-стрит.
Гости на террасе аплодировали Гуверу. Он помахал им, передразнивая Рузвельта.
– Смотрите, мистер президент, как они восхищаются вами! 
Гувер рассматривал приветствовавших его гостей. – По-моему, все они, до последнего человека, давали деньги Уилки. 
– Сэр, у них не было выбора… – начал Блез.
Но Питер перебил отца. – Сэр, а вы действительно произнесли ту фразу насчёт поэмы? 
Гувер даже рассмеялся – по общепринятому мнению, это было невозможно. – Да, произнёс. Когда Депрессия достигла самого дна, все хотели знать, что нам следует делать. «Дженерал электрик» даже предлагало взять на себя функции правительства и править за меня, как… ну, наверно как «Дженерал электрик». О, мне давали массу советов. Наконец, всё это вдохновило меня, и я сказал, что по-настоящему нашей стране нужна великая поэма. Что-то такое, что приподнимало бы людей над страхом и эгоизмом. 
– Вы по-прежнему так думаете? 
– Конечно.
– Вот бы вам написать её, сэр…
– Я не поэт. А поэмы так никто и не написал… пока еще. 

Сенатор Джеймс Бёрден Дэй стоял в тенистой самодельной беседке и подрезал виноградные лозы. Даже без пиджака старик выглядит сановито, подумал Питер, который знал его всю жизнь. – У меня такая теория, – сказал Бёрден Дэй, – что виноград, подрезанный в августе, выходит вкуснее всех. Конечно, со мной никто не соглашается. 
– Сенатор, это не должно вас останавливать.
– Да как будто никогда и не останавливает, верно? Диана дома. А Билли нет.– Неприязнь сенатора к зятю все воспринимали как должное и никогда не комментировали. 
Притер вошёл в дом через дверь сразу за беседкой. В каменном доме было прохладно даже в самые жаркие дни. В полутёмной общей комнате Китти Дэй перевязывала что-то, похожее на большую бурую крысу; при ближайшем рассмотрении оказалось, что это раненая белка. – Я нашла её в кусте гортензии. Её подстрелили. Теперь вне опасности. Кровотечение прекратилось. Мерзавцы поганые. – У Китти была характерная черта – говорить именно то, что думает, оставаясь в блаженном неведении, что её слова часто на удивление содержательны.
В дверном проёме появилась Диана. – Мама, ты уверена, что она не бешеная? 
– Конечно, не уверена! Но вот ты-то взяла да и вышла именно за него. – Китти унесла раненую белку.
– Мама!.. – Диане было известно, что Питер знает семейную тайну.
– А почему ты вышла именно за него? 
– «Американская идея». – Она немного заикнулась на «м» в слове «Американская». – Он теперь думает, что Ирена Блок даст деньги, если получит приглашение на обед в Лорел-Хаус. – Ирена была замужем за владельцем самого большого в Вашингтоне универмага. Поскольку она жаждала видного положения в обществе, Билли назначил Питера ответственным редактором журнала, имея в виду, что он будет обрабатывать Ирену. «Пригласи её на ланч в Лорел-Хаус. Произведи впечатление». Питер сделал, о чем просили, Ирена оказалась сообразительной, и теперь Фредерика терпела её. Когда Питер объяснил замысел отцу, Блез выказал извращённое удовольствие. «В следующий раз мы пригласим Сэма». Сэмюэл И. Блок размещал в «Трибьюн» много рекламы. «Тогда ты сможешь продать ему побольше газетного места».
– О, Билли умён. – В голосе Дианы звучало почти неодобрение. – Впрочем, ему приходится быть умным.
– И вправду умён, если поймал Ирену на крючок. Она никогда не будет вмешиваться в дела журнала. – Питер уселся на уютно потрёпанный диван. – Думаю написать в защиту Герберта Гувера. Если Билли напечатает. 
Диана рассеянно поправляла подушки. – Почему бы и нет? Ты один из редакторов. – Она остановилась. Как ты сказал – Герберта Гувера? 
Питер рассказал про встречу с бывшим президентом. Диана согласилась, что про поэму получилось мило. 
Бёрден вошёл в комнату как раз в тот момент, когда к дому подъехал автомобиль.
– Нам пойти? – Диана поднялась.
– Оставайтесь. Сенатор Гор привёз своего родственника. 
– Я, наверно, лучше пойду, – сказал Питер. – Я сказал Ирене, что привезу её к Сисси Паттерсон.
– Может быть интересно. Родственник – адмирал Ричардсон. – На вашингтонской «галерее шёпотов» было немало предположений насчёт бесцеремонного увольнения президентом главнокомандующего флотом Соединенных Штатов. Подкомитет по морским делам, где состоял Бёрден Дэй, хотел было расследовать случившееся, но внезапно помешали призывы к единству партии. Сейчас Питер гадал, что у кузенов на уме. Сенатор Гор лишился места в сенате после конфликта с Рузвельтом. А теперь спешно уволили адмирала Ричардсона. Хотя Бёрден Дэй обычно был союзником Рузвельта, он очень хотел стать кандидатом в президенты от демократов в 1940 году, пока Рузвельт не предпочёл стать собственным преемником. Хотя Бёрден и заглядывал вперёд, к выборам 1944 года, он хорошо понимал тиканье часов, которое скорее рано, чем поздно, покончит со всеми надеждами на президентство. Но столкновение с президентом могло бы и оживить гаснущую карьеру. «Это какая-то неизлечимая болезнь», внезапно сказала Диана однажды за мороженым у Хайлера. «Стремление стать президентом погубило жизнь отца».
– Ну, с Рузвельтом оно сотворило чудо, – мягко заметил Питер. – Можно сказать, спасло ему жизнь.
Слепой сенатор Гор появился, опираясь на руку адмирала. Адмирал был в штатском. Оба держались очень прямо; иного семейного сходства не замечалось. Как всегда, слепой сенатор сказал Питеру: – Рад снова вас видеть!
Диана пошла за коктейлями «чай со льдом». По-видимому, посетители не возражали против присутствия молодёжи.

– Мистер Дэй, – сенатор Гор всегда держался официально, даже с друзьями, – сегодня после обеда мы поняли, что нам нужна ваша мудрость.
– Мудрости не так уж много, мистер Гор, но выслушать всегда готов.
– Как вы знаете, адмирал Ричардсон оставил командование нашим флотом в феврале…
Адмирал усмехнулся. – Меня выгнал президент, лично. Вот какая честь!
– Это значит, что вы посмели не согласиться с ним. – Бёрден перешел к существу дела.
Сенатор Гор повернулся к адмиралу, как если бы мог его видеть. – Что я тебе говорил? Мистер Дэй – мудрейший человек в сенате, с тех пор как меня там нет. 
– Потому что ты тоже не соглашался с ним, – сказал Ричардсон.
– Семейное сходство, – провозгласил сенатор Гор, – становится сильнее и сильнее.
– Адмирал, я предполагаю, – бледно-голубые глаза Бёрдена теперь были устремлены на Ричардсона, – что ваши разногласия были не на тему золотого стандарта. 
– Ничего столь таинственного, сэр. Мы разошлись во мнениях о жизни и смерти.
Диана вернулась с коктейлями. Китти помахала им из окна; алая птичка, усевшись ей на плечо, поклёвывала её причёску. Диана расставила коктейли и ушла.
– В октябре прошлого года, перед самыми выборами, меня пригласили на ланч в Белый дом. Президент был в обычном приподнятом настроении. Мы обсуждали недавние манёвры тихоокеанского флота. 
– А Гарри Гопкинс на ланче присутствовал? – Бёрден помешал лёд указательным пальцем. 
– Нет, сэр. Только мы вдвоём. Наверху. Мне скоро стало ясно, что у президента есть план, и даже какой-то график. «Рано или поздно», сказал он, «японцы совершат открытый акт агрессии против Соединенных Штатов, и тогда нация будет готова вступить в войну».
Бёрден поставил свой бокал со стуком. – Он так и сказал? Этими словами?
– Да, сэр. Он еще сказал, что рано или поздно они допустят ошибку – он употребил именно это слово – и тогда мы будем воевать, потому что Германии и Италии придётся выполнить свой военный договор с Японией.
– Он как фокусник, – сказал Гор. – Отвлекает нас Англией, Атлантикой, ленд-лизом, своей европейской рукой выделывает штуки, а другой рукой провоцирует Японию на атаку против нас, чтобы он мог выполнить своё обещание, данное во время кампании – что в случае его избрания ваши сыновья никогда не будут сражаться в войне за пределами США – если, конечно, на нас не нападут».
Питер был встревожен, возбуждён. Кто эти трое – просто обычные ненавистники Рузвельта, которым только бы сказать что-нибудь? Или то, что рассказал адмирал, правда? А если правда, и Япония всё-таки «допустит ошибку», можно ли объявить Рузвельту импичмент и снять его с должности?
– Адмирал, если конкретно… – начал Бёрден. 
– Конкретно, – ответил Ричардсон, – президент хотел направить один из наших крейсеров в японские воды, просто «высунуться», как он выразился, чтобы припугнуть их. Он сказал, что готов потерять один или два крейсера, но не пять или шесть. 
– О Боже! – Бёрден покачал головой.
– А затем ты сказал… – подсказал Гор Ричардсону. 
– Я достаточно разозлился и сказал ему правду. Я сказал: «Должен предупредить вас, мистер президент, что высшие офицеры флота не испытывают доверия к гражданскому руководству страны, которое крайне важно для успешного ведения войны в Тихом океане». – Ричардсон засмеялся. – Да. Я запомнил свои слова, чтобы повторить их для протокола, если однажды меня попросят это сделать.
– Может быть даже скоро, – угрюмо сказал Бёрден.
– Будем надеяться, что нет, – сказал Ричардсон. – Сейчас я официально храню молчание. Но в частном порядке я уже сообщил некоторым знакомым офицерам, а теперь посвящая вас, господа, в эту опасную игру, которую затеял мистер Рузвельт. 
Питер изо всех сил старался казаться невидимым. Он явно не был одним из тех господ, которых адмирал намеревался предупредить. 
– Это очень умная игра. – Один глаз Гора, стеклянный, глядел на север, другой, ослепший, был полуприкрыт. – Восемьдесят процентов нашего народа не хотят, чтобы мы снова ехали в Европу на вторую мировую войну, и ничто никогда их не разубедит, и неважно, сколько наших судов потопят немцы. По крайней мере этот урок прошлого мы выучили. Но чтобы заставить японцев ударить первыми, нужен гений – злой гений. 
– Конечно, так действует Гитлер. Обвинить свою жертву в агрессии. А потом, – Бёрден стукнул по подлокотнику кресла, – напасть на него.
– Морской министр Нокс говорит мне, что президент планирует морскую блокаду Японии. Ему нужны две линии лёгких кораблей. Одна – от гавайских островов до Филиппин. Другая от Самоа до Сингапура. Президент коллекционирует марки, как вы знаете, и любит рассматривать карты и фантазировать. Я сказал, что от этого никогда не будет проку, даже если бы наш флот был в первоклассном состоянии, а это не так. Мистер Нокс сообщил мне с большой горечью, что моя прямота ранила чувства президента. Так что теперь вы знаете, как я заслужил свои золотые часы, и как адмирал Старк получил повышение.

Они обсудили политическую сторону вопроса. Стимсон и Моргентау, военный министр и министр финансов, стремятся к поединку с Японией. За две недели до того Моргентау отреагировал на японское продвижение в Индокитае, заморозив японские активы в США и сократив продажи нефти, хотя морское министерство, возможно под влиянием адмирала Ричардсона, предупреждало его, что, так как США заняты в Атлантике поставками Британии вооружений и на Тихом океане – подготовкой к войне, вновь учрежденным военно-морским силам из двух флотов нужно время для обретения боеспособности. Ясно, что в тот день, когда японцы не смогут покупать нефть у Соединенных Штатов, они начнут войну с голландцами и захватят нефтепромыслы на Яве. – И тогда, – сказал Ричардсон, – в соответствии с неким соглашением, которое Рузвельт заключил с Черчиллем, в очередной раз катаясь на яхте в Северной Атлантике, британцы, голландцы и США начнут войну с Японией. 
– Тайное соглашение? – Бёрден покачал головой. – Он не может заключать такие соглашения. Договоры заключает только сенат.
– Вероятно, – сказал Гор, – мы взяли да и заключили договор, сами того не ведая. Адмирал, есть одна любопытная деталь. Ясно, что президент хочет, чтобы японцы напали на нас первые. Но если так, почему он позволяет им по-прежнему, даже сейчас, покупать нефть у… если память не изменяет – компании «Ассошиэйтед Ойл» в Порта-Коста, Калифорния? 
Бёрден нахмурился. – Чтобы оттянуть нападение на Яву? 
Ричардсон покачал головой. – Наш тихоокеанский флот не будет готов к войне по меньшей мере до середины декабря. Наша ПВО на Филиппинах будет готова в феврале или марте следующего года, благодаря величавой медлительности МакАртура. У меня такая теория, что Администрация будет продолжать поставки им минимального количества нефти, чтобы они не нападали на нас, пока мы не будем окончательно готовы. Когда будем готовы, предъявим им ультиматум, в чем бы он ни заключался. Мы хотим, чтобы у них было достаточно топлива для большого удара, но не для большой войны. Так что выбор момента – за президентом. 
– У вас это звучит так, как будто имеется некий… – Питеру показалось, что Бёрден неестественно бледен. 
– Общий план. Да, сэр. Я в этом убеждён. У нас есть несколько дьявольски умных молодых офицеров.
– Возблагодарим Господа, – Гор улыбнулся. – Обычно у врага все умные черти, а у нас тупые ангелы.
– В наших штабах на Восемнадцатой стрит и авеню Конституции немало закрытых отделов. Некоторые считаются строго секретными. Но всегда бывает масса утечек, поскольку это Вашингтон. В прошлом октябре один из наших умнейших молодых чертей высунулся с планом из восьми пунктов, тщательно рассчитанным на то, чтобы самым благовидным образом заставить Японию напасть на нас. Всех деталей я не знаю. Но ведь мне, как командующему флотом Соединенных Штатов, вообще не полагалось знать что-либо! Итак, этот молодой чёрт допустил – вспомним, это было почти год назад – что с британцами покончено и что нам следует по их просьбе принять Сингапур и всё прочее под свою защиту. То же с голландской Ост-Индией. Затем нам следует накачать мускулами нашего китайского милитариста Чан Кай-ши. Послать к азиатскому материку дивизионы крейсеров и подводных лодок, которых у нас еще нет, и при этом держать основные силы нашего флота на Гавайях. И наконец: сначала убедить голландцев прекратить поставки нефти в Японию, а затем, сообща с Британией, прекратить всю торговлю, и в частности нефтью, с Японией. И ждать, пока они нападут.
В комнате наступило глубокое молчание. Гор уткнулся подбородком в изгиб своей деревянной трости. Адмирал сидел, как на сенатских слушаниях, да в каком-то смысле так и было.
Наконец Бёрден заговорил: – Насколько надёжны ваши сведения?
– Мои, сэр? Или военно-морского флота? 
– До недавнего времени это было одно и то же…
– Сказал бы, что возможности нашей разведки гораздо шире, чем у нашего флота. 
– Понимаю, – сказал Бёрден. – Питер хотел бы знать то, что они понимали без слов. 
– Незадолго до моего отстранения от командования наш посол в Токио направил государственному секретарю сообщение. Это было в конце января. Я читал это сообщение. Перуанский посланник в Японии предупредил нашего посла, что в случае «неприятностей» с Соединенными Штатами Япония предпримет внезапное общее нападение на наш флот в Пёрл-Харборе.
– Я не верю в это, – Бёрден покачал головой. 
– Первая обязанность морского командующего – забота о безопасности своих людей, не говоря уже про флот. Даже Президент, считающий себя морским гением, знает это. И всё же он сознательно ставит наш флот под удар. Поскольку я возражал, от меня надо было избавиться. 

Бёрден потёр глаза. – Вы действительно думаете, что они осмелятся атаковать на Гавайях? 
– Если припрут к стене, как мы их припираем, то почему нет? Но Пёрл-Харбор и вправду несколько на отдалении, не то что Манила, Сингапур, Гонконг, Ява – очевидные цели.
– Если нападут, их уничтожат, как нас, южан, уничтожили, когда мы напали на Союз. – мрачно сказал Гор. 
– По крайней мере наши общие кузены Хокинсы стояли за Союз, даже в Миссисипи. – Крахмальный воротник Ричардсона начинал морщиться на жаре. 
– Это верно, – сказал Гор, – но несмотря на это, мы сражались рядом с нашими родственниками, хоть и знали, что будем на стороне проигравших... Адмирал, в Японии есть партия мира. Известно, что премьер-министр Коноэ хочет встретиться с нашей стороной и договориться, по крайней мере так он говорит.
Ричардсон кивнул. – В политическом плане мы хорошо информированы из Токио, так как Коноэ жаждет договорённости по Тихому океану. К сожалению, президент не хочет договоренности. Он не будет с ним встречаться. 
– Всё так просто? – Бёрден глядел в окно. 
– Да, сэр, всё так просто. Ястребы в Токио – практически все военные – молятся, чтобы у Коноэ не получилось и они смогли бы заменить его военным правительством. – Адмирал Ричардсон встал; сенатор Гор за ним, держась за его руку. – Я говорю с вами сегодня для будущего протокола. Сначала я подумывал предстать перед вашим подкомитетом, но боюсь, что мы уже слишком далеко зашли, и всё, что я мог бы сказать, способно повредить флоту.
– Раздор торжествует, – Гор вздохнул. – Я видел, как это приближается, в 1916 году. Я вновь увидел, как это приближается, в 1936 году. Нет ничего хуже, чем быть старческим голосом, на который не обращают внимания. 
– Наверно, призраком быть еще хуже, – сказал Джеймс Бёрден Дэй.
Питер незаметно ускользнул. В лесочке над домом он нашёл Диану. Она сидела на бревне у прозрачного ручья, журчавшего в мелком коричневом песке. Здесь жили саламандры; в этом уголке леса всегда было прохладно, даже в самый жаркий августовский день, потому что густолиственные деревья касались друг друга над головой, образуя тёмно-зеленый полог. Питер присел на бревно рядом с ней. От неё пахло лавандой.
– Думаю, я знала, что на нас надвигается, сказала она. 
– Что ж, если они правы, то надвигается очень быстро. Скотти записывается в морскую пехоту. На этой неделе. – Скотти и Питер вместе росли в Вашингтоне. 
– А могут его произвести в офицеры? 
– Он выпускник Виргинского политехнического. Что бы сие ни значило. Да, уверен, что могут. Да и меня могут.
Она посмотрела ему прямо в лицо; она редко смотрела прямо на собеседника, всегда искоса; Питер вспомнил странную строчку Эмили Дикинсон. – Ты запишешься раньше, чем тебя призовут?
– У меня тоже есть план, для которого нужно использовать влияние. Беспощадно. Я должен выяснить, что на самом деле происходит.
– Тогда иди в разведку. Там безопаснее. – Она посмотрела в сторону. – Не понимаю, как эта война может быть дороже жизни любого из нас.
– Хочешь сказать, что глаза твои не увлажняются, глядя на «Четыре свободы» Рузвельта?
– Так похоже на «Двенадцать заповедей» мистера Вильсона.
– «Пунктов», наверно? Да кто их там считает! Важно то, что у нас всегда исключительно хорошие вожди. 
Диана кивнула. – И самое хорошее в них то, что они по-настоящему любят нас. Любят настолько, что временами я чувствую, что злостным образом недостойна их. 
Питер обнял её за талию. Раньше он никогда не позволял себе этого с женой Билли Торна. – Не беспокойся. Когда мы принесём им наивысшую жертву, они узнают, что мы были поистине достойны их. Мне не терпится занять свою нишу на Арлингтонском кладбище.
– Я буду ухаживать за твоей могилой.
Тут оба они рассмеялись, и Питер сказал: – Мы будем первым циничным… нет, первым реалистичным поколением американцев, которое идёт на войну, потому что мы знаем, что если не пойдём на войну, наши хозяева убьют нас или посадят.
– Американская идея… в чистейшем виде. Диана поцеловала его, промахнулась мимо губ и попала в мочку уха. Они вмиг отстранились друг от друга, готовясь, по крайней мере сейчас, посмеяться над захлопнувшейся ловушкой.

Так как миссис Очинклосс, жившая недалеко от Лорел-Хауса, разводилась с мужем, Кэролайн, посредством тонких интриг в различных людских комнатах Вашингтона и соседней Виргинии, заманила к себе личную горничную отъезжающей миссис О. – как и мифическая Эмма Трекслер, родом из Эльзас-Лотарингии. Мари-Луизе было пятьдесят лет, и она предпочитала французский язык английскому, а маленькую квартирку в «Уордмен-Парк» – просторному дому, вечно вибрирующему от хлопающих дверей, от всхлипываний (часто мужских) и от криков многочисленных детей, которых постоянно куда-то отправляли. Возвращались ли все они когда-нибудь? Кэролайн иногда задавала себе этот вопрос, но так и не осмелилась спросить у Мари-Луизы. 
Тем временем, пока Кэролайн работала над воспоминаниями деда о праздновании первого столетия нации, Мари-Луиза собирала для неё дорожный чемоданчик. В отеле было необычно тихо. Был последний день октября, конец лета, которое оказалось необычно хлопотливым. 
В новом письме от Тимоти описывалось начало его съёмок в Лондоне. «Боюсь, что мы прибыли или слишком рано, или слишком поздно, чтобы застать здесь что-либо интересное. Предполагали, что Гитлер будет в Москве на прошлой неделе, или на будущей, или еще когда-нибудь. Но где бы он ни намеревался быть, он не будет взбираться на белые утёсы Дувра. Вторжение отменено, но бомбы всё падают, надо полагать, чтобы сломить дух людей, а у них чертовски бурная жизнь, особенно во время блэкаутов, когда парочки совокупляются в каждой парадной. Ходят слухи, что мы уже вступили в войну, но никто об этом не заявляет, и меньше всего твой друг Гарри Гопкинс, которого здесь считают архангелом Гавриилом, источником трубных зовов и раздатчиком ленд-лиза. Но пока конгресс не объявил войны, все здесь в состоянии неопределенности. На прошлой неделе Л.Б. Майер попросил меня провести кинопробу местной певички по имени Вера Линн. Я провёл. В диабетической коме…»
Мари-Луиза вошла в гостиную из коридора.
– Там некий мистер Эллиот Макрей, мадам. 
– Кэролайн опешила. – Просто позвонил колокольчик парадной двери?
– Да. А я просто открыла. Надеюсь, я не…
– Нет. Нет. Просто я звонка не слышала. Значит, я совсем уже глухая. Пригласи его войти.
Кэролайн поправила прическу у зеркала; потёрла прямые брови, которые выщипывались так долго, что осталась только их тень, элементарный намёк на брови.
Мистер Макрей был коротенький, подвижный джентльмен. Он унаследовал от отца старинное издательство Э.П. Даттона в Нью-Йорке. Он уже какое-то время готовил две книги Чарльза Скермерхорна Скайлера. – Я просто ехал по городу…
– Ничего, не беспокойтесь. – Кэролайн знаком велела Мари-Луизе принести кофе. 
Макрей сел, раскрыл портфель, достал копию рукописи, лежавшей на столе у Кэролайн. – Вижу, мы работаем одновременно, – сказал он.
– Что ж, вероятно. – Кэролайн поблагодарила его за опубликованную недавно книгу Ван Вик Брукса. – Если бы я не была настолько француженкой, то сказала бы, что он дал превосходную картину Соединенных Штатов 1870-х годов.
– Он в ответ благодарит вас за книгу мистера Скермерхорна и за вашу редакторскую работу. Он собирается написать для нас предисловие про 1876 год – год столетия. 
– А насчёт другой книги как? 
Макрею стало неуютно. – Видите ли, миссис Сэнфорд, я изначально родом из Виргинии. 
– Наверно, это замечательно. – Кэролайн еще не придумала, как найти нужную ноту, говоря с человеком без слуха. 
– Да, это так. На самом деле, я на эти выходные еду туда повидать родных. Проблема не в столетней годовщине…
– Даже американские школы должны признать, что республиканцы тогда украли выборы. Мои дед и отец были свидетелями всего этого.
– О, с этим всё хорошо. Мы живём в век разоблачений, знаете ли. 
– Отличное слово – «разоблачения». И отличное дело, по-моему. Конечно, я по существу такая иностранка. – Кэролайн понимала, что она переигрывает с этой именно темой, но чувствовала, что надо вставлять ноты – каденции – там, где от него исходила только гулкая однотонность. Жуткая Жемчужина Эльзас-Лотарингии начинала заполнять Пристройку отеля «Уордмен-Парк».
– Вы слышали про Дюма Мэлоуна? 
– Нет. Но имя прелестное. Чудесное наложение и открывающиеся варианты. Гонкур О’Рейли. Мопассан Мёрфи. 

– Да. – До Макрея не дошло. – Видите ли, мистер Мэлоун – хотя да, вы не можете знать – но он работает над пятитомной биографией Томаса Джефферсона, которую я надеюсь когда-нибудь опубликовать.
Кэролайн постаралась выглядеть одновременно восхищённой и милостивой.– Что ж, жизнь Иисуса вышла только в четырех томах, так что жизнь мистера Джефферсона можно и в пяти…
– Я взял на себя смелость показать ему книгу вашего деда про Аарона Бэрра. Надеюсь, вы не возражаете? 
– Почему бы и нет? Сегодня я так отвечаю на всё. Видите, какой я покладистый автор? – Кэролайн с радостью отметила, что Макрей начал потеть. 
– Дело в том, миссис Сэнфорд, что мистер Мэлоун счёл портрет Джефферсона, нарисованный вашим дедом – ну, как бы сказать – он, конечно, произнёс сильное слово…
– «Основательный»?
– Нет. «Изменнический».
– И какой же нации мой дед якобы изменил? 
– Ну, предмет его книги совершил измену против Соединенных Штатов…
– Это выдумка мистера Джефферсона. Аарона Бэрра признал невиновным суд под председательством верховного судьи Джона Маршалла. Несомненно, личное знакомство Чарльза Скермерхорна Скайлера с Бэрром, не говоря уже о годах исследований, смогут теперь всё объяснить даже патриотичному виргинцу. 
Макрей потряс головой; он выглядел очень жалко. – Мистер Мэлоун также возражает против заявлений Бэрра, что некоторые из рабов Джефферсона были его собственными детьми.
– Мало ли кто возражает! Конечно, мистеру Джефферсону следовало отпустить их на волю. Но мой дед считал, что ему нужны были деньги. 
Казалось, что при этих словах Эллиоту Макрею стало трудно дышать. Она подождала немного. – С вами всё хорошо?
– Хорошо. Я… Как я сказал, я виргинец, и мы не можем… то есть, принять за истину, что у мистера Джефферсона когда-либо был ребёнок от рабыни. 
– Допускаю, что там был целый выводок. И почему бы и нет? В конце концов, он распространял свой гений среди тех, кого некоторые считают низшей расой. 
– Миссис Сэнфорд, мистер Джефферсон был джентльмен! Никакой джентльмен никогда не мог иметь отношений с рабыней. 
– Если так, то тесть мистера Джефферсона определенно не был джентльменом, поскольку это его чернокожая дочь, как указывает мой дед, родила его зятю – то есть вдовцу Джефферсону – всех этих детей. 
– Кем он был, неважно. Кем был мистер Джефферсон, значит для нас очень много… и мы отвергаем эту историю.
Кэролайн пригвоздила его холодным взглядом. 
– Мистер Макрей! Когда я в самом начале купила «Трибьюн», она принадлежала негру на одну восьмую, по прямой линии происходившему от Джефферсона – и словно в подтверждение этого, он был точно такой же никудышный бизнесмен, как и его знаменитый предок.
Из малой столовой вошла Мари-Луиза; она несла дорожный чемодан. – Машина из Белого дома ждёт вас. 
Кэролайн встала. – Мы выйдем вместе.
«Белый дом» вдруг насторожил Макрея. Его красное лицо побледнело. – Вы едете на встречу с мистером Рузвельтом?
– Он мой старый друг, еще с тех пор, когда я занималась издательством. 
Пока они шли, и довольно долго, от парадной двери Пристройки до водителя у дверцы машины, Кэролайн дала понять, что, если мистер Макрей не желает публиковать её книгу…
Эти слова были встречены многочисленными «нет, нет, нет», за которыми последовало жалобное: – Хотелось бы, чтобы вы пересмотрели свое решение, но конечно, если вам надо, то значит, надо. Должен предупредить, что последует много, очень много гневных откликов в прессе.
– Безусловно, и надеюсь, что так и будет. Мой дед – где бы он ни был сейчас – и я не желали бы ничего лучшего. – Кэролайн пожала руку Макрея с чрезмерной теплотой. – И пусть нас обязательно рецензирует Бальзак О’Тул.
Президентское судно – «яхта» было бы слишком элегантным словом для «Потомака» – показалось Кэролайн вполне комфортабельным; они плыли к Маунт-Вернон на той стороне реки, давшей судну название, и река эта была ровная, как стекло. Солнце садилось, в салоне включили свет, и филиппинские стюарды в белых кителях накрывали изысканный ужин с карри. Президент еще не появился из своей каюты; с полдюжины помощников и сотрудников были или внизу, или на носу. Сейчас Кэролайн и Гопкинс возлежали на подушках в корме судна. Воздух от воды был горячее, чем ветерок от кильватерного следа, и Кэролайн пыталась рукой определить линию их разделения. Гопкинс, скрючившийся рядом с ней, казался скорее мёртвым, чем спящим. Но ему, как всегда, всё было видно из-под якобы прикрытых век. 

– Что ты делаешь? 
– Вот в этой точке, – рука Кэролайн была вытянута в двух футах от кормы, – воздух от реки, очень горячий, начинает отступать, и его сменяет вечерний воздух, как будто слой воды. Хотя ведь воздух – это наш океан, да? Я неравнодушна к естественным наукам. 
– Ты ведь писала колонку редактора по понедельникам? 
У Кэролайн были сомнения, заметит ли Гопкинс её рукоделие. – Да. Не без помощи. Кажется, я утратила навык. Но Блез прислал мне хорошего литобработчика.
– Хозяин говорит, что «Трибьюн» стала гораздо лучше с тех пор, как ты приехала домой. 
– Но я сейчас не дома. – Однако даже произнося это, она подумала, а где же теперь её дом, если он вообще есть.
– Если тебе будет надо что-нибудь от Хозяина – мнение от первого лица, что угодно – мы это устроим. Он так и не забыл тебя в том фильме, «Гунны из ада».
– Тогда скажи ему, что первое, что я у него попрошу – это чтобы он забыл «Гуннов из ада». Она вдруг почуяла запах карри. – Ужин пахнет потрясающе!
– Филиппинцы кормят его карри, и от этого, да еще на воде, он так счастлив, как только может быть счастлив человек, ведущий две войны. 
– Две необъявленных войны. 
Наступило молчание. Стюарды, посмеиваясь, вынесли на палубу небольшой стол с бутылками знакомого вида. Гопкинс приподнялся и сел. – Государь приближается. Знаешь, пятого ноября я ложусь в Военно-морской госпиталь.
Неужели это конец? – подумала Кэролайн. В её возрасте друзья, которых и так-то мало, уходят слишком уж легко и просто. – Что говорят?
– Что нужен кое-какой ремонт. Мне трудно ходить. Будешь меня навещать?
– Конечно.
– Детей я предупредил. – В конце салона появились два матроса, кативших президента в кресле на роликах; затем его врач выкатил кресло на корму. Президента сопровождали пять или шесть человек. Кэролайн узнала судью Сэма Розенмана, который вместе с драматургом Робертом Шервудом составлял речи для президента под бдительным оком Гопкинса. Как-то раз Кэролайн позволили при этом присутствовать, и ей тогда вспомнилось, как молодой Хёрст работал над первой страницей, изобретая и отменяя новости по ходу дела. Однажды Кэролайн спросила Гопкинса: – Ты ведь всегда соглашаешься с президентом?
– Соглашаюсь в девяти случаях из десяти. Это потому, что на десятый раз я хочу, чтобы он согласился со мной. – Так социальный работник торговался с новоявленным Августом.
– Кэролайн! – Сейчас кресло Рузвельта стояло за «стойкой».– Я привёл Грейс Талли, чтобы ты не чувствовала себя как на холостяцкой вечеринке. – Секретарша президента несколько лет была помощницей «Мисси» Лихэнд, пока в начале лета с этой образцовой дамой не случился микроинсульт и она не ушла в отпуск. Характерно, что Гопкинс опасался худшего, а Рузвельт рассчитывал на лучшее. Впрочем, как Элеонора однажды призналась Кэролайн, «Франклин приучил себя к оптимизму во всём. Он всё еще думает, что когда-нибудь сможет ходить. Хотела бы я», добавила она задумчиво, «быть как он».
– Тебе, – провозгласил президент, глядя на Кэролайн, – тебе будет подан специальный рузвельтовский мартини! – Когда он готовил эту смертельную смесь, ему вдруг напомнили про Хьюи Лонга, убитого короля луизианской политики. Загадочный доктор без всякого мотива застрелил Хьюи в капитолии штата в Батон-Руже, когда тот уже был готов соревноваться с Рузвельтом на президентских выборах 1936 года. Семья Лонга и его сторонники были убеждены, что за убийством стоял Рузвельт. Поскольку загадочный доктор сам был поспешно прикончен телохранителями Хьюи, вряд ли кто-нибудь когда-нибудь узнает, зачем доктор сделал то, что он сделал (если он это делал).
Но у Рузвельта нашлись более жизнерадостные воспоминания. – Я только что посмотрел старую кинохронику про Хьюи. Там он за стойкой бара в отеле «Рузвельт» в Новом Орлеане. Что за комедиант был этот парень! Он стоит рядом с цветным официантом, который готовит, по словам Хьюи, лучшие в мире коктейли «Сазерак». Хьюи сообщает нам рецепт, а бармен тем временем встряхивает этот пенистый напиток. Вот он закончил, и Хьюи говорит: «Теперь, Джордж, дай мне сначала попробовать. Я должен убедиться, что ты не утратил своего волшебного искусства». Так что Хьюи опрокидывает его залпом и говорит: может, еще капельку гранатового сиропа. А камеру никто не выключил, и вот после четырёх «Сазераков» старину Хьюи вынесли ногами вперёд! – Рузвельт смеялся громче всех, продолжая выполнять обязанности бармена. Хотя остальные, по-видимому, предпочитали чистый бурбон, хозяин всё равно приготовил им «Манхеттены». Затем, покончив с трудами, он расположился в центре кормы между Кэролайн и Гопкинсом. 

– По-моему, Т. М. Сун был сегодня очень красноречив. 
Рузвельт взглянул на Гопкинса, тот кивнул: – Я доставлю ему корабли как можно скорее.
– На бедных китайцев никогда не обращают должного внимания. – Рузвельт повернулся к Кэролайн. В качающемся освещении его черты выглядели необычно резко. – Очень меня порадовала твоя редакторская колонка! 
– Я очень рада. Конечно, моей целью было снискать твоё расположение.
– Естественно. Ты набиваешься на должность в гражданской обороне, вместе с Элеонорой, и думаешь, что если грамотно разыграешь свою карту, я смогу назначить тебе встречу с ней. Но я просто не могу обещать за неё выкроить время. Она нечеловечески занята.
– Я, наверно, предоставлю гражданским самим заниматься своей обороной. Нет, на самом деле я хотела отдать должное Гарри. На него все только нападают. А ведь он перевооружает страну, и, хотя это всё еще тайна для общественности – Новый курс побеждает. Депрессия почти закончилась. 
– А у тебя хорошо получилось. Я вырезал твою фразу про то, что теперь д-р «Победитель в войне» занял место д-ра «Новый курс». Она в моей папке с речами, и если мы когда-нибудь, по какой-нибудь ужасной случайности, будем воевать, можешь рассчитывать на плагиат с моей стороны – без ссылки, разумеется. 
– Разумеется.
Все были в праздничном настроении, и беседа приняла общий характер: это означало, что президент сейчас начнёт рассказывать невероятные истории и позволять себе то, что казалось восхитительной откровенностью, пока не становилось ясно, что, выбалтывая какую-нибудь мрачную тайну, он тщательно лишал её содержания, при этом развивая в деталях и часто вскидывая голову, чтобы подчеркнуть её важность. 
– Сегодня мы с Гарри встречались с Т.В. Суном, братом мадам Чан. Я рассказал ему, какие мы, Рузвельты, старые приятели Китая. Еще бы, моя мама в детстве несколько лет прожила в Гонконге. Полюбила его. Говорила по-китайски в совершенстве!
Когда Элеонора однажды в очередной раз услышала эту знакомую историю, она сказала Кэролайн: «Миссис Джеймс так и не выучила ни слова по-китайски, потому что боялись, что она будет разговаривать со слугами. То есть я, например, разговаривала бы, но Сара Делано – никогда в жизни».
Президент разошёлся вовсю. – Наши китайские связи восходят к парусным клиперам. Мой дед Уоррен Делано нажил состояние, продавая бедным китайцам опиум. – Эти слова были встречены одобрительным шумом. – Республиканцы всё еще пытаются как-то использовать этот факт. Дедушка Делано поднимался до Сватоу и Кантона – шёл 1829 год – и даже до Ханькоу. Всё время он делал то, что многие горячие американцы жаждали делать в то время – наживал миллион долларов. Потом вернулся домой, всё вложил в Западную железную дорогу, и всего за восемь лет всё потерял до последнего доллара! 
Двор, как по команде, расхохотался. Глаза Гарри, казалось, были закрыты. Но и он улыбнулся. 
– Потом в 1856 году он опять поехал в Китай и оставался там во всё время Гражданской войны, с моей мамой, и заработал еще миллион. На этот раз он решил действовать по-умному. Он вложил всё в угольные шахты. И что бы вы думали? Они начали приносить дивиденды только через два года после его смерти!
За ужином Кэролайн сидела справа от президента, а Гопкинс справа от неё. Карри было приготовлено искусно, и президент, изголодавшийся беглец от кухни миссис Незбитт, ел соответственно. Завтра они с Гарри поедут в Гайд-Парк на несколько дней. Потом Гарри ляжет в Военно-морской госпиталь… – Как ты себя чувствуешь? – спросила она, подкладывая ему индийской приправы «чатни». 
– Да как часы будут себя чувствовать, когда из них вынут половину пружин.
– Рассчитываю на то, что ты будешь жить. Из корыстных соображений. 
Большие выпуклые глаза повернулись к ней. – Почему «из корыстных»?
– Я стара. У меня сейчас мало друзей, если вообще есть. Ты мне нужен, чтобы я сохраняла интерес. 
– К чему? 
– К жизни.
– К жизни? Я думал, ты скажешь – ко мне.
– Это потому, что ты столько раз проходил психоанализ. Ты слишком много обо мне думаешь! Думай о том, как сохранить у меня интерес. После президента тебе это будет легко, а мне… просто блаженство!
– Вы двое чем-то похожи. 
– Потому что мы обращаемся к тебе за соображениями?

Но вот президент повернулся к Кэролайн. – Мадам издатель! Объясните мне, почему пресса поднимает так мало шума вокруг сегодняшнего потопления одного из наших эсминцев. По первым сообщениям – сто пятнадцать погибших. 
– Думаю, это потому, что мы принимаем как должное, что мы уже в состоянии войны. Вы издали приказы стрелять по вражеским кораблям без предупреждения. Так что это уже не новости – то есть, не сенсационные новости.
– Не совсем так. Это верно, что я могу вести войну. Но я не могу объявить войну. – Он поправил пенсне. – Только конгресс может это делать. Всё же странно, что в прессе так скудно освещаются преступления Германии против нас. Чего вы ждёте?
– Мы ждём, когда Гитлер победит Россию…
– Вам долго придётся ждать. Русские великолепно обороняются под Ленинградом. А затем, очень скоро, наступит зима…
– Генерал Мороз выходит на поле, как говорил Наполеон, и Святая Русь спасена! 
Президент посыпал рис кокосовой стружкой. – Видишь ли, я взял за правило никогда не пытаться влиять на издателей. 
– Правило, которое вы сейчас собираетесь нарушить.
Рузвельт рассмеялся. – Меня называют непроницаемым сфинксом, но для тебя я просто оконное стекло.
– Нет, мистер президент, несколько стёкол, поставленных под углом.
Рузвельт разрешил себе еще одну порцию карри из курицы. – Юджин Меер только что вернулся из Лондона. Ты знаешь его? 
Кэролайн была знакома с этим банкиром, который приобрёл «Вашингтон пост», к досаде Блеза и к ярости Сисси Паттерсон. – Хёрст думает, что его газета имеет шанс. 
– Это значит, что она приговорена. – Имя Хёрста не рекомендовалось упоминать в присутствии Рузвельта, не подумав. – Сама-то ты хочешь, чтобы мы воевали, разве нет? В смысле, ты не как твой братец – «возможно да», а потом «возможно нет».
– Я говорю «да», без всяких «возможно». – Кэролайн стала интервенционисткой в тот день, когда Гитлер проехал по улицам Парижа. 
– Люди думают, что у меня все возможные виды власти, но у меня их на самом деле нет. Иногда я могу маневрировать. Оказать поддержку. Ленд-лиз, вот это всё. Но если вы хотите, чтобы я сделал что-то, что я не могу или не хочу делать – что я не в состоянии сделать – вы должны принудить меня. 
– А как это сделать?
– Постоянный обстрел в прессе, от тех газет, которые не считаются про-британскими, вроде твоей. Настаивайте, чтобы я делал больше, чем делаю. Указывайте шаги, которые я должен предпринять, чтобы спасти цивилизацию, например – ну вот, прямая военная помощь России, и всё такое. Обвиняйте меня в трусости перед лицом нацистской угрозы.
– Конечно, это будет больше в стиле Хёрста? 
– Ну, возможно, для «Трибьюн» это будет чуть-чуть вульгарно. Тогда называйте меня вот как…– Он секунду пожевал, потом проглотил. – У меня есть то самое слово: «робкий». Мне всегда очень нравилось это слово, но его уже больше никто не употребляет, а оно совершенно идеально для мощных редакторских колонок в газете вроде твоей. 
Таким образом. Кэролайн получила указания. 
Когда со стола убрали, мужчины сели играть в покер, а Кэролайн и Грейс Талли, сидя на корме, смотрели, как мимо медленно проплывают тёмные округлые холмы Виргинии. Воздух быстро холодел; жар больше не поднимался от реки. – Вот уже осень, – сказала Грейс. – В один миг. Лето прошло.
– Вряд ли вы в Белом доме обращаете много внимания на времена года.
– Он заваливает нас работой.
– Как Мисси? – Кэролайн полюбила неофициальную жену президента, у которой в июне случился инсульт, отнялись правая нога и рука, и она с трудом могла говорить. 
– На курорте Уорм-Спрингс ей лучше. Говорят, скоро начнёт ходить, c ортезом. Большинство этого не знает, но она очень чувствительная. Она всё болезненно воспринимает.
– И это-то и привело к инсульту?
– В сочетании со снотворными таблетками, в большом количестве. Я её не раз предупреждала, но... – Грейс положила руку на ограждение. – Река остывает.
Кэролайн как-то поклялась никогда не проявлять любопытства, но сейчас нарушила клятву. – Вероятно, кронпринцессу Марту сочли cлишком сильным снотворным для Мисси?

Грейс повернулась лицом к Кэролайн. – Это такая пища для сплетен! Конечно, Мисси ревновала. Она годами сидела рядом с президентом, когда они ездили покататься за городом. Теперь рядом с ним сидит принцесса. – Марта показалась Кэролайн и очаровательной, и открытой. Когда норвежская королевская семья была изгнана из страны нацистами, красавицу Марту с маленькими детьми отправили в Соединенные Штаты, а муж и отец, король, остались в Лондоне. Рузвельт разрешил ей поселиться в Розовых апартаментах Белого дома. Он сильно увлёкся ей, к печали Мисси и к благоразумному презрению Элеоноры. «Франклину всегда нужна рядом красивая женщина, и чтобы она говорила ему, какой он замечательный». Элеонора покачала головой. «Ну вот, она для этого самое то. Ох, как она манерничает, как изображает маленькую девочку для своего добренького «Крёстного отца», как она его называет. Тошнотворно!» 
Как и всех, Кэролайн интересовало, стал ли президент импотентом из-за полиомиелита. Одни считали, что да, другие, что нет. Эллиот, говорливый сын президента, сообщил ей: – Папа всё еще активен, особенно там, в Уорм-Спрингс.
– Мы надеемся, что Мисси сможет вернуться в свою прежнюю комнату в Белом доме. Ей очень одиноко вдали отсюда. Знаешь, было время, когда мы все надеялись, что они с Гарри Гопкинсом поженятся, но слава Богу, этого не случилось. Два инвалида вместо одного. Ой!” Грейс запнулась, вспомнив несколько двусмысленные отношения Кэролайн с Гопкинсом.
Кэролайн была рада прояснить ситуацию. – Я просто – свой парень. – Кэролайн впервые в жизни произнесла это слово. – Но жена ему действительно нужна. И наверно, чем скорее, тем лучше. 
– Мисси была реально замужем за президентом, а теперь, когда она бесполезна для него, она сознаёт, что жизнь прошла мимо. Мужа нет, детей нет, а теперь и года уже не те. 
– Принцесса Марта, наверно, была последней соломинкой. – Кэролайн презирала себя за такое открытое любопытство; с другой стороны, это была история придворных отношений. Сен-Симон задавал бы такие же вопросы. 
– Не знаю, почему она так лично это воспринимает. Ей виднее, конечно. Давно еще она мне говорила, что президент неспособен к личным отношениям.
– Могу это понять. Такова природа власти. Возможно, в этом тайна власти. Безразличие ко всем и каждому.
Грейс выпрямилась. – Мне не следовало этого говорить.
– Почему? Я очень опытная и очень старая. Я и сама могу догадаться о таких вещах. Всё равно ему всегда будут нужны люди, и неважно, что он к ним чувствует или не чувствует. Вот ты, несомненно, всегда будешь ему нужна.
– Откуда такая уверенность?
– Зуб.
– Какой зуб?
– Который он должен носить поверх двух передних зубов во время выступлений по радио, чтобы не было присвиста в микрофон. 
Грейс засмеялась. – Он тебе это сказал! Ну, теперь ты всё знаешь. Да, он хранит свой зубной протез в романтичной коробочке в форме сердечка у себя в спальне. Потом он о нём забывает, пока не выходит к микрофону, вот уже полная готовность, и тут мне приходится бежать за ним наверх. – Грейс поднялась. – Я иду спать. В кровать, в койку, или как это называется. – Через мгновение её место занял Гопкинс, который рухнул на сиденье рядом с Кэролайн.
– Президент выдал мне указания, – сказала она.
Гопкинс прикрыл глаза. – Редакторская колонка про Россию? 
– Откуда ты?.. – Кэролайн запнулась. – Ты действительно его второе я.
– А может, это он моё второе я. Это не для печати: президент вчера отправил Сталину телеграмму. Поставки материалов на сумму до одного миллиарда долларов будут осуществляться в рамках ленд-лиза. 
– Только на русских он не распространяется – или как? 
– Как только в «Трибьюн» прозвучит твой голос, конгресс заменит «Звёзды и полосы» на серп и молот. Ты можешь упомянуть, что взамен мы получим из Советского Союза всё, что угодно.
– Ну например? 
– Икру, надо полагать. Уверен, что ты что-нибудь придумаешь. Конечно, мы что-нибудь придумаем. Может, уголь… для пенсильванских шахт. Ты не волнуйся. А вообще ленд-лиз уже две или три недели как распространяется на русских.
– Кто ж это сделал?

– Ну, если не по приказу того, кого ты называешь моим вторым я, то наверно это был я.
Кэролайн задумалась, как переманить на свою сторону Блеза, который этим летом подпал под неожиданное обаяние Герберта Гувера.
Гопкинс улыбнулся. – Я найду тебе какие-нибудь цитаты от Ватикана, чтобы смягчить боль твоих читателей-католиков.
– Россия может устоять? 
– Если будет мягкая зима, то нет. 
– Там таких не бывает.
– Вот и ответ на твой вопрос. Гитлер слишком рассредоточился. Ему надо держать одну армию на западе. А другую на востоке, и она движется на Москву. 
– Мы в таком же положении.
Гопкинс повернул голову, открыл глаза. – Как это?
– Немецкий флот на востоке. Японский флот на западе. Новый друг Блеза – только не смейся – Герберт Гувер… – Гопкинс засмеялся. – … убеждён, что мы сознательно провоцируем Японию на войну с нами.
Гопкинс смотрел в сторону. – К моему прискорбию, мы не настолько контролируем события.
– Гувер думает, что принц Коноэ был нашим последним шансом заключить какое-то соглашение с японцами, но президент не захотел его принять.
– Август был неподходящим временем для встречи с японцами. Хозяину надо было встречаться с Черчиллем в Ньюфаундленде. Потом он заболел…
– Он тянул время? Зачем? 
Гопкинс пристально глядел через открытую дверь салона на затылок президента; его обладатель пользовался головой, как дирижёр своей палочкой, чтобы задавать темп окружающим. – Тогда было не лучшее для него время. Старуха Сара умерла. Затем Элеонорин братец-алкоголик умер в Покипси. Я никогда раньше не видел, чтобы кто-то из них был так расстроен.
– Но к другим есть же у него чувства?
Гопкинс бросил на неё несколько подозрительный взгляд искоса. – Грейс? 
– Грейс? Тут всё невинно. Я. Кэролайн. Вообще-то это наблюдение Элеоноры. Она иногда вдруг выпалит что-нибудь ошеломительное. И даже озлобленное.
– Знаю... Как бы там ни было, одно хорошее в этом есть. Теперь, когда старой дамы нет, Элеонора наконец почувствует себя в Гайд-Парке как дома. – Гопкинс криво улыбнулся. – Всего лишь через каких-то тридцать шесть лет. Забавно, что сейчас Хозяин и Элеонора ближе друг к другу, чем когда-либо на моей памяти. Злобная ведьма померла. Ведьма! – повторил он. – А знаешь ли, что в тот день, когда старая дама померла, самый высокий дуб в поместье повалился. Причем ветра совсем не было. Погашение не раньше пяти лет.
– Что не раньше пяти лет?
– Погашение займа Советскому Союзу. И без процентов. Надеюсь, ты сумеешь растолковать, что это самая желательная форма бухгалтерского учёта. – На ближайшем к ним берегу видны были в полутьме многочисленные фигуры, пляшущие вокруг костра. 
– Что там?
– Хэллоуин, – сказал Гопкинс. – Он сегодня, этой ночью.
– А, так вот что это! – Кэролайн вздрогнула – от чего? От ностальгии? – Ночь всех усопших. Во Франции есть поверье, что этой ночью мертвые появляются среди живых.
– А ты когда-нибудь видела привидение? – Вопрос был задан серьезно. 
– Каким образом? Я не проходила психоанализа.
– Это удар ниже пояса.
– В моё киношное время я всегда думала, что чья-то тень на экране – это настоящее привидение, сохранённое навечно, по крайней мере в теории.
– Я верю, что привидения являются нам во сне. 
– Это потому, что ты спишь в кабинете мистера Линкольна. 
– Вообще-то мне он никогда не являлся. Но в той комнате человек чувствует какое-то беспокойство. Почти как в спальне Хозяина, когда он завтракает в постели и просматривает газеты, телеграммы и бесконечные плохие новости.
– К счастью, у него есть ты. 
– К счастью для меня, у меня есть он. И для страны тоже. – Вспыхнула спичка: Гопкинс закурил сигарету. – К сведению, принц Коноэ не был принцем мира. Он был просто самым цивилизованным из японских политиков. Хозяин не видел смысла встречаться с человеком, который скоро уйдёт, как и случилось две недели назад, когда генерал Тодзио сформировал военное правительство.
– А если бы президент удосужился встретиться с Коноэ, тот смог бы остаться у власти.
  Гопкинс закашлялся сквозь сигаретный дым. – Или не смог бы. Но неважно. У нас в кои-то веки есть надёжная информация. Они окончательно готовы к войне с нами. Но мы будем готовы только через несколько месяцев. Вот почему мы тянем время. 
Тут до Кэролайн дошло, что истина, как нередко бывает при императорских дворах – часто лишь зеркальное отражение реальности, лицевая картинка, призванная вводить в заблуждение и посылать сигнал.
Она заглянула в салон, посмотрела на игроков. Каждый из них должен знать что-то о грядущих событиях, но только президент, сидевший сейчас запросто, без пиджака, имел понятие о всей той паутине, которую он плёл по всему земному шару. 
Кэролайн смотрела на огни на берегу, за темной, медленно текущей водой. Что за духи, подумала она, блуждают среди людей этой ночью? – А знаешь, именно в День поминовения усопших, двадцать лет назад, я передала Блезу большую часть моих акций газеты и уехала домой во Францию.
– Домой?
– Да. Домой. – Она позволила себе нахмуриться в темноте. – То есть, когда-то был дом. Теперь я блуждающее привидение, по крайней мере этой ночью. – Свет от костра на берегу Потомака осветил лицо Гопкинса, лицо приветливого домового.
– Мы ожидаем, – сказал он, с некой двусмысленной серьезностью, не говоря уже о его собственном особом гномическом красноречии (если бывают красноречивые гномы), – огня после дыма. 
Кэролайн вспомнила молитву, которой научила её няня. – Commemoratio omnium fidelium defunctorum … – начала она.
– Defunctorum – это усопшие? 
– Да.
– Очень скоро будет много новых усопших.
– Не сомневаюсь. Тебе стоило бы поставить в своей комнате какую-нибудь еду для мистера Линкольна. Покойникам это нравится, когда они в эту ночь являются домой.
– Думаю, сегодня ночью он будет в Спрингфилде, штат Иллинойс.
Костёр вдруг ярко вспыхнул и осветил судно настолько, что на секунду оно показалось ей живописной картиной, на холсте которой все они навечно останутся – мёртвые.