Двое ливрейных слуг не особо приглядывались к ней, открывая двери во дворец «Дюпон-Сёркл», так что Кэролайн, дама без сопровождения, спокойно прошла в большой зал, где её встретила Сисси Паттерсон, тоже одна. Дамы обнялись, и Кэролайн, глядя на мраморную лестницу из-за плеча Сисси, вспомнила того молодого человека на вечеринке, который поднимался по этой лестнице, дабы подготовиться к роли козла отпущения на крепдешиновых простынях персикового цвета.
– Он будет весь твой. – Сисси разжала сестринские объятия. – У меня встреча в редакции. Всё равно, лучше, если ты позавтракаешь наедине со старым поклонником, только вы вдвоем в кабинете. 
– Старый поклонник? Я думала, мы с тобой посидим. – Кэролайн подумала: а вдруг этот старый поклонник – Джеймс Бёрден Дэй; подумала, о чем они будут говорить после стольких лет.
– Это сюрприз для тебя, и конечно, обрадует его, особенно если ты поговоришь про Гарри Гопкинса. Я к вам попозже подойду.
– Да мне нечего рассказывать. Я его редко вижу. Он организует выборы для президента, который говорит, что не хочет проводить кампанию.
– Франклин всегда ждёт до Дня труда. А к тому времени, боюсь, бедный Уэнделл потеряет остатки голоса. – Рядом с Сисси возник дворецкий. – Проводи миссис Сэнфорд в кабинет. Подай ланч. 
– Слушаюсь, графиня. 
Сисси подмигнула Кэролайн. – Ну что, важная я барыня?
– Но ты и есть графиня.
– Только в Польше, а она сейчас наполовину у немцев, наполовину у русских. Убила бы Гитлера! Да и Сталина тоже. 
– То есть ты больше не изоляционистка? 
– Не знаю, кто я. Зато знаю, что хочу убить свою дочь. Фелиция только что написала роман о том, какая я плохая. 
– Но это было годы назад!
– Это новый. Она вернулась из Европы. Она там еще пишет, какой Дрю никчемный в постели. – Сисси захохотала. – Против этого мне нечего сказать. А твоя дочь как? 
– Ох… Я тоже её ненавижу. Но она не пишет романов.
– Радуйся, тебе повезло.
Сисси ушла, и дворецкий церемонно провёл Кэролайн через несколько величественных комнат в небольшой, уставленный книгами кабинет. Там она увидела громадного старика, стоявшего пред камином и внимательно изучавшего нижнюю поверхность мейсенской тарелки.
Уильям Рэндольф Хёрст, по её подсчётам, находился сейчас в возрасте семидесяти восьми лет; он был глуховат, так как не услышал, как она входит. Кэролайн сделала дворецкому знак тихо уходить, а сама готовилась к этой неожиданной встрече. Даже во Франции она могла наблюдать за крушением хёрстовской империи. Лично он был в долгах больше чем на сто миллионов долларов. Он напокупал слишком много замков, слишком много произведений искусства, иногда бесценных, иногда не имеющих никакой цены; дворец в Сан-Симеоне на высоком берегу Тихого океана, с его зоопарком и сотнями слуг, постоянно пополнялся, в то время как десятки газет и журналов, дававших средства на все эти траты, в пост-депрессионную эпоху шли всё хуже и хуже. Была учреждена комиссия по «экономии» из хёрстовских директоров для ограничения трат Начальника и для распродажи – обычно в убыток – заложенных и перезаложенных газет и имуществ. Так Сисси Паттерсон угораздило арендовать у него «Вашингтон геральд»; она же, не стесняясь, рассказывала всем, что одолжила ему миллион долларов. И наконец, что самое неприятное по мнению Кэролайн, ему пришлось отказаться от своей кинокомпании, которой он владел на пару с со своей пожизненной любовницей, кинозвездой Мэрион Дэвис. Поскольку Кэролайн и Тим были обязаны сделать то же, она была готова увидеть престарелого Хёрста, подобного королю Лиру в степи. Он медленно обернулся, чтобы поздороваться с ней.
На его орлином лице с ясными, узко посаженными глазами, несомненно, отразились злоключения в степи банкротства. Но он не сошёл с ума, и ни в малейшей степени не был побеждён. Он по-медвежьи обнял её. Она встала на цыпочки и поцеловала его в серую сухую щёку. – Начальник! – сказала она, и ей захотелось плакать от того, что столь многое из её прошлого стояло теперь перед ней, по-прежнему живое, по-прежнему полное энергии. Он помог ей стать газетной издательницей в Вашингтоне; помогал ей в голливудской карьере, как актрисе и как кинопродюсеру. Он был вроде доброго отца, который блаженно отсутствовал во все моменты её жизни, кроме самых важных.

– Кэролайн! Ты не изменилась.
– Это у вас что-то с глазами. – Она обняла его, хотя сначала не хотела. – Сисси так и не открыла мне, что это вы хотите меня видеть.
– Сисси большая аристократка. – Они сели на длинный диван под еще одним портретом хозяйки дома; на ней была меховая шапка, на заднем плане расстилались польские степи.
Они сидели по краям большого дивана, покрытого ковровой тканью. Хёрст погладил материал опытной рукой. – Гобелен.
– Мильфлёр, – сказала Кэролайн.
– Держу пари… Но мне не разрешено заключать пари или покупать, только продавать. – Он казался присмиревшим.
– Вы действительно настолько разорены? – Кэролайн нашла, что прямой разговор – самое лучшее с гением, который открыл, что единственные по-настоящему достоверные – и прибыльные, разумеется – новости это те, которые выдумал сам.
– На бумаге да, был. Но ведь это там всегда деньги, правильно? На бумаге. В бумагах. В газетах. Большинство из них по-прежнему принадлежат мне. Я поддерживаю Уилки.
– Читала об этом.
– Это означает, что он проиграет. Я никогда не ставлю на победителя. Не знаю, почему. 
– Вы слишком калифорниец для людей Восточного побережья, которые владеют страной.
– Слишком американец, я бы сказал. Как тебе понравился бы испанский монастырь? 
– Постричься? Вы имеете в виду женскую обитель…
– Нет. Владеть. Там есть прекрасный купольный свод.
– Не думаю, что мне нужна какая-то недвижимость в Испании прямо сейчас.
– О, это не в Испании. Это где-то здесь, в Бронксе. На складе. Все камни пронумерованы. Сложить их вместе – нет ничего проще. – Он издал один из тех забавно-тонких нервных смешков, которые неожиданно перемежали его речь. – Торговец из меня аховый.
– Это потому, что вы скорее покупатель.
– Я бы с удовольствием прибрал к рукам ваш замок. 
– Я тоже. – Кэролайн ощутила боль где-то между глазами. Гайморит? Сожаление? – Кажется, там сейчас немецкие войска. 
– Нам надо оставаться в стороне от войны. Я сейчас пишу колонки. Брисбен умер, ты знаешь. И вот я взял это на себя. Проще простого – колонку писать. 
– Всем, кроме него. У вас лучше получается, чем у него. Я знаю. Я читаю вас. – Впрочем, подумала Кэролайн, всякий писал лучше, чем напыщенный Артур Брисбен, первый министр Хёрста и его вице-король в «Нью-Йорк миррор». Кэролайн поздравила себя с тем, что ушла из газетного бизнеса. Пусть Блез волнуется из-за конкуренции с Сисси, «Ивнинг стар», вновь очнувшейся «Вашингтон пост» – её-то Хёрст сейчас просматривал профессиональным глазом. 
– Вот у этой есть шанс, – сказал он.
– Здесь, на кладбище газет? 
– Интересное это место – Вашингтон. Я ненавидел его, когда был в конгрессе…
– …и жили при этом в Нью-Йорке.
Хёрст глянул на заголовок первой страницы. – Не тот размер шрифта. Слишком мелкий. А ведь это самая важная новость со времени падения Франции. Но никто не понимает, насколько важно… – Голос затих, когда Кэролайн взяла у него газету. 27 сентября 1940 года Токио присоединился к оси «Берлин-Рим», как называли этот военно-экономический союз, включавший пункт о взаимопомощи.
– И что думает твой друг Гарри?
– Какой именно Гарри?
Хёрст улыбнулся своей узкой, понимающей акульей улыбкой. – Я публикую Уолтера Уинчелла. Помнишь? Эта его ужасная колонка делает синдикат снова прибыльным, по крайней мере так мои опекуны говорят мне. 
– Мы просто…
– …добрые друзья, – закончил Хёрст обычную оговорку.
– Он сейчас занят выборами. Я его почти не вижу. – Это была неправда, но искренность при общении с Хёрстом никогда не приносила добра.
– Я, как всегда, с президентом не разговариваю. Но время от времени нанимаю его сыновей. Особенно Эллиота.
– Потому что он так глуп? 

Ум Хёрста не столько порхал от темы к теме, сколько совершал большие прыжки в неожиданных направлениях, словно Нижинский в русском балете. – Япония. Это наш единственный настоящий враг. А всё потому, что мы выбрали безнадёжных китайцев себе в союзники из сентиментальных соображений, после того как демонизировали японцев.
– Вы говорите как калифорниец…
– Как американец, лучше понимающий Азию, чем кто-либо в Белом доме. Японии нужно расширяться. Куда? На континент. В Китай, который по-настоящему даже и не государство. Только несколько милитаристов, которые дерутся друг с другом. Тедди Рузвельт – я лично не выносил его, но только он один понимал, что Япония – наш естественный союзник. Когда они побили русских в 1904 году – блестящее внезапное нападение на Порт-Артур! – ТР заинтересовался этой темой. Даже получил Нобелевскую премию мира за что-то, не помню что, связанное с той войной. В любом случае, он боялся их до смерти. И я боюсь... 
– Жёлтая опасность, как вы их называете.
– Да. И Красная опасность, если они когда-нибудь сделаются большевиками. Так что не провоцируйте их. Тафт. Вот в чём там было дело. 
– Какое дело, и в чём? 
Хёрст увидел на столе для закусок маленького дракона из белого нефрита.
Он прервал свою речь. – Императорский, – произнёс он. – Я купил шесть таких. Династия Хань. Речь про распродажу в магазине «Гимбелс». Что думаешь?
– Про императорский нефрит? 
– Про содержимое дюжины кладовых. Так как ни одна художественная галерея никогда не сможет управиться со всеми моими произведениями искусства, я предложил универмаг. А именно мужской отдел универмага «Гимбелс». Ты знаешь, я никогда не был без денег. Никто не потрудился рассказать мне, как это неудобно.
Кэролайн постаралась удержать улыбку. – Теперь вы как ваши читатели.
– ТР выбрал Тафта себе в преемники на посту президента, потому что думал, что Тафт понимает Азию. Верховный комиссар Филиппин и всё такое. Но Тафт был дурак. Он выступил против японцев. Занял сторону китайцев по Сибири. ТР был в ярости. Всё-таки япошки разбили русских однажды. Могли бы и снова разбить, с нашей помощью. А япошки боятся русских большевиков не меньше нас. Так почему бы им не управлять Манчжурией? Это способ не пускать большевиков в Азию. Том Ламонт даже хотел финансировать для них эту железную дорогу. Но китайцы как-то убедили Тафта – нет, тогда уже Гувера – запретить банку Моргана финансировать железную дорогу, которая помогла бы отсечь Сибирь от япошек. Глупо. Глупо! Я бы хотел, чтобы Франклин соображал так же блестяще, как его родственник Тедди. Но нет! Он не желает признавать занятие Японией Манчжурии, а это то же самое, что наше присутствие на Гаити. Азия должна быть японской.
Кто владеет провинцией Шаньси, будет контролировать всю Землю. Кэролайн вспомнила лёгкий присвист в голосе Адамса на слове «Шаньси». 
– Франклин только и делает, что замышляет втянуть нас в войну с Гитлером, чокнутым, но никак нам не угрожающим, а в то же время продолжает давить на япошек, потому что… Хёрст нахмурился. – Я не понимаю его.
– Семья Делано когда-то торговала с Китаем. Его мать…
– Скажи Гарри. Скажи Франклину, если тебе удастся вставить хоть слово в монолог этой говорильной машины, что он должен оставить японцев в покое. Признать за ними Манчжурию. В конце концов, признал же он Россию. А вы знаете, что он угрожает перекрыть поставки нефти в Японию, если они не уйдут из Китая. 
– Откуда вы знаете? 
– Письмо от Джо Гру Франклину. Прошлого года. Из Токио. Он писал, что если мы прекратим продажу нефти Японии, они захватят голландские нефтепромыслы на Яве. Франклин сказал, что если попытаются, мы перехватим их флот прежде, чем он пройдёт Филиппины. 
Кэролайн была поражена. Если всё это правда, то Хёрст раздобыл секретное письмо президенту от американского посла в Японии. – Как вам удаётся читать почту президента? 
– А так же, как я стал тем, кто я есть. – Вновь показалась холодная улыбка Хёрста; он нервно хихикнул. – Да неважно, не нужно ничего, кроме здравого смысла и знания той части света, чтобы увидеть, что Япония на подъёме, а китайцы в упадке чем дальше, тем больше. – Хёрст похлопал по заметке про «Ось» в «Вашингтон пост». – Япония готовится к войне с нами. Поэтому для страховки они объединяются с нацистами и фашистами. Гитлеру надо молиться, чтобы они что-нибудь с нами начали, и тем самым сняли бы с него нажим. Гитлер не хочет войны с нами, но Франклин и его друзья-банкиры делают вид, что хочет. А тем временем япошки готовятся к войне с нами, а нам ни слова не говорят. Хотя конечно, в этом году выборы.

– Вы можете напечатать письмо Гру? 
Вздох Хёрста был похож на стон. – Я на коротком поводке у регентства! Так я называю юристов, которые ведут мои дела. Но в новостях, наверно… 
Какое-то мгновение они сидели молча. Хёрст играл с белым нефритовым драконом. Затем: – Ты выйдешь за Гопкинса?
– Нет, спасибо. Кроме того, у него есть очаровательная подруга, обещающая стать хорошей женой и хорошей мачехой его младшему ребёнку. А это как-то за пределами моих скромных человеческих возможностей.
– Ах, у тебя всё получится. – Кэролайн была глубоко польщена небрежным тоном, означавшим, что Начальник говорит серьезно. – Я бы хотел что-нибудь сделать в предстоящей войне. Но… что? – Он отвлёкся на другую тему. – Мэрион перестала пить, – объявил он, Тем временем дворецкий и двое слуг сервировали ланч на столике перед камином.
Кэролайн всегда нравилась давняя любовница Хёрста Мэрион Дэвис, актриса, блондинка с заиканием и сильной склонностью к алкоголю, причем самым сложным здесь была необходимость прятать свои бутылки от зорких глаз Начальника, сверхъестественный нюх которого был так развит, что никакие доспехи тюдоровских времён на самой изогнутой винтовой лестнице не могли надолго укрыть джин в тайнике. Но она всегда ухитрялась спрятать достаточно, чтобы держать скучную трезвость на расстоянии, на радость своим придворным, таким же любителям веселья и джина, как она. Она была звездой немого кино и опасалась, что в говорящие картины её не пустят из-за заикания. Пригласили специалистов. Какое-то время она снималась с камушком во рту; затем, во время одной страстной сцены, она проглотила его. Позже она выработала на удивление эффективную манеру речи, для которой требовался глубокий вдох в середине слов. В одночасье её стали расхваливать как выдающуюся актрису с неподражаемым стилем. Кэролайн всегда любила её и была приятно удивлена, что она преданно оставалась с Хёрстом при всех его грандиозных банкротствах.
– Она одолжила мне миллион долларов из собственных денег. – Хёрст говорил с набитым ртом; он ел с завидным аппетитом. – Мне надо найти ей другую продюсерскую компанию. Пока слишком не состарилась. – Это галантно, подумала Кэролайн. Сама она, уже слишком старая для сцены, нисколько не возражала против того, чтобы другие актрисы занимали приличествующее им место в нефотогеничном возрасте. 
Хёрст попробовал вино, но пить не стал. – У нас в Сан-Симеоне побывал президент Кулидж. Не помню, зачем. Он говорит: «Я не пью». Я налил ему вина. Спрашивает: «Это содержит алкоголь?». Я говорю: «Так мало, что вы и не почувствуете». Выпил полбутылки и говорит: «Мне надо запомнить наименование этого напитка». – От слова «напиток» Кэролайн засмеялась.
– А ведь я серьезно! – Светлые глаза были направлены на неё, как прожектора. 
– Насчёт чего?
– Насчёт того монастыря. Ты одна из немногих людей с деньгами, которые оценят его.
– Но я сейчас живу в отеле «Уордмен Парк». Не думаю, что они позволят мне собрать его на их территории.
– Нет, нет, я серьезно! Блез одолжит тебе акр земли у Лорел-Хауса, со стороны Цепного моста. Я уже поговорил с ним…
Всё-таки Кэролайн удалось позавтракать, так и не став владелицей испанского монастыря, воздвигнутого на высоком берегу реки Потомак, с увитой плющом светлой аркадой.
Недалеко от столовой студии МГМ был особенно приятный – то есть редко используемый – просмотровый зал, где Тим монтировал фильм «В единстве сила», и где показывал его студийному начальству и, что самое важное, нью-йоркским прокатчикам студии, компании «Лоус Инкорпорейтед». Л. Б. Майер предпочёл посмотреть фильм в собственном просмотровом зале со своей бесценной секретаршей, которая не столько читала ему сценарии, сколько изображала их, сцена за сценой; говорили, что она представляет их лучше, чем играют сами звёзды. 

1 октября 1940 года, когда президентская кампания вступила в завершающую стадию, фильм «В единстве сила» вышел на экраны по всей стране. Президент, говоривший, что не будет вести кампанию, совершал агитационные поездки, а Уилки открыто нападал на Рузвельта как на поджигателя войны и социалиста. Тем не менее, между ними по-прежнему не было различий касательно помощи Англии, а также победы над Гитлером, хотя ни один из них ясно об этом не высказывался; как раз в это время гитлеровские бомбардировки Англии достигли наивысшей точки – готовилась высадка на Британских островах. Между тем республиканские лидеры побуждали Уилки отказаться от своей двухпартийной внешней политики и предупредить нацию, что в случае переизбрания ФДР война наступит через несколько месяцев. Всё это, хотя вряд ли шло на пользу нации, обеспечивало фильму Тима идеальную аудиторию. По мере того, как политические дебаты выходили из-под контроля, даже медоточивый голос президента приобрел визгливые нотки; каждому кинолюбителю было также ясно, что название фильма совершенно сатирическое и уместное. В октябре этого года Соединенные Штаты могли служить примером не на шутку разделенной страны; а Тимоти К. Фаррела внезапно стали превозносить как Престона Стёрджеса политической документалистики. Еженедельник «Вэрайети» озаглавил свою положительную рецензию «Великий МакГинти против великого МакГинти». Все недоумевали, почему два кандидата, выступавшие фактически как один по вопросу войны или мира, всё же находят столько тем для громовой перебранки.
Когда Л. Б, Майер сказал, что доволен фильмом, Тим почувствовал, что где-то допустил ошибку. Сам он в принципе был против Гитлера и против войны. Теперь фильм использовали обе стороны грандиозных дебатов – вернее, грандиозной перепалки. Но Тим как следует постарался драматизировать выборы, на которых ни один из кандидатов не осмелился объяснить свою истинную позицию обеспокоенным людям, осознающим, что с их политической системой творится что-то неладное. Сейчас комментаторы задавались вопросом, удосужится ли кто-нибудь проголосовать 5 ноября.
Просмотровый зал был ярко освещён. Тим поздоровался с киномехаником, старым другом. – Начнём с последних новостей. Затем материал лондонского Блица. А затем то, что мистер Майер рекомендует мне просмотреть.
– На конец недели цифры хорошие, – сказал киномеханик. На студии все тщательно следили за выручкой остальных, в том числе и Джон Болдерстон, который открыл тяжелую, звукоизолированную дверь так неуверенно, как только можно выполнить подобную операцию.
– Тим, поздравляю! – Они пожали руки. Киномеханик ушёл в свою будку. – В офисе Л. Б. сказали, что мне можно посмотреть материал про Блиц, если ты не возражаешь.
– Нас что, собираются поженить? – Ходили слухи, что Майер хочет, чтобы Тим сделал еще один документальный фильм про войну. Пока что никакой договоренности не было, но появление Болдерстона означало, что темой будет Маленькая Храбрая Англия. 

– Я думаю, это что-то вроде свидания с незнакомкой. – Болдерстон отвечал, по обыкновению, сдержанно. 
Так как ни Тим, ни Болдерстон не были на контракте у «Метро», студия не могла приказать им работать совместно; поэтому лучшим решением было свести их вместе на какое-то время, а потом посмотреть, захотят ли они делать то, что планирует студия, явно что-то крупное, ибо после сборов первой недели агенты стали хлопать Тима по спине или плечам, проходя мимо него в студийной столовой, по весьма примитивному поверью, что удача передаётся через прикосновение. Тим снова был в моде.
Тим и Болдерстон сидели в последнем ряду просмотрового зала. Между ними стоял пульт с телефоном для связи с киномехаником.
– Когда я тебя увидел у Блеза Сэнфорда, и подумать не мог, что у тебя получится такой необыкновенный фильм с такими… – Болдерстон набил трубку. – Ну, с теми людьми.
– И хотел бы сказать, что это было легко, но легко не было. Американский политик – самая натренированная зануда на земле…
– Но впечатляет, как ты нанизываешь все их клише на одну веревочку. И я еще думаю, что ты поможешь Рузвельту набрать немало голосов.
Тим удивился. – Я думал, материал про Уилки гораздо эффектнее… 
– Параллельный монтаж со старым хозяином многое меняет. Из Белого дома что-нибудь слышно? 
Тим покачал головой. Вообще-то Кэролайн позвонила ему и сказала, что Гопкинс посмотрел фильм с президентом, и оба были довольны. 
– Так что студии-то надо?
Тим ответил прямо: – Если ты тут, это означает, что им нужен игровой фильм, вроде «Узника замка Зенды»…
– Нет, на этот раз нет. Думаю, это чтобы я провёл тебя по Англии во время Блица. Знаешь, я ведь был там всю Великую войну, работал для Комитета общественной информации Джорджа Крила.
Тим вспомнил энергичного Крила, посланника президента Вильсона в Голливуде и начальника пропаганды. – Потом ты как-то очень долго пробыл зарубежным корреспондентом… чего?
– Восемь лет в «Нью-Йорк Уорлд». Потом в Голливуде.
– И там ты превратил каждого смелого американского мальчика в британского бенгальского улана.
Болдерстон рассмеялся. – Зато я сделал «Мумию».
– С британцем Борисом Карлоффом. Всё хуже и хуже!
Тим велел киномеханику начинать. Свет притушили. На экране появился логотип «Новостей Патэ». Закадровый голос пояснил, что президент Рузвельт пребывает в Бостоне, и что по опросам Гэллапа Уилки догоняет его. Появился Уилки крупным планом, хриплый, в неаккуратном костюме между полностью отсутствующими приличным фетром и качественной кожей. Он обвинял Рузвельта в неспособности Америки защитить себя в случае нападения. 
– Мы не хотим снова посылать туда наших ребят. И если вы изберёте меня президентом, мы их не пошлём! А если вы изберёте кандидата на третий срок, они будут посланы!
– Удар ниже пояса, – сказал Болдерстон.
Затем экран заполнился большим, серым, овальным лицом президента. Торжественно, не моргнув глазом, он объявил: – Отцы и матери! Говоря с вами сейчас, хочу заверить вас еще вот в чём. Я это уже говорил, но скажу еще, и еще, и еще раз. Ваши мальчики не будут отправлены ни на какую зарубежную войну. 
– Только в случае нападения на нас, – процитировал Болдерстон.
Тим вдруг похолодел: президент не сделал этой своей обычной оговорки. Тим остановил плёнку; прослушал её вновь, чтобы посмотреть, не вырезана ли эта строчка. Но секунда-другая аплодисментов на записи ясно указывали на конец заявления. – И что это означает? 
Болдерстон замялся. – Ну, он всегда говорит, что, если на нас нападут первыми, такая война уже не будет считаться зарубежной. 
– Звучит по-иезуитски. Жаль, что в моём фильме этого нет.
– А может, и не так уж жаль… 
– Ты хочешь, чтобы мы воевали? Чтобы спасти узника Зенды? 
– Ну уж точно не «мумию». Но мне не представить, на что будет похож мир – на что будет похожа наша страна – если Гитлер победит.

– Он не победит, будем ли мы воевать или не будем. 
– В конце концов русские, вероятно, остановят его. Но будет ли нам с ними легче?
Тим пожал плечами. – Мы это выясним довольно скоро. – Болдерстон повернулся к Тиму, со странным выражением лица, напоминавшим… Хотя Тим по профессии был коллекционером человеческих лиц, ему потребовались какие-то секунды, чтобы проанализировать увиденное: они были как два масона, один из которых подал знак, неважно какой, а другой не отвечает. 
– Понимаешь, я начал снимать фильм в поддержку изоляционистов. У меня нет никаких сантиментов к Англии – и не надо говорить «ирландец», я ирландцев тоже не выношу, особенно свою семью и тех, с кем я вырос в Южном Бостоне.
Я был совсем готов дать фильму уклон в сторону Уилки. Я боялся – и боюсь – что ФДР подхватил диктаторский грипп, который повсюду в воздухе. Он очень тщеславен. Почти у каждой большой страны есть свой доморощенный диктатор, чем мы хуже? Перед ним огромный соблазн. Я это знаю. Я изучаю его на плёнке. Я изучаю его в жизни. Он хочет, чтобы мы все принадлежали ему. Но он хитёр. Если бы мы все были голландцами, или англичанами, или немцами, он бы уже объявил военное положение. Но ему надо перехитрить слишком много разных групп. Один неверный ход, и перед ним целое новое сонмище врагов, так сказать, новых курсов. Так что он ждёт нападения, которое, он уверен, последует – как Вильсон ждал, скрытно, осторожно, стараясь по возможности спровоцировать его.
– С Германией он не проявлял такой осторожности. Ленд-лиз. Эсминцы для Англии. Это акт войны. И слава Богу – с твоего позволения.
– Я доверяю известному англофилу, автору «Нежной улыбки». Как там движется?
– Бардак там, тебе будет приятно это услышать. Должна выйти в 41-м году.
А что заставило тебя отойти от «Америки прежде всего»?
– Один генерал из морской пехоты. У меня на плёнке он есть, но я пока не решаюсь его показать. К нему уже дважды подкатывались типы с Уолл-стрит. Они хотят избавиться от Рузвельта. Силой. Военной силой. 
Болдерстон выронил трубку. – Ты шутишь.
– Я тебе говорил, что этот микроб повсюду. Они думают, что Рузвельт коммунист. Они предпочитают Гитлера, потому что думают, что он остановит русских. Что он будет сражаться за наше дело. 
– Ну знаешь, у меня свои источники…
– Ты из британской секретной службы. Это все знают.
– А что, так заметно?
– Трубка выдаёт. По-моему, ты поджёг ковёр.
Болдерстон поднял упавшую трубку. – Почему мы об этом ничего не слышали?
– Потому что генерала попросили немного подождать с публичными выступлениями. Он патриот. Это такой патриот, которому на самом деле не нравится Уолл-стрит. Патриот, который во всю свою карьеру служил, по его же словам, «наемным бойцом» у нью-йоркских банков, у «Стандард ойл».
Он выполнял для них работу в Мексике, в Шанхае, в Доминиканской Республике. Он говорит, что у Аль Капоне было только три округа, а у него три континента. Его предполагаемые наниматели сейчас вовсю стараются избрать Уилки. – А Уилки знает?
– Сомневаюсь. Но президент знает.
– Тогда почему же он… О Господи. А как же законы о государственной измене? 
– Президент, как всегда, ждёт удобного случая. Одна из причин, почему он настаивал на кандидатуре Уоллеса на пост вице-президента, в том, что Уоллес много знает про заговор и крепко стоит на страже. 
– Соединенные Штаты как «замок Зенда».
– Но всё еще с «нежной улыбкой».
Тим решил, что сможет работать с Болдерстоном; но надо держать его настороже. – Когда Рузвельт признал Советский Союз, заговорщики зашевелились. К счастью, они глупы, и пошли не к тому генералу. 
– А есть «те» генералы?
– Для переворота? А как же, есть. Почему-то особенно в Корпусе армейской авиации. Уоллес знает некоторые имена. Но неважно. Ты хотел знать, почему я перешёл от Уилки к Рузвельту, хотя Рузвельт первый втянет нас в войну? Потому что старый профессионал умеет контролировать этих старых сумасшедших. Он умнее их. В конце концов, он один из них. Но он умеет исполнить сольный номер, как говорят в водевилях. Уилки слишком медленно соображает, слишком доверчив. 
– Итак, ты поддерживаешь Рузвельта, чтобы избежать переворота.
– Да.
– Но ты считаешь, что он сам может стать диктатором?
– Да.

– А он станет диктатором? 
– Война сделает это для него – автоматически. Но потом… Что ж, надо подождать и посмотреть, что или кто выйдет. Невеста или тигр. – Тут Тим подал знак киномеханику. С экрана зазвучала сирена; потом взрыв; затем пошли чёрно-белые кадры горящего Лондона и наконец огромный купол собора св. Павла, идеально освещённый прожекторами снизу. Тим подумал: Вот самое время для тигра.
Эмма Сэнфорд сидела за стойкой ресторана «Романофф Родео Драйв» рядом с большим бородатым актером по имени Монти Вулли, который пил мартини и ел сэндвич с курятиной, угрюмо читая при этом книгу. Параллельно стойке стояли кабинки для звёзд и их окружения, а в конце стойки был бархатный канат для удержания в пределах собственно ресторана туристов с вытаращенными глазами, обедающих в зале, прозванном здесь «Сибирь», а также тех, чьи фамилии на экране беззаботно запихивались так далеко от названия фильма, что они и кабиночные персонажи как бы пребывали в разных континуумах.
Тима позабавило, что словесное презрение Эммы к безвкусному, вредительскому Голливуду вдруг сменилось подростковым восхищением, когда в свою кабинку, третью от главного входа, вошла Бетт Дейвис. Звезда царственно кивнула занимавшим соседние кабинки. Как обычно, её окружали друзья «с Восточного побережья» – местное выражение для типов не из Голливуда. Тим всегда поражался тому, какая она маленькая – кроме огромных грудей, приводивших в отчаяние столь многих художников по костюмам; один из них как-то сказал: «Дал бы мне Джек Уорнер лом, и я разбил бы этот её бюст вдребезги и одел бы её как следует».
Тим нашёл, что Эмма – привлекательная, хоть и более вульгарная версия матери. Их связь – если так можно это назвать – началась в Вашингтоне вскоре после их новой встречи, если её можно так назвать, в Лорел-Хаусе. Как только Эмма переставала произносить политические речи (подушка, положенная ей на лицо, часто творила чудеса), он чувствовал, что она на удивление хорошо подходит, как он привык думать о женщинах в постели, пусть не в любви; её же увлечение подогревалось тем, что в то время он всё еще работал над фильмом «В единстве сила», и ей хотелось, чтобы фильм отражал её суровые взгляды в духе «Крепости Америки». И всё же на немногих свиданиях за последний год ему было хорошо с ней.
Несколько лет назад Тим развёлся со своей первой и единственной, пока что, женой. Хотя оба они были католики, они обвенчались гражданским браком, с разумным условием, что детей не будет, и каждый может идти своим путём. Как ни странно, Кэролайн, в далёкой Франции, так и не узнала про этот брак; впрочем, Тим не был уверен, что ей было бы очень интересно. Теперь миссис Фаррел работала за хорошие деньги у Тревиса Бэнтона, художника по костюмам; она, как и Тим, пошла своим путём. А у Эммы проявился неожиданно живой интерес к таким журналам для кинолюбителей, как «Силвер скрин». Она несомненно знала больше Тима про голливудские свадьбы, разводы, публичные связи. Она также с восторгом узнавала про Тима что-то, чего не знала её мать – даже с бòльшим восторгом, чем «увести тебя от неё», как она тактично выражалась. Он не удосужился сообщить ей, что никто никогда не завладел в нём чем-то, что представляло бы какую-то ценность. Любопытство и случай привели его от матери к дочери. Когда они устроились в кабинке рядом с Бетт Дейвис, он подумал: какой прекрасной ролью для неё стала бы жизнь Кэролайн. Хотя Дэйвис вряд ли была красавицей, она могла бы, если потребуется в сценарии, стать красивой с волшебной лёгкостью. 
Именно Эмма указывала на шествующих мимо звёзд, из которых самой чарующей была Джоан Фонтейн, вся в фиолетовом, с характерной улыбкой, кривой и загадочной. 
– Я был неправ насчёт неё. И про Хичкока был неправ. Я думал, они загадят «Ребекку». 
– Мне ужасно понравилось! – Эмма-киноманка была гораздо симпатичнее Эммы – активистки стольких правых движений, что Тиму было и не сосчитать. Тут к ним подошёл агент Тима. Берт Алленберг, высокий и стройный, с глубоким голосом, хоть и выглядел как вице-президент Дома Морганов, был одет в слишком хорошо сшитый костюм из чёрного мохера. Поскольку при всей своей солидности он всё же был профессиональным агентом, он помял левую лопатку Тима, чтобы нынешний успех его клиента передался и ему. Берт был любезен с Эммой; Эмма изображала застенчивость.
Затем: – Есть договорённость. Пока только на словах. Но тебе выделят вдвое больший бюджет, чем на «Единство», и будешь работать в Лондоне или где тебе будет надо.
– О, это будет просто восхитительно! – запищала Эмма, как старлетка Хэла Уоллиса. 
– Когда приступать?
– Сейчас. Тебе нужен Болдерстон?
Тим кивнул. – Он потребуется мне для Лондона. 

– Но разве он не…? – Хмурый взгляд Эммы был как внезапная судорога, как взор Медузы Горгоны, способный превратить в камень даже Бетт Дейвис. 
– Да, – быстро сказал Тим, – он именно это.
– Но британская секретная служба… – начала Эмма.
– Нам пригодится помощь отовсюду, – сказал агент, не ведая, что за столом враг. 
Тим отвлёк Берта: – Я обещал Л.Б. интервью с Гитлером на камеру, и британцы говорят, что смогут это устроить. – К счастью, в этот самый момент из зала «Сибирь» через бар медленно, сладострастно прошествовала великолепная блондинка, старлетка «Уорнер бразерс». Переполненные звёздами кабинки смолкли перед таким обилием шика, пока Бетт Дейвис не продекламировала – так, что каждый слог был бы слышен без усилителя в каждом ряду амфитеатра «Голливудская чаша»: – А вот идёт радость жизни, доставленная всем!
Последовал взрыв недоброго смеха. Старлетка бежала; внутри телефонной будки рядом с дверью, через которую она скрылась, раздавался бешеный грохот. Чудовищно толстый австрийский писатель Франц Верфель застрял там, судя по всему, не впервые, так как два спокойных официанта, действуя с почти балетной слаженностью, умело поворачивали его туда и сюда, пока он не выкатился наружу. 
– У Романоффа всегда весело, – заметил Тим.
Берт Алленберг поднялся. – Тим, ты в Саду Аллаха?
– Бунгало рядом с Эрролом Флинном. Мимо не пройдёшь, можно узнать по визгам. За полночь плещутся в бассейне.
Берт помахал им рукой и пошёл вдоль ряда звёзд, здороваясь с каждой, словно хозяин дома на вечеринке, как и подобает образцовому агенту. 
– Шумный? – Эмма покраснела.
– Флинн? Очень.
– Я должна познакомиться с ним! – У Эммы захватило дух.
Тим подумал: может, она привлекает его только тем, что она дочь Кэролайн? Сначала мать – потом дочь. В них обеих действовал какой-то примитивный инстинкт, объяснявший их сексуальную совместимость, при том, что они в лучшем случае не доверяли друг другу, как и пожелала бы Кэролайн, будь она богиней, заведующей такими отклонениями.
– Вы будете чудесно выглядеть с голубыми волосами! – Лора Делано, немолодая кузина президента, повернула элегантное личико к Кэролайн, которая непроизвольно шагнула назад, словно для того, чтобы получше рассмотреть модельную синюю прическу своей хозяйки на ночь. 
– Они не подойдут к цвету лица, – без запинки отвечала Кэролайн, словно каждый день своей жизни размышляла, краситься в голубой цвет или нет. На самом деле кузина президента, старая дева, просто проглядела небесно-голубой цвет при последней встрече с флаконом краски, и перескочила от лазурно-белого к агрессивному густому фиолетовому, намекавшему скорее на эксцентричность, чем на модный шарм Моны Уильямс, самого гламурного персонажа международного общества и первой дамы с волосами синего оттенка.
– Подойдут, подойдут. Надо попробовать, прежде чем вы уедете. Франклин думает, что проиграл. – Обе они сидели в просторной гостиной особняка Делано, к северу от Райнбека, который в свою очередь располагался к северу от Гайд-Парка на реке Гудзон. Там, в так называемом Большом доме Рузвельтов, они в обществе президента услышат сегодня вечером результаты выборов. 
– Гарри думает… 
– На Гарри не обращайте внимания. Он оптимист. Это потому, что он социальный работник. – В нелепых выводах Лоры было своего рода величие.
– Действительно, Уилки…
– По опросам Гэллапа они голова в голову. Так вот, ради Франклина, я хочу, чтобы он вернулся домой. Сюда. Где все свои. В долину. Милый сердцу дом родной.
– Дома, на просторе? – Куда бы президент ни приезжал, духовые оркестры играли эту печальную песню.
– Макинтайр! Это всё он. Ужасная песня. Кто-то спросил его – у него еще и слуха нет! – какая у президента любимая песня, и он сказал: «Дома, на просторе», а Франклин её ненавидит, но никогда этого не скажет, чтобы не потерять голоса этих, «на просторе», канзасских.
– Как генерал Шерман и песня «Поход через Джорджию». Всякий раз, когда генерал появлялся на публике, какой-нибудь оркестр начинал её играть. Кончилось тем, что однажды он разрыдался. 

– Так ему и надо. Чтобы не жёг Джорджию! В этой книжке, еще у неё обложка серая, как форма у солдат Конфедерации. Вы знаете – «Унесённые ветром». И еще много можно сказать про то, что не надо всё время вылезать на публику. Конечно, Франклину приходится. Или он так говорит.
Лора, с Кэролайн на соседнем сиденье, вела собственную машину на юг, по Речной дороге, которая некогда была частью славного почтового тракта на Олбени, а ныне стала просто извилистым просёлком в лесной глуши, справа от которого располагались поместья так называемых Речных семей – Ченлеры, Олдричи, Делано, Миллсы, Асторы, Вандербильты. Большая часть домов не была видна с дороги: все они были воздвигнуты на высоком берегу Гудзона, чтобы пассажиры пароходов могли полюбоваться дворцами своих хозяев, выстроенных во всех возможных стилях от греческого Возрождения до готики президента МакКинли, так что общий феодальный эффект лишь слегка смазывался наличием – между рекой и поместьями – шумной железной дороги «Нью-Йоркская центральная», огибавшей болотину по берегу реки. 
– Эта война – а она скоро к нам придёт – будет нам всем концом. – Лора чуть не переехала черепаху, которая начала переходить дорогу с доисторической скоростью. – Черепахи такие дуры! Разве что съедобные – их можно есть – на Юге по крайней мере. Мы не выживем, Кэролайн. Вы и я. – Точёное личико Лоры было повёрнуто к Кэролайн, которая поэтому редко отрывала взгляд от извилистой дороги, не удостоенной Лориного внимания.
– Гитлер нас разбомбит? – Кэролайн непроизвольно вцепилась рукой в баранку. Лора оттолкнула руку. – По этой дороге я могу ездить даже во сне. – Грузовик какого-то фермера еле успел увильнуть в сторону, избегая столкновения. – Ему нельзя водить машину, и он это знает. – Она весело помахала фермеру. – У него катаракты на глазах. Нет, нам придёт конец потому, что все деревенские парни идут на войну, а когда вернутся, не захотят быть тем, без кого нам не обойтись – слугами.
– Но горничные, конечно, всегда будут?
– Как бы не так! Франклин говорит, они все будут работать на фабриках. Потом они повыходят замуж за парней, которые вернутся домой, и мы, Речные люди, повымрем в своих замерзающих домах, ведь некому будет даже покрывало с кровати снять. 
– Вы нарисовали картину каких-то ужасов! – Кэролайн всегда хотела сыграть в какой-нибудь комедии Оскара Уайльда; теперь же Лора импровизировала с ней одну из них. Они мирно перечисляли всё, что будет утрачено, когда торжествующие парни-солдаты и их фабричные девчонки сбегут из величественных имений, и Винсенту Астору придется самому подстригать траву на лужайке в двадцать акров своей лужайки, а его жене мыть тарелку за тарелкой с рассвета до сумерек. 
– К счастью, я – это только я, – самодовольно произнесла Лора. 
– А как же вы будете питаться?
– Я люблю консервированные сардины. Знаете, такие без костей, из Португалии? Их покупают у С. С. Пирса. О, голодать я не буду. Остальное время я буду просто лежать в постели.
Да конечно, подумала Кэролайн, Лора по-своему, по-глупенькому, абсолютно права. Жизнь, которую она раньше принимала как должное в Соединенных Штатах – да и во Франции – уже не будет прежней. Блюм предвидел многое из будущего и считал, что это хорошо; но ведь и «эгалитэ», равенство, нравилось ему гораздо больше, чем Кэролайн. Всё-таки это «Новые времена», и если Чарли Чаплин прав, то бездушные фабрики станут нашим будущим, а землю будут пахать не люди, а машины.

Уже почти стемнело, когда они доехали до Элеонориного коттеджа Вал-Килл. Лора втиснула машину вплотную к другой, из которой выскочил сердитый нацгвардеец. – Уберите эту погань отсюда… – Тут он разглядел, в последнем золотистом отблеске дневного света, фиолетовые волосы. – Мисс Делано! 
– Вы ангел! – проворковала Лора. – Вы знаете, какие отчаянные у меня парковки.
Гвардеец открыл ей дверь, а Кэролайн, стараясь быть незаметной, выбралась с другой стороны. Несколько десятков машин стояли на подъездной аллее и на неподстриженной лужайке; довольно много приглашённых на ужин гостей дышали вечерним воздухом перед деревянным коттеджем, который был, по утверждению Элеоноры, её единственным настоящим домом. Здесь она встречалась с подругами; принимала мужа как гостя; и жила настолько частной жизнью, насколько возможно; а дальше по дороге, в Большом доме, всем заведовала её свекровь, включая и рассадку за обеденным столом, где она всегда занимала место жены, напротив своего сына Франклина, а Элеоноре доставалось какое-нибудь место из оставшихся. 
Плавательный бассейн за коттеджем всегда напоминал Кэролайн скорее пруд, чем настоящий бассейн. Конечно, от него припахивало болотом, но несмотря на это, в дни ужасной летней жары в Хадсон Вэлли, он становился спасением для всех, включая и редкого посетителя – президента.
В гостиной Кэролайн обнаружила много незнакомых лиц. Рядом, в столовой, мисс Незбитт или кто-то из её кухонных сподвижников расставляли горы курятины с рисом под белым соусом. Хотя вина не было видно, в самом центре круглого кленового стола, творения двух Элеонориных подруг, страстных краснодеревщиц в раннеамериканском стиле, одиноко стояла бутылка виски, жадно созерцаемая многими гостями, но никто не решался на большее. Рузвельты-сыновья имели при себе фляги; так сказал Гарри Гопкинс, приветствовавший Кэролайн у камина, где дымилось и шипело большое сырое бревно.
– И как тебе Лора? – Гопкинс развеселился, представив двух столь разных женщин в обществе друг друга.
– Почти оригиналка, я бы сказала, и дьявол за рулём. Какие новости?
– Поступают результаты Коннектикута. Мы идём по плану. 
В дальнем конце зала Кэролайн увидела великаншу Хелен Гагэн; она говорила с великаншей-хозяйкой. – Миссис Дуглас очень интересуется политикой, не правда ли?  
Гопкинс кивнул. – Одержима, я бы даже сказал.” Он нахмурился. – Президент обеспокоен.
– Что проиграет?
– Не представляю, как он может проиграть. Но что-то его тревожит.
– «Крылатая колесница времени»?
– Э-э, мы все привыкли к этой старой таратайке. Конечно, она на пути к нему. И ко мне тоже. Нет. Он чувствует что-то не то, что-то необычное в этих выборах. Я провёл с ним большую часть дня, играли в покер. В общем, он проиграл.
– Это редко бывает?
– Ну, нечасто. Он любит выигрывать.
Кэролайн знала, что Гопкинс хочет сказать больше, но… не осмеливается? 
Кэролайн спросила, подъедет ли президент к ним в коттедж Вал-Килл. – Нет. Он и драконша ужинают вдвоём в Большом доме. Затем примерно в девять мы к ним присоединимся, чтобы услышать результаты. Это уже сложившийся ритуал, вроде рождественского сочельника.
– Он повторится через четыре года?
– Если справимся сегодня – кто знает? 
– Справимся с чем? – Кэролайн больше не могла сдержать любопытство.

– Говорят про путч. – Гопкинс заговорил так тихо, что Кэролайн потребовалось какое-то время, чтобы осмыслить.
– Здесь? В Гайд-Парке? – спросила она, понимая, как глупо это звучит.
– Нет. Здесь, в Соединенных Штатах. Предполагают, что люди Уилки заключили некую договорённость с германским правительством. Они отдают нам Западное полушарие… 
– Которое и так ваше.
– …если президент Уилки заставит Англию заключить мир с Германией, чтобы Гитлер смог двинуться на Россию… Для блага человечества, разумеется.
– Уничтожить коммунизм в его колыбели. – Всё прошлое лето Кэролайн слышала, как эту фразу вновь и вновь повторяют пылкие члены загородных клубов Восточного побережья. – Но всё это… – Какое-то мгновение она думала по-французски и не могла найти английское слово для «вздор». Нашлось неподходящее слово «чепуха».
– Может, и чепуха. Может, и нет. Но Хозяин чего-то боится, и это нечто большее, чем возможное поражение. 
Однако Хозяин, как показалось Кэролайн, с обычной экспансивностью приветствовал гостей Элеоноры в просторной гостиной Большого дома. В прилегающей столовой на столе красного дерева были разбросаны карандаши и блокноты. В небольшой «курительной» рядом со столовой были установлены телеграфные аппараты, и сотрудники Секретной службы тактично следили, чтобы гости не забредали на этот командный пункт, где главенствовала Мисси Лихэнд.
– Кэролайн! – Президент взял её руки обеими руками. Он выглядел одновременно усталым и полным энергии, как если бы включился неожиданный источник силы. – Демократия в самом бардачном варианте. В стиле округа Датчесс. 
– Мистер президент, беспорядок как будто доставляет вам удовольствие.
– Но иногда я сомневаюсь, не переигрываю ли. Три срока, может быть, чуть-чуть много, как мистер Уилки любит нам напоминать. – Кэролайн заметила, как он самую малость нахмурился при упоминании своего соперника и возможного – кого? Путчиста? 
Затем президента покатили в столовую. Его сопровождал Гопкинс, который помахал – на прощание? – Кэролайн, усевшейся у камина и заговорившей с огромной, во всех отношениях, матерью президента. Миссис Джеймс, как её всегда называли, казалась несколько более мужественной версией своего сына.
Сейчас Элеонора сновала между гостиной и столовой. Она переоделась в платье огненного цвета, и Кэролайн воображала её как потенциальный столб пламени и более чем подходящую пару для любого центральноевропейского диктатора.
Кроме миссис Джеймс в кресле у камина, никто в комнате подолгу не задерживался на одном месте: группы складывались, распадались, собирались вновь. Элеонора ненадолго подходила к каждой группе, отвечала на вопросы. Кэролайн, истощив запас светской болтовни и не желая пока переходить к важным разговорам на радость миссис Джеймс, вскоре уступила привилегированное место рядом со старушкой еще одной кузине Франклина, старой деве Дейзи Сакли. Миссис Джеймс, похоже, не заметила, что Кэролайн сменили, и продолжала делиться привычными ей наблюдениями на тему «каково это – быть матерью исторической личности».
Из столовой появился Гарри Гопкинс; в этот момент вошла Мисси Лихэнд с кипой сообщений. Гопкинс отошёл с Кэролайн в уголок. Когда он пытался закурить сигарету, его руки дрожали. Кэролайн зажгла её для него. – Он проигрывает, – сказала она.
Гопкинс кивнул. Через дверь в столовую Кэролайн видела, как президент утирает лицо; пот блестел в ярком свете с потолка; голые лампочки на потёртых проводах были декоративным эффектом Рузвельта. Когда Мисси Лихэнд ушла, президент повернулся к сотруднику Секретной службы и сказал так громко, что Кэролайн было слышно: – Выйди, Майк. Закрой дверь. Я хочу, чтобы сюда никто не входил.
– Даже миссис Руз… 
– Майк, я сказал «никто». – Охранник повиновался, закрыв за собой двери. 
– А раньше такое бывало? – Кэролайн помогла внезапно ослабевшему Гопкинсу сесть в кресло. К счастью, никто из остальных гостей не слышал президента так же отчетливо, как Кэролайн и Гопкинс. 
– Нет. Никогда. Он… – Гопкинс прикрыл глаза; потом изобразил слабую улыбку.– Сейчас к нам приходят данные по штатам Уилки. Через час мы услышим результаты из наших штатов. Нью-Йорк. Иллинойс, Огайо, Пенсильвания… 
– Но он тоже это знает. Так что же на самом деле не так?
– Уилки набирает гораздо больше, чем Лэндон четыре года назад. У него достаточно сторонников, чтобы сильно потеснить нас в крупных штатах. За вон той фотографией Короля и Королевы стоит виски. – Кэролайн налила ему и себе. Потом села в кресло рядом с ним; и они долго сидели очень тихо. Казалось, прошли часы.

Наконец, Элеонора подошла к агенту секретной службы у дверей в столовую; её пропустили. Кэролайн мельком увидела президента, он был без пиджака и теперь усмехался. – Кажется, это произошло…
Гопкинс открыл глаза, кивнул тому, что увидел. – Мы прошли!
Весь зал узнал новость одновременно. Теперь Хелен Гагэн выступала в роли самозваного официального пресс-секретаря. – Семьдесят пять процентов рабочих, негров, родившихся за пределами США, и все группировки с низкими доходами за Рузвельта. – Все зааплодировали. Кэролайн восхитилась профессиональным звучанием слова «группировки» вместо более любительского «группы».
Президент оставался где был – в столовой, но теперь улыбался, сцепив кисти рук и воздев их над головой – традиционный жест победителя. Гости зааплодировали, а миссис Джеймс величественно поковыляла в свою гостиную, чтобы поздравить вошедшего в историю сына.
– Пошли наверх. – Гопкинс повёл Кэролайн в свою спальню, где они увидели судью Сэма Розенмана и Боба Шервуда, главных спичрайтеров президента; они слушали по радио результаты голосования.
– Я выиграл пари с Хозяином! – Розенман сиял. – Он не думал, что наберёт больше трёхсот сорока голосов выборщиков. Теперь у него больше четырёхсот, и становится всё больше.
– Боже, благослови босса Хейга, босса Мёрфи, босса Флинна, – сказал Гопкинс.
Диктор сообщил, что Уэнделл Уилки пока еще не признал поражение, но это только вопрос времени.
Затем, откуда-то снизу, оркестр заиграл «Старую седую кобылу». Бестактная песня, подумала Кэролайн. Ночное небо покраснело от вспышек. Сотни людей сходились к дому, освещенному мощным светом новостных камер. 
– Этого нам нельзя пропустить! – Гопкинс уже был полон энергии. 
Гопкинсу и Кэролайн удалось найти места для себя на краю парадного портика. Агенты Секретной службы, непривычно настороженные, повсюду виднелись среди толпы, как и нацгвардейцы. Кэролайн представила себе армию нацистов в коричневых рубашках, шагающую к дому. 
– Тут, наверно, всё население Гайд-Парка, – сказала она Гопкинсу. 
Он засмеялся. – Только местные демократы и людишки из Покипси. Остальные дома сидят, горюют. Он никогда не побеждал в родном городе. 
Внезапно толпа бурно зааплодировала: появился президент в накидке, надёжно прикрывавшей колёса его кресла; по обе стороны от него стояли Элеонора и дочь Анна. 
Когда рукоплескания стихли, президент пообщался с некоторыми из соседей; посетовал на отсутствие тех или других, что вызвало громкий смех, так как он назвал главных республиканцев городка.
Наконец, он поблагодарил всех, и в заключение сказал: – В будущем я останусь для вас тем же Франклином Рузвельтом, которого вы знали много лет. Всем спокойной ночи! – Его вкатили в дом, а Гопкинс изобразил небольшую победную джигу. 
– Прямо как Гитлер во Франции, – не удержалась Кэролайн.
– Каждому овощу своё время! – Гопкинс торжествовал. – Сегодня наш день.
А время Гитлера только что закончилось.