Гарри Гопкинс наконец согласился «совершить прогулку», как он выражался, на покрытый зеленью холм, где над Висконсин-авеню возвышался отель «Уордмен Парк». За отелем росли высокие деревья, располагались теннисные корты; Кэролайн убеждала его, что если просто смотреть на них, это будет всё равно что сыграть шесть сетов.
Кроме того, сейчас, в середине буднего дня в июле, они были совсем одни возле отеля. Огромное, уродливое главное здание отеля из тёмного кирпича, похожее на чёрствый шоколадный кекс, соединялось непомерно длинным застеклённым коридором с небольшой пристройкой, где в тихом уединении проживали разные сановники, начиная с Корделла Халла, государственного секретаря благородной внешности, и Генри Уоллеса, министра сельского хозяйства, чьи мистические письма своему «гуру» обязательно должны были опубликовать, если бы его выдвинули на пост вице-президента на съезде демократов всего через пять дней. Пока что Белый дом хранил необычное молчание насчёт планов президента. Все соглашались – некоторые со злобой – что Рузвельт станет первым в истории кандидатом на третий срок, но на каких условиях, если они будут, и в паре с кем?
– Мирно здесь, – сказал Гарри, присаживаясь на скамеечку возле теннисного корта по утрамбованному красному грунту, где молодая пара была увлечена бестолковой игрой.
– Это такой красивый город, – Кэролайн села в железное кресло напротив него. – И так жаль, что никто никогда этого не замечает.
– Никогда не замечает? Да как же, только и говорят про эти унылые римские храмы, и весь этот мрамор, покрытый голубиным…
– А, ну это надо бы снести.
– Если повезёт, бомбардировщики Гитлера взорвут Капитолийский холм. Тогда у нас будут действительно живописные римские руины. Я бы ему в этом помог.
Только этим утром в конгресс был внесен законопроект об избирательной срочной службе, чтобы поставить на учёт для призыва один миллион человек. Во всей прессе раздавались «нет» старой гвардии сената, не говоря уже о тускло-зеленой сенатской палате, разрушение которой Гопкинс предсказывал с таким тихим удовлетворением. 
– Думаешь, Гитлер когда-нибудь доберется сюда? Это ведь так далеко.
Гопкинс пожал плечами, потом рыгнул. То, что осталось от его желудка, было очень раздражимо, и Кэролайн понимала, что при каком-либо напряжении, вроде того, что он почти всегда чувствовал в Белом доме, он страдал. – Нет, не думаю. С другой стороны, я не ожидал, что он сможет разделаться с Францией за несколько недель или бомбить Лондон так, как сейчас. – Гопкинс глотнул из флакона с лекарством. На сером лице появилось подобие, всего лишь подобие, румянца.
– Всё равно – я не представляю, как он вторгнется в Англию сейчас.
– Почему нет? – Он с интересом посмотрел на неё. 
– Ну, у меня тоже есть свои шпионы. 
– А они хорошие? Наши-то совсем плохие. 
– Билл Донован? 
– Полковник? Ты знаешь Дикого Билла? 
– Его всякий знает.
– А что я тебе говорил? У нас паршивые шпионы. 
Но Кэролайн знала, что Донован необычайно талантлив. Герой Великой войны и политик-республиканец, он стал работать на президента Рузвельта как своего рода бродячий посол. В последние пять лет он был Государственным департаментом в одном лице, подотчетным только президенту, освещая для него положение и на Балканах, и в осаждённой Англии. Кэролайн познакомилась с ним через Леона Блюма. Донован, с необычным для американского консерватора здравым смыслом, восхищался Блюмом, несмотря на его социализм и провальное правительство Народного фронта.
– В любом случае, если Гитлер не высадится в ближайшие недели, он развернётся на восток. Там его настоящая заинтересованность. Россия. Или так мои шпионы сообщают мне.
Гопкинс кивнул. – Ты бы поделилась с нами своими шпионами.
Кэролайн улыбнулась так загадочно, как только позволяла ей косметическая хирургия. На самом деле её единственным шпионом была, время от времени, Сисси Паттерсон, получавшая большинство сведений от бывшего зятя Дрю Пирсона; прогнозы его чаще всего не сбывались. Взгляды Кэролайн на феномен Гитлера сформировал Блюм, который очень рано стал воспринимать его всерьез; очень рано понял, что именно Восточная Европа нужна Гитлеру как «жизненное пространство» для златоволосой, голубоглазой тевтонской расы господ (сам он, очевидно, был далеко не идеальным её представителем).
– Операцию «Морской лев» отменят. – Кэролайн назвала «секретное» немецкое кодовое обозначение вторжения в Англию. – Если британцы создадут достаточно сильную противовоздушную оборону.

– Создали уже. Поэтому нам и надо передать им эти корабли и самолёты. Парни наверху? – Гопкинс неопределенным жестом показал на комнаты Кэролайн в пристройке. 
– Я дала им ключи.
Да, парни были именно там. Сэм Коэн, юрист Белого дома, и Джон Фостер из британского посольства расположились за кухонным столом; между ними возвышалась стопка книг, вокруг были разбросаны блокноты жёлтой линованной бумаги 33 на 40 сантиметров. Это Гопкинс придумал провести встречу втайне, подальше от Белого дома и посольства. Для этого подошли апартаменты Кэролайн. 
– Видите, как мы тут устраиваем заговоры, – сказал Фостер.
– Добро пожаловать на англо-американский заговор! – Кроме юридической работы, Сэм Коэн иногда помогал при написании президентских речей. Теперь оба они составляли письмо в «Нью-Йорк таймс» с требованием немедленной военной помощи Англии в виде пятидесяти устаревших эсминцев.
Гопкинс пошёл к холодильнику, достал «Кока-колу». Он настоял, чтобы Кэролайн держала её для него.
– А кто подпишет письмо?
– Несколько ваших ведущих специалистов по конституционному праву. – Фостер потянулся всем своим огромным медвежьим туловищем. – Феликс их сейчас собирает.
– Нельзя, чтобы Феликс упоминался в письме. – Гопкинс выглядел озабоченным. У этого консервативного члена Верховного суда была репутация рузвельтовского радикала; к тому же он был еврей. В те годы, когда Кэролайн занималась издательством, она всегда поражалась, насколько далеки от истины ярлыки, приклеиваемые к общественным деятелям.
– Подписанты будут без страха и упрёка! – беспечно заверил Фостер.
– Они также будут без какого-либо коллективного юридического смысла, – кисло добавил Коэн.
Гопкинс одобрительно улыбнулся. – Но ваше письмо будет выглядеть осмысленно?
– В юридическом смысле, надеюсь, не будет. – Фостер говорил добродушно. – Ваша конституция, прошу прощения, несколько душный документ, притом агрессивно категоричный в некоторых вопросах, где истинному политическому гению требуется просветлённая неопределенность.
– Тем больше будет вам честь. – Гопкинс уселся между ними обоими, заглянул в их записи. – Ведь главное препятствие для вас -–это различные законы о нейтралитете? 
– Да, – ответил Коэн. – Но конгресс в последнее время так часто меняет свои основные правила, что мы, вероятно, сможем попасть в один из их вариантов.
– Какое юридическое обоснование нужно президенту для передачи этих эсминцев? 
Всё, связанное со святой конституцией, всегда привлекало Кэролайн, для которой она была тайной почище Святой Троицы. 
– Теоретически, наверно, никакого. Просто президентский указ. Но поскольку надвигаются выборы, президенту нужен фиговый листок. – Гопкинс поджал живот, борясь с газами.

– А вот и он, наш фиговый листок, любезно предоставлен мистером Фостером. – Коэн раскрыл старый юридический справочник.
– Обожаю прозу конгресса, – вставил Фостер.
– К счастью для нас. Я никогда не углублялся так далеко, как вы. – Коэн прочитал: – В 1892 году конгресс наделил военного министра правом отдавать военное имущество в аренду, «когда, по его усмотрению, это послужит к общему благу».
Гопкинс нахмурился. – А у министра всё еще есть эти полномочия… как там? Отдавать в аренду?
Фостер кивнул. – Я прочитал всё, относящееся к данному вопросу, и хочу признаться, что я втайне наслаждался вашими военными законами. Вздрагивал, обнаружив не предусмотренные чрезвычайные ситуации. Эти индейцы! Эта тропа войны, где вечно кишат закрученные томагавки!.. Как бы там ни было, это право от 1892 года предоставлено бессрочно, если конгресс особым постановлением не отменит его – а он, очевидно, забыл это сделать в слепой гонке истории, сметающей всех нас на своем пути, в том числе с должностей.
– Сэм, Хозяину это сойдёт с рук? – прямо спросил Гопкинс.
– Да кто будет возражать, кроме изоляционистов? А они в любом случае скажут «нет», вне зависимости от юридических обоснований. Но, предположительно, их голосов не хватит, если президент выиграет в ноябре. Да. Это нас прикроет.
– А если ваш Хозяин не выиграет, – сказал Фостер с застенчивой улыбкой, – Уэнделл всё равно в нашей команде.
– Поздравляю! – Гопкинс прикончил бутылку «Кока-колы». – А каким образом вы хотите арендовать эсминец?
– Нет ничего проще, ничего примитивнее, – отвечал Фостер. – Мы проводим бартер. Денег у нас совсем нет, как Лотиан столь бестактно признал на днях, но зато у нас есть империя, над которой никогда не заходит солнце. Мы сдаём вам в аренду пару заброшенных островов, а вы сдаёте нам в аренду те самые корабли, а также несколько бомбардировщиков B-17, если у вас будет настроение. В обмен мы сдадим вам в аренду на девяносто девять лет некоторые кусочки империи – жемчужины в королевско-императорской короне. Вот на закуску, что вы скажете о Бермудских островах? Близко от дома, прелестные пляжи.
– А как насчёт Нассо? – Кэролайн входила во вкус игры, несколько напоминавшей «Монополию». 
– Лично я с радостью предоставил его вам, миссис Сэнфорд. Но зачем вам нужны Виндзоры? Они неотъемлемый атрибут Нассо, как известно.
– Аттракцион для туристов?
– Я скажу министерству финансов.
– Ньюфаундленд, – сказал Гопкинс. Он говорил серьезно. – Нам он нужен для обороны. Мы планируем также оккупировать Исландию, поскольку Германия захватила Данию. 
Фостер вдруг заговорил серьезно. – А между прочим, что вы будете делать с французской и голландской колониальными империями? Недавний союз Японии с Гитлером предусматривает уступку ей Гитлером Французского Индокитая и Голландской Явы, откуда япошки получат всю нефть, которая им потребуется.

Гопкинс прикрыл глаза. – Вы только что назвали наш самый страшный кошмар.
– Японское завоевание Азии? – Кэролайн казалось странным, что при всём беспокойстве по поводу Европы в Белом доме редко упоминалась постоянно расширяющаяся Японская империя. В промежутке между падением Франции
и обещанным вторжением в Англию президент был полностью занят Европой.
Но самое раннее воспоминание Кэролайн об империи было про утро в Кенте,
в доме Лиззи Кэмерон, когда она вышла на террасу с видом на летние, ярко-зеленые кентские просторы, где сидели хозяйка дома, Генри Адамс и американский посол Джон Хэй, и ей сказали, что короткая война между Соединенными Штатами и Испанией закончилась и колониальная империя Испании ныне американская собственность. Хэй был в восторге от того, что он назвал «великолепной маленькой войной», еще раз продемонстрировав, по сардоническому выражению Адамса, свой фатальный дар красноречия. 
Адамс не видел ничего, кроме хлопот, во взятой на себя Соединенными Штатами роли суверена мятежных Филиппин, недалеко от побережья Китая. «Что мы там делаем?» – спрашивал он, не только в риторическом, но и в практическом смысле. Но никто никогда ему не ответил, ибо империи – живые, расширяющиеся организмы. Кэролайн без труда усвоила этот принцип, помогая Лиззи Кэмерон расставлять летние – в империи всегда лето? –розы. Теперь минуло уже больше сорока лет. Хэй и Адамс давно мертвы. Франко-германские войны, начавшиеся при Бонапарте, вступили теперь в свой четвёртый, и, вероятно последний, акт. Если Гитлеру суждено победить… Но Кэролайн никогда не забывала тонкой улыбки Адамса во время третьего акта франко-германской войны за верховенство в Европе. – Германия слишком малозначительна, чтобы иметь такие притязания. Когда мы покончим с ними навсегда, в мире останутся только две державы – Соединенные Штаты и Россия. 
– Без Англии?
– Бедная Англия! Нет, Англии не будет. Она даже меньше, чем… Видишь ли, в конечном счёте не останется и сколько-нибудь значимой Европы. Европа – наше славное прошлое. А Тихий океан – ближайшее будущее. Затем северные континенты. Провинция Шаньси в Китае. Манчжурия. Сибирь. Вся мощь теперь у нас. И у России. Тем хуже, – всегда добавлял он, и Кэролайн недоумевала: хуже для кого? Вероятно, для этого великолепного помпезного изобретения эпохи Просвещения – Соединенных Штатов, возникших в глухих дебрях, вечно мечтающих, что они – возрождённые Афины, и при этом топорно и упрямо возрождающих Рим. Возможно, Адамс, с интеллектом, столь глубоко укоренённым в старой Европе, сожалел о внезапной неуместности его любимого Шартрского собора, когда гудящее американское динамо стало вращаться сильнее и сильнее, быстрее и быстрее, вырабатывая всё больше и больше солнечной энергии.

Гопкинс поздравлял Коэна и Фостера: – Мы спрячемся за вашего забытого военного министра и бросим нашу военную мощь на подмогу Англии – и её империи, конечно.
– Честно говоря, нам скорее понадобятся ваши деньги. – У Фостера была белозубая пиратская улыбка. – Мы с послом только что отправили мистеру Черчиллю доклад. Тема: Военная мощь Америки. Как выглядит американская армия в сравнении с другими армиями мира на июнь 1940 года?
Гопкинс вздохнул. – Вы нашли какую-нибудь унизительную статистику…
– Благодаря вашему конгрессу – отдавать должное по заслугам – ваша армия сейчас на восемнадцатом месте в мире, сразу после Румынии.
– Итак, нам лучше держаться подальше от Румынии. – Но Кэролайн заметила, что Гопкинс поморщился. И затем: – Но в следующем году мы будем на первом месте…
– После России. На суше, разумеется. В воздухе вы своё возьмёте. Мы уже разработали план, по которому вы снабжаете нас грузовыми самолетами, вы сейчас их очень много строите. Вы будете доставлять нам то, что мы арендуем у вас, и наступит процветание для ваших простаивающих заводов, и зелёных – или как у вас в патриотической песне? – янтарных волн пшеницы, и Краев пыльных бурь.
– Это если конгресс разрешит, – сказал Гопкинс. 
– И если Рузвельт позволит, – добавил Фостер. – Жаль, что ваш народ всегда нас так недолюбливал.
– Недолюбливает. – Это слово Гопкинс произнёс не как вопрос, а как нейтральное утверждение. 
– Опросы… – начал было Коэн. 
– …все подделаны, – согласился Фостер. – Зачастую нами. А часто, как шепчут, еще и Белым домом. Чтобы продемонстрировать поддержку Англии. 
Гопкинс не принял вызова. Он глядел из окна кухни на туманно-белый день. Потом сказал: – У вас там бойкие ребята на Массачусетс-авеню.
– Недостаточно. Наши фабрики пропаганды известны как сеятели правды. Храбрая маленькая Англия. Отбивается от Гитлера, чтобы наших собратьев и сородичей там, за океаном, не поглотил Третий рейх, и так далее. 
– И так далее, – повторил Гопкинс. – Я скоро должен повидать Черчилля. Хозяин хочет, чтобы я поехал в Лондон как можно скорее.
– Невозможно, – вставила Кэролайн. – Твоё здоровье…
– Хотя бы для того, – продолжал Гопкинс, – чтобы предложить ему прекращать эту чепуху с собратьями и сородичами. Он отстал от жизни на столетие.
– Мы ценим традиционализм такого рода в наших государственных деятелях, – мягко отвечал Фостер. – Пусть даже так, но американцы, чьи предки родом с Британских островов, всё же преобладают, хотя немцы, недружественные нам, и ирландцы, вдвойне недружественные нам, составляют крупные меньшинства. Шесть миллионов американцев родились в Германии… 
– Чуть меньше двух, – поправил Гопкинс. – Нет. Вы непопулярны. Американцы знают ваш снобизм, ваш империализм, вашу неохоту платить долги.
– Мы взяли за правило никогда не платить того, чего у нас нет. 
– Возьмите взаймы, – Кэролайн поднялась.
– Или дайте взаймы. – Фостер тоже поднялся. – Мы сейчас пробуем новый вид пропаганды. Англия и Америка сообща против Гитлера. Партнёры в мире без классификации на больших и малых. Рабочие классы наших стран заодно друг с другом; особые отношения. Соблазнительно? Вы взволнованы? Пульс бьётся вовсю? – Он смотрел на Гопкинса. 
Гопкинс слабо улыбнулся. – Благодаря вам мне лучше. Больные и хромые поднимутся… – Он дотащился до кухонного стола. Кэролайн заметила в его лице то же страшное напряжение, которое она увидела однажды, когда Рузвельт, оставшись на минуту без помощи, вцепился в стол и перетащил мёртвый груз своего тела с каталки на диван. – Слышал я про эти особые отношения, которые вы там стряпаете. С Англией в качестве старшего партнёра.
– Ну вы знаете, мы такая старая страна. Британский Радж и всё такое. На картах мира сплошь розовый цвет. Это всё мы. И разумеется, мы поделимся всеми видами специальных знаний. И недвижимостью. 
– Двадцать пять процентов американцев всегда будут против Британии. – Гопкинс неожиданно снова заговорил прямо и деловито.
– Это ирландцы? Немцы?.. 
– Да и президент тоже, – холодно добавил Гопкинс. – Его также не очень повеселило определение «ребёнок-гигант».

– Ох, Боже мой. Я знал, что эту фразу нельзя применять даже под нашим самым секретным кодом.
– Я не говорю, что он не согласен. Он уже почти десятилетие руководит этим ребёнком. Это трудная работа. Но он не будет прибегать к вашим мудрым советам относительно будущего – которое, по его мнению, всё принадлежит нам. У нас дружеский союз. И не более того. Мы никогда не дадим Гитлеру вас завоевать. Но мы никогда не будем считать вас – с империей или без неё – равными себе, где бы то ни было в мире. Если мы победим, то победим мы. 
Фостер больше не изображал улыбку. – Черчилль никогда не откажется от Индии, да и от любого другого розового клочка земли.
Гопкинс пожал плечами. – Но они всё равно уйдут, когда закончится война. Вам не по силам с ними совладать. А нам по силам. Вас просто недостаточно. Нас сто тридцать  миллионов. Говорят, к концу века будет двести миллионов.
– Значит, Гарри, сила – это всё, так? – Лицо Фостера было непроницаемо.
– А когда-то было по-другому?
Кэролайн удивлялась, как легко могут две соперничающих – и даже враждебных – нации сотрудничать, до тех пор, пока… ей не приходило на ум никакое окончание, кроме Рузвельта, в одиночку восседающего в кресле на роликах верхом на планете Земля.

Второй политический съезд давался Питеру без усилий. Блез был доволен заметками, которые он передал из Филадельфии. Еще более он был доволен, когда Кэролайн договорилась, чтобы Питер работал с Гарри Гопкинсом в штаб-квартире Рузвельта в Чикаго. Питеру поручалось составление пресс-релизов, а также, по настоянию Кэролайн, «уход за Гарри», который главным образом заключался в напоминании принять лекарство, при этом не позволяя нежелательным посетителям слишком затягивать своё пребывание в №308-309 отеля «Блэкстоун». Этот номер двадцать лет назад стал той самой одиозной «прокуренной комнатой», где боссы Республиканской партии выбрали Уоррена Гардинга кандидатом в президенты. 
Настоящий национальный штаб демократической партии находился через улицу, в отеле «Стивенс». Здесь царил генеральный почтмейстер Джим Фарли; по слухам, он злился на то, что Гопкинс, как наместник президента, по-видимому, руководит съездом. Из ванной комнаты рядом со спальней Гопкинса была даже протянута специальная линия в Белый дом. И всё же в самом присутствии Гопкинса было что-то странное. Президент уже сказал, что не выступит на съезде; он также отрицал наличие «штаба Рузвельта» во главе с Гопкинсом. И наконец, Гопкинс снимал еще один «люкс» в отеле «Амбассадор Ист». Питер не понимал, зачем. 
Поскольку Питеру разрешалось слушать, что говорилось на всех встречах, кроме самых секретных, ему приходилось выслушивать увёртки, к которым прибегал Гопкинс, когда какой-нибудь политикан интересовался его статусом.
Лёжа на кровати в мятой рубашке и подтяжках, он, бывало, показывал на значок, прикреплённый к подтяжке: «Зам. Судебного пристава». По его словам, он был просто в гостях у мэра Чикаго Келли.
Нечего и говорить, что все знали про специальный телефон в ванной комнате, соединенный напрямую с Белым домом; нечего и говорить, что никто, кроме Питера, не знал, что он никогда не звонит. Тем не менее, Гопкинс часто заходил в ванную, создавая впечатление, что регулярно отчитывается перед президентом, тогда как Питер отвечал на звонки по телефону, которым пользовались важные партийные работники, и аккуратно записывал, о чем они хотели бы поговорить и когда они могли бы зайти. Вашингтонские секретари Гопкинса вели журнал встреч, где царила неразбериха. Питер боялся, что бесконечные жалобы отца на неэффективность Нового курса справедливы, если Гопкинса, сердце и душу нарождающегося прекрасного нового мира, считать его прототипом. Но наряду с социальными работниками и теми, кто работал для улучшения общества, существовала реальная Демократическая партия с партийными «машинами» крупных городов и окружными администрациями Юга; и те и другие, каждые на свой манер, испытывали ностальгию по счастливым временам рабства. Там было настоящее большинство партии, и Джим Фарли распоряжался им в доме напротив, аккуратно подготавливая выдвижение президента на неслыханный ранее третий срок, при этом неуклюже пытаясь не допустить кандидатуру Генри Уоллеса на пост вице-президента, несмотря на выраженные несколько двусмысленно пожелания президента.
Хотя журналистка Лорена Хикок, друг и интимная приятельница миссис Рузвельт, работала в штабе демократов на другой стороне улицы, она навещала Гопкинса несколько раз в день, обычно для того, чтобы посовещаться с ним в ванной комнате. Вечером во вторник Лорена зашла к Гопкинсу, где уже были сыновья президента Фрэнк и Эллиот, а также несколько помощников Гопкинса из министерства торговли. Все они сидели на пыльном полу спальни и слушали вступительную речь сенатора от Кентукки Олбена У. Баркли.

– Это единственное заявление, которое президент намерен сделать на съезде. – Гопкинс показал желтый лист бумаги, на котором были написаны карандашом три абзаца. – Вот оно! Написано собственноручно.
Питер заметил немало стёртых и вычеркнутых мест. Баркли зачитал заявление, встреченное не слишком бурными аплодисментами. Президент объявлял, что, поскольку у него нет желания быть кандидатом на беспрецедентный третий срок, он не претендует ни на какие обещанные ему голоса, чтобы каждый делегат смог проголосовать, руководствуясь своей совестью. Если же окажется, что такова единая воля партии… жертва… долг…
– Папа загнал их в угол, – сказал Фрэнк Рузвельт. Из двух сыновей он больше походил на отца. По беглым наблюдениям Питера, у него также хватало отцовской политической хитрости: то есть, никогда не было известно, что на самом деле он имеет в виду. 
Когда речь закончилась, Гопкинс сказал Питеру: – Скажи команде, пусть готовят вице-президентские дела.
Это озадачило даже сыновей президента. – Папа уже принял решение? – Эллиот нахмурился. – Я думал, он не против, чтобы Гарнер снова был вице-президентом.
– Он категорически против этого. – Гопкинс говорил холодным, снисходительным тоном. – Но зато он хочет, чтобы было много кандидатов. – Он оскалил в улыбке вставные зубы. – Хозяин говорит, что хочет настоящих конских бегов. Демократических скачек.
– А что я тебе говорил? – Фрэнку всегда было приятно оказаться на шаг впереди своего несколько тугодумного брата.
Но на следующий день Гопкинсу было не до улыбок. По съезду разлетелся слух, что Рузвельт сам откажется от кандидатства, если Уоллес не пойдёт с ним на выборы в качестве вице-президента. Поскольку большинству съезда не нравился Уоллес, который считался мистиком, а также, что совсем не нравилось южанам, был ярым сторонником Нового курса, в партийных «машинах» крупных городов ширились мятежные настроения. Гопкинс делал вид, что не замечает их. «В конце концов, машина – это машина. Она для того, чтобы её водили – если вы к этому готовы».
Через «люкс» отеля «Блэкстоун» проходила настоящая демонстрация влиятельных демократов. Министр труда мисс Фрэнсес Перкинс сказала: «Я еще никогда не бывала в такой ядовитой атмосфере». Затем дверь спальни закрылась за ней – к огорчению Питера, так как обстановка была критическая и Гопкинс сейчас обязан был встретиться с каждым из магнатов наедине. Не должно было быть свидетелей тех сделок, которые он заключал, лёжа на кровати, в подтяжках, внимательно слушая и очень мало говоря, пока не подавал сигнал о согласии на сделку.
Позже, когда Гопкинс сопровождал мисс Перкинс до дверей номера, она внезапно повернулась к нему и сказала: – Элеонора должна приехать в Чикаго перед голосованием.
– Она говорит, что не поедет.
– Если Фарли и Гарнеру удастся заблокировать Генри Уоллеса, президент действительно собирается удалиться на покой в Гайд-Парк.
Гопкинс, которого считали вторым «я» президента, уставился на мисс Перкинс. – Вы в это верите?
– Да, Гарри, верю. Он боится, что не переживёт третьего срока, и отлично знает, что ни один из этих двух идиотов не сможет привести нас к победе в войне, и тем более продолжать его политику – нашу политику – против которой они всегда были. В общем, вызови Элеонору. Прямо сейчас!
Когда мисс Перкинс уходила, появился взвинченный Джо Олсоп. – Гарри, вам надо позвонить президенту. Они внесли пункт по внешней политике, он изоляционистский…

– Не волнуйся, Джо. Он также интервенционистский. Я об этом позаботился. Вообще, кто когда-нибудь придерживается платформы? 
– Гарри, там написано… – Джо заглянул в текст: – «Мы не будем участвовать в иностранных войнах и не пошлём нашу армию».
– Хорошо, хорошо, напечатайте это очень мелким шрифтом, кроме той части, где «за исключением нападения на нас». – Гопкинс всегда обращался с Джо как с пожилой дамой-неврастеничкой. – Сейчас нам надо сократить продолжительность съезда хотя бы на один день. Чем дольше он идёт, тем больше хлопот для всех…
– Я думаю… – начал Джо, но Гопкинс уже одевался в спальне. Питер так привык к его небрежному одеянию, что и не заметил, что тот всё утро провёл в пижаме, надевая непромокаемый плащ вместо халата.
– Любит давать советы, – кисло произнёс Джо. – А, и ты здесь, – он только теперь заметил присутствие Питера. – Ты откуда?
– Всего лишь из Вашингтона.
– Кузина Элеонора приезжает? – Новости нынче разносились очень быстро.
– Никто не знает.
– Если он действительно выбрал Уоллеса, только она может удержать этих червей в их банке.
В тот вечер Питер, имея при себе удостоверения для прессы, сидел в глубине эстрады, уставившись на белый дымящийся свет прожекторов, направленных на сцену. Он пока еще не видел Тима Фаррела; тётя Кэролайн сказала ему, что он монтирует свой фильм – без Рузвельта? «В единстве сила» – последнее предложенное студией МГМ название; по мнению Питера, хитро рассчитанное на то, чтобы вызвать у всех неприятие. Но Тим был от этого названия в восторге, как и от своего фильма. Осталось ли в стране хоть что-либо, способное удивить? А если осталось, заснял ли он его?
Питер неотрывно смотрел на людскую массу, насчитывающую, как говорили, пятьдесят тысяч человек. Как у кого-то хватает храбрости выйти перед такой толпой и говорить что-то через микрофон тем, кто в зале, не говоря уже о миллионах радиослушателей? При этой мысли Питер испытал острый страх сцены. А вот, однако, эти диковатые типы, политики, плавали в тёплом море белого света над их головами, словно тропические рыбы, и довольно расцветали, когда микрофоны ловили их слова и камеры записывали их движения! Над сценой на них смотрела сверху вниз огромная серая фотография Рузвельта.
– Захватывающе, правда? – Настроение у Джо Олсопа улучшилось; может, Гопкинс сказал ему что-нибудь приятное? 
– Хорошо, ты отчасти Рузвельт. А я нет. У меня вот сейчас страх сцены. Как может кто-то стоять там, когда все на тебя смотрят?
– Как может кто-либо, имея шанс, не хотеть стоять там? Впрочем, я не настолько уж Рузвельт, не как дядюшка Т., который сразу дряхлел, если вокруг не было приветствующей его толпы. Т. должно означать не «Теодор», а «Тинкербелл», Динь-Динь из сказки «Питер Пэн». Смотри! – Джо показал на странного вида камеру на краю сцены. – Телевидение! 
– От него действительно есть прок? 
– Говорят, что да, но кабелей пока недостаточно. – Джо издал свой носовой хохоток.– Кто-то в «Трибьюн» смотрел Уилки на съезде по телевизору и пришёл к выводу, что нам нужна новая смена политиков, как при появлении радио.
– В каком смысле новая?
– Ну вот по радио уже не надо было кричать, чтобы тебя услышали, и на этом-то поднялся кузен Франклин, который мурлычет, как мангуст, гипнотизирующий кобру…
– По-моему, мангусты не мурлычут…
– Мурлычут или нет, а вот кузен Франклин мурлычет. Сейчас главное – прекрасные голоса, или интересные голоса, как у Уилки. Но телевидение – это лица, и тут-то помогай Бог некрасивым.
– Это зависит от того, в каком смысле некрасивым…
– Я не говорю мою божественную кузину Элеонору, зубастую и без подбородка – у неё лицо, как у любимой тёти каждого из нас или как у учительницы физкультуры любого школьника. Можно быть невзрачным, как не знаю что, и всё же выезжать на обаянии, но мой приятель увидел по телевизору прямо-таки лицевые судороги. Ораторы привыкли выступать за милю от аудитории, поэтому они позволяют себе ослиные ухмылки, зловещее моргание, безумно наморщенные лбы. Он сказал, что съезд выглядит как немая комедия Мака Сеннета. 
Съезд принял платформу партии с необычной скоростью. Затем почувствовалась рука Гопкинса: председатель объявил, что вместо перерыва они сразу перейдут к объявлению кандидатур на пост президента. Это оживило съезд.

– Блестящий ход, – одобрил Джо. – Чем быстрее закруглимся, тем лучше.
– А ведь еще и завтрашний день, и вся это история с вице-президентством…
– Уверен, что у Гарри заготовлен какой-нибудь козырь на этот случай. 
Перекличка началась в алфавитном порядке. Из зала раздался голос сенатора Лестера Хилла, председателя алабамской делегации. Он объявил, что голоса его штата отданы Франклину Делано Рузвельту. Духовой оркестр сыграл «Вновь вернулись счастливые дни», и началась демонстрация в зале; она длилась – Питер засек время – полчаса. На сцене совещались политические магнаты, а их сторонники предавались экстатическим ритуалам под авансценой. Бледный, гномоподобный Картер Гласс, сенатор от Виргинии, готовился вскоре представить на номинацию Джеймса Фарли; тот скромно оставался не на виду, в глубине сцены; они совещались там, а в это время разные штаты подавали голоса за или против Рузвельта.
Питера особенно повеселил Клод Пеппер, молодой рябой сенатор от Флориды, произнесший эмоциональную речь, несколько напоминавшую вой готового к спариванию кота в лунную ночь. Затронул он и душевные струны аудитории: якобы во время сражения при Энтитеме Роберт Э. Ли, увидев, что его окровавленный сын лежит на земле, сурово приказал юноше возвращаться в бой – так же и сегодня Соединенные Штаты должны приказать своему усталому президенту вернуться в схватку.
– Великолепно! – сказал Джо Олсоп. 
– По телевидению это выглядело бы лучше, – заметил Питер. – Алая рожа Пеппера, акулья пасть…
– Конечно, никакого сына у Роберта Э. Ли не было. Но нельзя исключать, что был незаконнорожденный, возможно, выросший в рабской хижине.
В четверг, 18 июля 1940 года, Рузвельт набрал 950 голосов и был провозглашён кандидатом от Демократической партии на третий срок.

На следующий день съезд пребывал в паршивом настроении. Отсюда, со сцены, эти пятьдесят тысяч человек уже приобретали для Питера свойства единой личности – душевнобольного гиганта, готового вот-вот взбеситься.
По совету Гопкинса Питер расположился в глубине заполненной сцены незадолго до начала голосования за кандидата в вице-президенты. Консервативное большинство предпочитало спикера палаты представителей, южанина; только профсоюзники по-настоящему были за Уоллеса. Но по приказу Рузвельта аппаратчики-южане сейчас действовали в зале, ходили от делегации к делегации, угрожая и ублажая своих земляков с Юга.
Для женщины столь высокого роста Элеонора Рузвельт сейчас казалась незаметной; наклонив голову, она проскользнула из-за кулис на саму сцену; рядом с ней шагала толстая, потная Лорена Хикок. Они быстро нашли места в углу, вне поля зрения делегатов, да и всех других, кроме находившихся совсем рядом; но те были сейчас полностью отвлечены на возгласы недовольства, улюлюканье, боевые кличи армии южан, как только было упомянуто ненавистное имя Генри А. Уоллеса. 
Питер никогда по-настоящему не был знаком с миссис Рузвельт, но так как она обитала в Белом Доме большую часть его жизни, ему, как и всему остальному населению, казалось, что он её знает. В отличие от как минимум половины населения, она ему вполне нравилась. Бесконечно вежливая, застенчивая с виду, она приехала в Чикаго, чтобы приручить гиганта в зале съезда. Она выглядела непривычно элегантно, вся в синем, в синей соломенной шляпе; склонив голову набок, она слушала взволнованную Лорену, пока не появился Эд Флинн, босс партийной машины Бронкса, политикан, которому Рузвельты, несмотря на провозглашённое стремление к свободным и абсолютно открытым демократическим выборам, поручили создать для них в нью-йоркских округах крупные сфабрикованные большинства. Миссис Рузвельт поднялась, чтобы приветствовать Флинна. Затем, как по волшебству, здоровенный рыжий Келли, мэр Чикаго, и мрачный Хейг, мэр Джерси-Сити, два самых беззаконных партийных аппаратчика в стране, уселись, как бы в виде охраны, по обе стороны от неё. Питер проникся священным трепетом от миллионов голосов, которыми распоряжались эти трое; он наблюдал, также в священном ужасе, как миссис Рузвельт проверяла своих львов на преданность. Она говорила с ними тихим голосом; они внимательно слушали. Это была грубая мощь, и она сейчас применяла её, чтобы поставить на колени гиганта там, в темноте, за пределами зоны ослепительно-белого света; её сыновья Фрэнк и Эллиот стояли у края центра силы. Питер, как ни напрягал слух, не мог расслышать, что говорит миссис Рузвельт, но три босса вслушивались в каждое слово и кивали – а никакой босс не удостаивает такой чести простого смертного, ибо кивок часто означает уступку и всегда – обязательство; и всё же в присутствии абсолютной власти, самой императрицы, они были покорны.
Наконец, сенатор Баркли заорал на ревущего гиганта: – Я приступаю к перекличке для выдвижения кандидатуры на пост вице-президента! – Яростные крики, шиканье, поднятые на палках анти-уоллесовские лозунги на самом виду.
Элеонора кивнула своим вассалам. Понимание было достигнуто.
Питер услышал надтреснутый голос Лорены: – Не вздумай туда выходить! Ради Бога! Сейчас ад разверзнется! 
– Не беспокойся обо мне, дорогая. – Элеонора была спокойна. Кто-то предупредил сенатора Баркли, который уже сошёл с трибуны и поспешил поприветствовать миссис Рузвельт; он тоже шептал что-то ей на ухо, несомненно отговаривая её выступать. Но она просто шла к трибуне, продолжая улыбаться. Когда показалась эта высокая синяя фигура, которая возвышалась над трибуной и господствовала над залом, воцарилась абсолютная тишина, по-своему более тревожная, чем звериный рёв, столь резко прекратившийся.
Питера вновь охватил страх сцены, как будто это он предстал перед скрытым в темноте безумным гигантом. Но Элеонора Рузвельт просто улыбалась, оглядывая море лиц перед собой; она подождала, пока её присутствие будет в полной мере осознано. Затем, по медленному счёту «раз… два... три», загремел гром, катившийся с балконов на сцену. Это были аплодисменты. Во время овации она не пошевелилась. Питер видел, что у неё не было текста речи или даже заметок. 
Наконец, установилась полнота власти, наступила тишина, и она начала говорить, абсолютно владея своим высоким певучим голосом. Она говорила про президента и президентскую власть; о том, как мало её супруг желал третьего срока, и как он почувствовал, что теперь, когда мужчин призывают в армию, он обязан продолжать как можно дольше, даже при том, что «напряжение третьего срока может быть слишком велико для любого». Из аудитории раздался странный шум, словно выдох, как если бы все пятьдесят тысяч, до последнего человека, до того задерживали общее дыхание: каждый из них знал, что инвалид в Белом доме – стареющий, недолговечный человек.

– Вы должны сознавать, что, кто бы ни стал нашим следующим президентом, на нём будет лежать ответственность, возможно тяжелее всех, какую когда-либо брал на себя человек. Поэтому вы не можете воспринимать это как обычное выдвижение в обычное время. И поэтому все и каждый из вас, возлагающих на него эту ответственность, берут и на себя очень серьезную ответственность, ибо вам придется подняться над узкими личными и партийными соображениями. Наступило время, когда нам предстоит бороться за сами Соединенные Штаты!
– Кого бы вы ни выдвинули сегодня на пост вице-президента, он очень подходит… – Она сделала паузу, глубоко вдохнула. – для того, чтобы самому стать президентом, и я уверена, что вы захотите, чтобы этот президент был тем, кого мой муж выбрал как способного провести нас через грозные времена к безопасным берегам. Ни один человек, будь то кандидат или президент, не сможет в одиночку справиться с этой задачей. Это сможет свершить лишь единый народ, который любит свою страну. 
Она замолчала; величественно окинула взором на аудиторию; затем, едва улыбнувшись, подняла правую руку, как бы благословляя, повернулась спиной к свету прожекторов и быстро направилась вглубь сцены, прежде чем начались аплодисменты.
Сенатор Баркли, получив сигнал, повёл дело без запинки. Он поблагодарил даму за её милостивую мудрость. И затем: «Сейчас секретарь проведёт перекличку штатов».
Питер вернулся в глубину сцены, с любопытством наблюдая, как миссис Рузвельт стремительно обходит трёх боссов по дуге. Фотографы пытались запечатлеть её с тем или иным персонажем, но она двигалась слишком быстро для них, а оба её сына отвлекали их внимание. Питер подошёл к Гарри Гопкинсу, который сейчас пожимал ей руку. 
Питер услышал, как миссис Рузвельт говорит Гопкинсу очень отчётливо: – Должна сказать, что вы, молодёжь, просто не понимаете политики.
Уоллес в рабочем порядке был номинирован недовольным съездом; затем к съезду из Вашингтона обратился президент; его голос зловеще отдавался эхом из громкоговорителей. С глубоким чувством ответственности он принимал своё выдвижение, ибо «сегодня все частные планы, вся личная жизнь в некотором смысле отступают перед нависшей общественной опасностью».
Гопкинс был в отличном настроении, когда встретился со своими помощниками в «люксе» отеля «Блэкстоун». Джо Олсоп прорицал, как Кассандра, что если британцы немедленно не получат достаточно кораблей, они не смогут защитить Ла-Манш, если Гитлер нападёт в августе, как ожидалось. 
Гопкинс обнадёжил: – Хозяин делает всё возможное, чтобы отправить эти корабли в Англию…
– Черчилль запрашивал их больше года назад.
– Возможно, Черчиллю следует выступить в конгрессе. Хозяин убеждён, что если он пошлёт хоть байдарку самовольно, без разрешения конгресса, его ждёт импичмент.
В гостиную номера вошёл мэр Келли. Пока они разбирали результаты дня, Гопкинс налил ему выпить.
Питер вертелся возле них. Но узнал очень мало. Профессиональные политики говорят друг с другом чаще всего шифрованным языком. Всё же Келли спросил: – Правда ли, что Хозяин не собирается вести кампанию?
– Ну, у него дел по горло, ты знаешь. Перевооружение страны… И еще, он думает, что Уилки выдохнется, мотаясь повсюду.
– Он набирает голоса, – досадливо заметил Келли. 
– Эд, ты ведь знаешь, как важно иметь президента, который зорко присматривает за всем. – Гопкинс ухмыльнулся. – Могу тебе гарантировать, что будет куча всяких инспекционных поездок по стране, туда, где все оборонные заводы – и голоса избирателей.
– Хитро, – сказал Келли.
– Но политических поездок не будет. Я думаю, Эд, мы все согласны, что мир слишком серьезное место для старомодной политики. Мы все теперь настоящие государственные мужи.
Эти последние слова Джо расслышал. – Под конец кузен Франклин будет носиться по стране как сумасшедший. Это будут непростые выборы. Вот почему он так долго раздумывал, идти ли ему.
– А когда он надумал? – Питеру было интересно.
– У него не разберёшь… Элеонора считает, что это после Дюнкерка. Якобы мысль, что Гитлер может действительно вторгнуться в Англию, привела его в действие.
– Вот такая история мне нравится.
– Такая журналистика мне нравится, – сказал Джо Олсоп. – Впрочем, скоро и того и другого будет достаточно, на всех хватит.

Гарри Гопкинс попрощался с мэром у дверей. – Подумать только, – сказал Джо, – если сегодняшний день перенести на два года назад, он бы здесь рассыпался перед ним в комплиментах.
– Перед ним? Кто? 
– Перед ним, Гарри Гопкинсом. Рузвельты выбрали его на смену Франклину. 
– Не могу в это поверить. – Питер теперь восхищался Гопкинсом как сильным, бесцеремонным политическим менеджером. Но этот болезненный, невзрачный социальный работник из глубинки, или откуда он родом, никак не походил на наследника величественного помещика из Хадсон-Вэлли. 
– Ты не знал его раньше. До онкологии. Он был замечательно крутой, умный парень, и даже привлекательный как лидер. Он был идеальным продолжателем Нового курса, который кузен Франклин сейчас собирается похоронить навсегда, чтобы сыграть роль президента военного времени, вроде Вильсона.
Питера не удивляло, что война станет важнее Нового курса, этой совокупности благородных социальных начинаний, которые были все обречены в такой реакционной стране – кроме социального обеспечения, гарантировавшего маленький доход вместо честно заслуженного работного дома для каждого пожилого человека. Но даже эта небольшая победа досталась после мучительной политической битвы; что же касается общественных работ, Уэнделл Уилки здраво указывал, что у девяти миллионов человек по-прежнему нет работы. – Любой президент военного времени сможет покончить с безработицей. – Питер передразнил расхожее мнение. – Эта война может покончить с Новым курсом.
– Да кого это волнует? Ведь на этот раз после войны весь мир будет наш. Об этом мечтал дядюшка Т. Думаю, и кузен Франклин тоже. Он притворяется, что почитает своего старого босса Вудро Вильсона, но то и дело проговаривается о том, чтò думает о нём на самом деле.
– Тот, кто сделал мир безопасным для демократии? 
– Тот, кто сделал эту проклятую войну неизбежной. – Джо устремил на Питера грозный взор, словно дублёр Вильсона – или Гитлера? – Вильсон был напыщенный профессоришка, которому никогда не следовало бы уезжать – нет, не из Принстона, там ему было уже не по зубам – а из своей классной комнаты в Брин-Мор, где его окружали умнейшие из умных педанток. Вне этой аудитории юных дам он был халтурщик, мягко говоря. – Джо налил себе большую стопку виски. – За кузена Франклина!
Питер поднял свою стопку. – Помолимся, – сказал Питер, приходя в настроение, которого история ныне требовала от них, – чтобы он не схалтурил.
– Или чтобы не умер, – зловеще сказал Джо. – Прежде чем мы завладеем всем миром.