– Это была ошибка, – сказал Гопкинс, когда Кэролайн и шофёр помогли ему выйти из её арендованной машины.
– Ваше предложение руки и сердца? Или моё согласие?
– Ни то, ни другое. Наш визит сюда, к Сисси Паттерсон. Она сумасшедшая.
– Но она единственный про-рузвельтовский издатель в Вашингтоне, кроме меня, и то я лишь пол-издателя, даже четверть издателя.
В машине Гопкинс, более или менее серьезно, предложил ей выйти за него, а она, совсем несерьезно, быстро согласилась. – Мы так давно знакомы, – говорила она, похлопывая его по руке. – Как минимум месяц!
– Я думаю, вас отталкивает то, что у меня нет желудка. 
Они стояли перед мраморным дворцом Сисси; построенный Стэнфордом Уайтом в итальянском стиле, он доминировал над обращённой к нему дугой парка Дюпон-Сёркл. Затем двое ливрейных слуг распахнули двери, и Кэролайн,
с уцепившимся за её руку немощным Гарри, эффектно вошли в мраморный зал
с изысканной лепниной и сияющими дверями красного дерева, круглые ручки которых были из полудрагоценных камней. Сисси унаследовала всё это великолепие от матери, чей вкус она якобы осуждала; и всё же было несомненно, что ей очень нравится такая обстановка – в конце концов, приличествующая Королеве-солнцу Вашингтона.
Сама Сисси всё еще была привлекательной женщиной. Волосы её, в дневном свете казавшиеся рыжими, сейчас, в преломлённом кристаллизованном свете люстр, напоминали обилие тонко растушёванных мышиных шкурок, затейливо расположенных вокруг мертвенно-белого лица.
– Кэролайн! – Она обняла «пионера среди женщин-издателей», как в «Таймс-Геральд» всегда называли Кэролайн Сэнфорд Сэнфорд, деликатно подчеркивая, что их-то собственная женщина-издатель, не пионер – просто девчонка по сравнению с ней.
Но все взоры, в том числе и хозяйки дома, были устремлены на Гарри Гопкинса, человека-загадку, второе «я» президента, который редко показывался на вечерах в Вашингтоне, в отличие от вечеров Асторов на Гудзоне или Уитни на Лонг-Айленде.
– Гарри! – Ты почему меня избегаешь? – Сисси поцеловала его в щеку.

– Мои болезни для меня главное. А ты – потом. 
– Ну разве не подонок? – Сисси, довольная своими трофеями, повела их в главную гостиную, где она покинула Кэролайн и принялась демонстрировать Гарри, который устало улыбался друзьям, здоровался со знакомыми; его острые блестящие глаза были полуприкрыты, как бы утаивая, сколько всего он на самом деле он подмечает. Кэролайн никогда не встречала такого… проницательного человека. Да, «проницательный» было подходящим словом.
Не обладая таким уж блестящим умом, он был сверхъестественно наблюдателен: он наблюдал за выражением лиц, прислушивался к модуляциям голосов, выстраивал и переставлял в мозгу данные с удивительной скоростью,
а также остротой, как говорил президент в редких случаях, когда говорил не о себе – подобно точнейшему барометру в солнечный день на море, показывающему, к вашему удивлению, что скоро будет буря.
С того вечера, когда Черчилль стал премьер-министром, Гопкинс жил в Белом доме, в кабинете Авраама Линкольна – Зале совещаний, а ныне спальне, которую Элеонора, с характерной для неё доброжелательностью, сделала не только гнетущей, но и неуютной. – Нет, правда – как у себя дома, – удовлетворённо говорила она, оглядывая тяжёлую тёмную мебель и унылые обои.
Дрю Пирсон, некогда зять Сисси, высокий квакер без чувства юмора, напомнил Кэролайн, что они уже встречались. – Много лет назад я пытался поступить на работу в газету вашего брата. – Кэролайн по-прежнему не нравилось, когда «Трибьюн», её творение, называли детищем Блеза. Как всегда, когда её что-то раздражало, она расплылась в лучезарной улыбке, эффект от которой ей было уже не определить как минимум без увеличительного зеркала. – Уверена, что он сожалеет, что не взял вас.
– Вы собираетесь выйти за Гопкинса? – Он задал этот интимный вопрос, словно спрашивал, сколько она пробудет в городе, который местное радио с недавних пор стало называть «Столицей Нации».
– Нет, я слишком стара для замужества. А почему вы разошлись с Фелицией? 
Теперь уже его застали врасплох. Как все журналисты – искатели жареных фактов, он оберегал свою личную жизнь. Он пробормотал что-то бессвязное.
– Ладно, ладно, – сказала Кэролайн. – Я уж вижу почему! – Она заметила Лави Пирсон, его вторую жену, которая улыбнулась и подала Кэролайн руку. Светловолосая, c несколько лошадиными чертами лица, Лави была элегантна
не по-вашингтонски. – Ваш муж объяснял мне, как он бросил Фелицию ради вас, а я сказала, что теперь понимаю, почему.

Пирсон резко отреагировал: – Ничего такого я не говорил!
Кэролайн радостно подумала, что стала врагом квакера, автора ежедневной колонки, где он смешивал личные вендетты с актуальными новостями (иногда).
– Сисси опять за своё. – Миссис Пирсон обращалась и к мужу, и к Кэролайн.
– За какое своё? – Пирсон оглядел зал в поисках объекта поинтереснее.
Лави повернулась к Кэролайн. – Время от времени она присваивает себе «друа де сеньёр» – или «де мадам»?
– Скажите мне, что это значит, и я попробую перевести.
– Она находит кого-нибудь – обычно из своей газеты – кого-нибудь, с кем хочет лечь в постель. Затем приглашает его на вечер, подразумевая, что он должен
с ней переспать.
Дрю Пирсон отошёл. Лави указала на плотного молодого человека в вечернем костюме; его грубое лицо пылало от алкоголя. – «Друа де мадам», наверно.
Но боюсь, он не сможет осуществить это её право, если выпьет еще немного.
– Она уже велела ему идти ложиться в постель. После того, как он задрал брючину и показал нам, что на нём шелковая пижама, а Сисси сказала: – О Боже, мои крепдешиновые простыни цвета спелого персика, а твоя пижама бордовая!
– Пощадят ли его, если цвета не подходят друг к другу?
– Нет. Смотрите, он направляется к лестнице. 
– Не знала, что у Сисси привычки Екатерины Великой. – Кэролайн была скорее восхищена, чем наоборот. 
– Она очень царственная. А Дрю очень груб с ней. Они видятся только из-за ребёнка Фелиции. 
– На он работает на неё. 
Лави помотала красивой головкой, как породистая лошадка перед забегом.
– Он ни на кого не работает.
– Есть другие газеты…
– Много других газет.
– Есть еще и контракты. – Кэролайн знала, что Сисси не даст колонке «Вашингтонская карусель» уйти без драки.
К ним подошла широкая в кости, розово-белая женщина лет под сорок и сказала: – Миссис Сэнфорд?
– Да. – Кэролайн была любезна. Ведь так мало людей в городе, который некогда был её городом, всё еще узнавали её.
– Вы прекрасно выглядите. Помните меня? – Ясная улыбка. – Я Эмма. Ваша дочь.
– Ну!.. – ахнула Лави Пирсон.
– Так это ты… Так это ты… – За это тихое прочтение реплик Кэролайн наградила себя премией «Оскар». Они официально обнялись.
– Я прослышала, что ты в городе, – сказала Эмма.
– А я слышала от твоего дяди Блеза, что тебя нет в городе, что ты теперь живёшь в Нью-Йорке.

Лави, извинившись, отошла от них разносить новость. 
– А я слышала, что ты живёшь в Белом доме.
– Провела там несколько дней. Я теперь живу в Уордмен-Парке. Обязательно приходи в гости. – Кэролайн понимала, что нет строгого этикета для общения
с еле знакомой дочерью, и если она сейчас та же женщина, что и почти двадцать лет назад, когда они виделись в последний раз, возобновлённое знакомство скорее всего будет неприятным.
– Хорошо бы. – Эмма вела себя вполне нормально. Но кто знает? Иногда она была способна очаровать даже собственную мать; а иногда, бывало, начнёт тираду, достойную Сарры Бернар в трагедии Расина, обычно про политику,
в которой у неё были страстное убеждение, что в жизни обычных людей необходим тотальный порядок. Кэролайн с некоторой нервозностью подумывала: а вдруг героем Эммы стал Гитлер? Он вроде бы соединял в себе все достоинства, которые она восхваляла в прошлом, когда была замужем за консервативным учёным. – Ты знаешь, я развелась, – прервала Эмма грёзы Кэролайн.
– Да, да. Ты, кажется, писала мне. Во Францию. Да. И что же, у меня скоро будет новый зять? – Кэролайн ненавидела свой сюсюкающий тон. Но ведь она никогда не играла роль матери, у которой есть дочь; на экране она утешала только сыновей – как правило, когда они умирали в окопах Первой мировой войны.
– О, не думаю. Надеюсь, что нет. Слишком много дел. У тебя есть внук в Принстоне. Аарон Бэрр Деккер. Очень умный. Джайлс – мой бывший муж, помнишь? – выговорил себе совместную опеку. Я скажу А.Б., чтобы позвонил тебе. Такое у него прозвище. Имя живёт в веках. Знаешь, я президент «Крепости Америка». У нас десять тысяч членов. И каждый день всё больше. Мы стараемся удержать нас от вступления в эту войну – а ты, наверно, хочешь, чтобы мы в ней вступили. 
– Мы? Кого ты имеешь в виду? – Кэролайн присматривалась к лицу дочери.
С возрастом оно похорошело, по крайней мере внешне. Кэролайн не могла вспомнить, говорила ли она когда-нибудь Эмме, кто её настоящий отец. Тогда Кэролайн, беременной от женатого политика, пришлось выйти за Джона Сэнфорда, покладистого дальнего родственника, давшего ребёнку соответствующее имя и положение в нью-йоркском клане Сэнфордов. Приехав
в Вашингтон, Кэролайн намеревалась сообщить дочери – если увидит её – кто её отец, но теперь решила воздержаться от столь щедрого дара той, кто, без сомнения, донесёт на неё за это старинное прелюбодеяние.

– Нас! Америку! – К счастью, Эмма заговорила потише. – Вот почему нам так важно не допустить твоего друга ФДР еще на одни выборы. Он втянет нас туда, но Джим Фарли – никогда. Мы все за Фарли. Конечно, подойдёт и Бёрнс, и даже сенатор Дэй…
Лицо Кэролайн оставалось бесстрастным, когда дочь, не зная того, упомянула своего отца. Кэролайн подозревала, что так и не собралась сказать Эмме, что Джеймс Бёрден Дэй был её первым любовником, когда он, молодой честолюбивый конгрессмен, состоял в слишком уж счастливом браке с дочерью босса демократической партии своего штата, чтобы жениться на Кэролайн. Со дня своего возвращения она видела его только однажды. Он теперь был чем-то вроде милого родного брата, которого у неё никогда не было. Он был также уверен, что, если Рузвельт не выдвинется еще раз, он сам мог бы быть номинирован и избран. В конце концов, он был так же против войны, как и довольно-таки загадочный американский народ, который при каждом новом опросе давал всё более двусмысленные ответы заинтересованным службам общественного мнения, а эти службы задавали вопросы во всё более замысловатых формах (по настоянию британских агентов, действовавших из Рокфеллер-центра в Нью-Йорке).
– Мы работаем и с Мартином Дайсом. Не знаю, где бы мы были без его Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности. Знаешь, он запросто заставил «Уорнер бразерс» прекратить прокат того фильма… «Ход времени», про жизнь в Германии. Мы еще узнали, что мистер Фаррел тоже снимает какой-то пропагандистский фильм.
Она всегда называла Тима «мистер Фаррел», выражая этим своё недовольство матерью, столь долго жившей во грехе.
– Он снимает что-то вроде документального фильма. – Кэролайн сознательно отвечала уклончиво. – Кажется, про выборы. 
– А ты чем занимаешься? – Эмма смотрела прямо, пристально, как подобает осведомителю.
– Я приехала домой поговорить с мистером Макреем в издательстве «Даттон», в Нью-Йорке. Об издании заметок моего деда Чарльза Скермерхорна Скайлера про выборы 1876 года…
– А разве его дочь…
– Да, моя мать, кажется, убила первую миссис Сэнфорд. Это слишком грустно! – Кэролайн не смогла удержаться от дребезжащей салонной ноты, чтобы сгладить общий тёмный облик первой Эммы, ныне переродившейся в её собственную дочь – и довольно бестолково, если то, что она увидела, отражало сущность. – А дядя Блез здесь сегодня? 

– Нет. В этом сезоне он враждует с Сисси. Она попыталась украсть его воскресные комиксы. А как мой дед…
– Как похоже на неё! – Кэролайн прервала вопрос дочери. Неподалеку острые глаза Гарри Гопкинса, глаза хищной птицы, были устремлены, с каким-то даже отчаянием, на Кэролайн. – Обязательно позвони мне, Эмма. Мне надо идти. – Слегка помахав рукой, Кэролайн направилась через зал. Под главной люстрой её встретил высокий молодой человек, назвавшийся её племянником Питером Сэнфордом.
– У меня в буквальном смысле «неделя старого дома»*, – сказала Кэролайн, когда он представился. – Я только что болтала с очаровательно, разве что уже не очень молодой, женщиной, которая утверждает, что она моя дочь.
– Я видел. Не решился прервать. Даже если бы я мог.
Кэролайн рассмеялась, впервые естественным смехом. – Этот племянник мне по душе! Да, Эмма очень серьезная и идейная женщина, и у неё есть что поведать миру о своей беспокойной сущности.
– Время сейчас такое – серьезное и идейное. – Она решила, что у Питера есть шарм. Но ведь и у Блеза был – в юности. Но у Блеза никогда не было непринуждённости, в отличие от его сына. А глаза голубые, как у матери.
– Вижу, вы привели мистера Гопкинса. 
– Ты читал Сен-Симона?
– Нет, только про него.
– Он в своих дневниках пишет про Людовика XIV, про Версаль, про двор, о своих претензиях опального пэра Франции – что-то вроде цивилизованного Дрю Пирсона – в общем, что-то весьма похожее происходит в этом некогда маленьком, жарком и душном африканском городе с его неряшливым двором…
– То есть мы становимся похожи на Париж?
– Всё больше похожи на империю. Это восхитительно. Я решила, что Франклин – это Август. Ты здесь живёшь. Веди дневник.
– Ему сначала потребуется война. 
– Придёт и это. – Кэролайн с болью подумала о Франции. – Тяжело говорить
об этом. Ты всё еще учишься?

– В Университете Виргинии. Но в следующем году думаю пойти в армию. Хочу занять место на представлении в числе первых. Немцы захватили твой дом? 
– Думаю, что да. Конечно, я ничего об этом не слышала. От посла Буллита не было проку, пока он не сбежал, если он сбежал. Надеюсь, немцы поймают его. – Она резко сменила тему. – Так что ты будешь делать в жизни? 
– Мне надо подождать и посмотреть, будет ли у меня жизнь. – Он говорил спокойно.
– Ты так это видишь?
Питер кивнул. – Да, именно так. Когда неизвестно, сколько тебе осталось жить.
– Понимаю. – Кэролайн перестала играть роль. Прикрыла глаза. Увидела преломлённый свет, массу светлячков за веками. – Возможно, изоляционисты
в чём-то правы. – Она открыла ослеплённые глаза.
– Конечно, в чём-то правы. В конце концов, прошлая война… 
– Я знаю все аргументы. Но на этот раз… – К счастью, у неё не хватило смелости читать лекцию тому, кто в любой момент может быть призван на службу в драме, где ей самой отведена в лучшем случае роль праздного зрителя.
– Тётя Кэролайн, мне надо идти. – Потом он остановился. – Отец говорит, у тебя есть какие-то бумаги Аарона Бэрра.
Она кивнула. – У меня есть и дневник моего деда за 1876 год. Я объединяю разные куски в один документ. Это главная причина моего приезда, а Гитлер потом. Хочу опубликовать.
– У меня тоже много документов. Попытки Бэрра писать мемуары, например,
и другие. Я всегда хотел их когда-нибудь опубликовать, но если вы…
– Я расплачусь с тобой бриллиантами. А потом буду их у тебя одалживать.
Вот и всё. Однако ты сам когда-нибудь можешь…
– Конечно, если успею.
– Да. – Кэролайн величественно кивнула. – Если у тебя будет время, конечно.
А оно у тебя будет. Такой хороший племянник должен процветать! 
– Так я пошёл…
– Уже? А как же черепаховый суп?
– Миллисент Смит Кархарт по соседству устраивает приём, я обещал быть.

– Так она еще жива! – Миллисент была древняя, увядшая дочь какого-то президента в девятнадцатом веке, имени которого никто не помнил, кроме специалистов в обширной области обитателей Белого дома. Сама же Миллисент содержала двор, педантично-учёный и очень высоконравственный, в полную противоположность двору её единственной соперницы в Вашингтоне, пресловутой Элис Лонгворт, дочери еще более пресловутого президента Теодора Рузвельта. Благодаря нестихающим битвам Элис с её кузенами Франклином и Элеонорой, небольшой городок Вашингтон – в отличие от всё разрастающегося двора – стал местом развлечения для хорошо устроившихся сторонних наблюдателей и чем-то вроде минного поля для амбициозных придворных.
Кэролайн пригласила Питера навестить её в Уордмен-Парке. – Это искреннее приглашение, в отличие от всех остальных, которые я раздаю, уходя из гостей.
Кэролайн подсела к Гарри Гопкинсу на диванчик под портретом хозяйки дома; Сисси выглядела стройной декаденткой, одетой не в платье, а в мерцающие куски ткани. – Она выглядит так, будто намерена играть Саломею. 
– Это угроза. – Гарри был бледен, выглядел устало, и, как всегда, ей пришлось напоминать себе, что он жив только наполовину, и в этой половине обитает исключительно воля президента. Осталось ли вообще хоть что-нибудь от прежнего Гарри Гопкинса, подумала она.– Не следовало мне приходить, – сказал он. – Сейчас Сисси реальный враг.
– Она за третий срок…
– На этой неделе, да. Но она чикагская изоляционистка. Худший тип. 
– Она еще очень гордится тем, что она графиня Гизыцкая из Польши, сейчас под Гитлером – то есть Польша под Гитлером. Сисси всегда резвится на воле.
Подошёл высокий человек среднего возраста, среднего роста и средней внешности. Он вежливо поздоровался с Гопкинсом. Это был некий мистер Уильям Стивенсон из Канады, и Гарри, по-видимому, хорошо его знал.
Мистер Стивенсон оказался начальником Британского бюро паспортного контроля в Рокфеллер-центре. – Скромная должность, – скромно признался он.
– Зато весело, – усмехнулся Гарри. – Ему приходится лично ставить штампы на всех паспортах.

Кэролайн всегда поражалась, как это в мире, где секретам придаётся огромное значение, практически ничто не составляло тайны для немногих заинтересованных лиц. Считалось, что Стивенсон заведует всеми британскими секретными службами в Соединенных Штатах, и в частности курирует Митци Симс, избранную на роль соблазнительницы Далилы, которая вот-вот срежет изоляционистские локоны Самсона-Ванденберга. В известном смысле, игра велась вполне открыто. Привлекательные дамы обслуживают пожилых сенаторов и выведывают их секреты, без сомнения выясняя по ходу дела, что у очень немногих сенаторов есть секреты, которые стоит знать. Но они обладают голосами в сенате. Если Ванденберг, Тафт и Дьюи откажутся хоть от крупицы изоляционизма, эти дамы-мученицы будут причислены к лику святых благодарной Англией. В конечном счёте, разумеется, вряд ли чьи-то взгляды изменятся, какой бы чарующей ни была соблазнительница; но в постели всегда можно собрать кое-какую информацию, и если дела совсем выйдут из-под контроля, пойдет в ход романтичная игра под названием «шантаж».
Стивенсон огляделся. – А Филип здесь? Филип Лотиан? 
– Нет. Да и я уже не здесь. – Гарри поднялся на ноги, не прибегая к помощи. – Филип хорошо работает. Президенту он нравится. 
Кэролайн тоже нравился британский посол, легкомысленный аристократ, который некогда был умиротворителем Гитлера, но теперь стал в основном представителем Черчилля, пытающимся выпросить корабли и самолёты у легкомысленного, и на удивление хитроумного, аристократа в Белом доме. Рузвельт на удивление много запрашивал с так называемой праматери Америки. Англия, как он однажды ехидно заметил, для него была всего лишь страной-мачехой, ибо он был голландец, и его предки были согнаны с места англичанами, когда они захватили всё американское побережье и поменяли название провинциальной столицы, Новый Амстердам, на Нью-Йорк. Кэролайн не раз замечала у Рузвельта некую беспечную враждебность к Англии; несмотря на свою с виду искреннюю  переписку с Черчиллем в последнее время, он всё же любил рассказывать, как во время Великой войны Первый лорд адмиралтейства оборвал его, поскольку он был всего лишь помощником морского министра США, по рангу не входил в Кабинет и поэтому не стоил ни времени, ни внимания.

– Это только доказывает, – произносил президент с великой торжественностью, – что никогда нельзя знать, кто кем станет в один прекрасный день, так что взял за правило всегда вести себя одинаково во всеми, и это, конечно, прекрасное правило.
– Ах, дорогой, – сказала Элеонора, – известно, что ты не способен остановиться, причем неважно, с кем ты.
– Потому что я истинный демократ!
Эта беседа состоялась в конце мая, вскоре после хороших-плохих новостей об успешной эвакуации английских и французских войск из Дюнкерка – свыше трехсот тысяч человек были невредимыми перевезены через Ла-Манш. Президент, Гопкинс и Кэролайн собрались отпраздновать это в верхнем кабинете. Элеонора присоединилась к ним попозже. – С моей кровью всегда что-то не то. Но доктор говорит, что настоящей опасности нет.
Проезжая мимо неё в своей каталке, Президент дружески шлёпнул её по заду. – А что ему пришлось сказать о твоей большой жопе? 
Не задумываясь, Элеонора ответила: – Боюсь, дорогой, что о тебе он и не упомянул.
Даже президент рассмеялся, со всей возможной искренностью. Для Кэролайн открылась еще одна сторона отношений между Рузвельтами. Это у застенчивой Элеоноры таился нож в рукаве, и это её следовало опасаться. 
Сисси пыталась задержать Кэролайн и Гарри у дверей. Но Кэролайн проявила твердость. – Гарри был очень занят целый день. – Это было сказано тоном супруги, как и было задумано.
– Да только чем занят? – Злоба Сисси не утихала. – Всё тратить и тратить, избирать и избирать? – Она процитировала знаменитую фразу Гопкинса. 
– Да, Сисси. – Голос Гарри звучал устало. – Нам нужны корабли и самолёты, чтобы ты спокойно жила в Дюпон-Сёркле.
– Ты вносишь какую-то жизнь в наш скучный городок! – Сисси поцеловала Кэролайн почти нежно.
– Ты добра ко мне. Кстати, персиковый и бордовый вполне сочетаются.
– Персиковый и …? – Потом Сисси догадалась. – Как я нарушаю собственную частную жизнь! Ну хорошо, поднимись и сама посмотри, – Сисси озорно показала на спиральную лестницу.
– Я уже видела их вместе; это цвета салона мадам Дюдеффан.
– Боюсь, что мы с ней незнакомы. Но если ты так утверждаешь…

В автомобиле, который должен был доставить Гарри обратно в Белый дом,
а потом высадить Кэролайн у отеля «Уордмен-Парк», Гарри сказал: – Я говорил серьезно. – Он сжал её руку в холодной ладони. – А еще я покупаю квартиру
в Нью-Йорке, в Эссекс-хаусе. Там будет мой дом, всегда, когда я не здесь.
– Даже без этой приманки я приняла ваше предложение, разве нет? 
– Это было в шутку.
– Да. Но разве это не лучший способ начать брачные отношения? – Кэролайн всё не могла найти нужную ноту. Он ей нравился. Она им восхищалась.
Ей льстило, что она в центре придворной жизни «Столицы Нации», которая скоро станет столицей всего мира. К сожалению, он умирал, а она нет, или, по словам старинной песни, один пошёл высшим путём, другой низшим, и хотя оба они
в конце прибывают по одному и тому же адресу, но разными дорогами и в разное время, и это разделит их навеки.
Они больше не разговаривали, пока машину не пропустили в северо-западные ворота Белого дома. 
– Мы всё еще можем проиграть эту войну, – сказал Гарри Гопкинс, целуя её
в щеку. Его дыхание пахло аммиаком.
– Генри Адамс говорит, что нет.
– Он разговаривает с вами из могилы? 
– Всегда. Германия слишком мала, говаривал он, слишком незначительна, чтобы взмахнуть дубинкой. 
– Так и Англия тоже…
– В те дни Соединенных Штатов по-настоящему не было, при всём нашем… величии. Сегодня мы кое-что значим, и всё будет наше, если мы захотим.
– Вы говорите прямо как президент. Только он пропускает слово «если». Спокойной ночи! – Гарри вступил в освещенной прямоугольник распахнутой входной двери; затем дверь закрылась, и свет скрылся внутри дома, которому он принадлежал, а она покатила прочь в летней тьме, пахнувшей цветущей лимонной магнолией Белого дома.

Тим сидел на подоконнике своей спальни в отеле «Бенджамин Франклин» и смотрел с шестнадцатиэтажной высоты на оживлённую филадельфийскую улицу. Он держал трубку телефона в полуфуте от правого уха, чтобы уменьшить громкость скрипучего голоса его нынешнего работодателя Луиса Б. Майера, властелина крупнейшей на Земле («больше звёзд, чем на небе») киностудии Метро-Голдвин-Майер в Калвер-Сити, Калифорния. Хотя было восемь часов утра, мистер Майер находился за рабочим столом, рьяно вмешиваясь в работу служащих студии. Именно Майер решил задержать картину Тима до выборов, на том основании, что «у нас сейчас настоящие скачки. Может, этот ваш Уэлки выскочит ниоткуда, как мистер Дидс, и поедет в Вашингтон, как Генри Фонда – почему вы никогда не приглашаете Роберта Тейлора? – и расчистит этот хлам, или Клод Рейнс положит всему конец своей хитрой дамбой, которую он хочет построить?»
– Да, Л.Б. – Тим побаивался привычки Майера излагать каждый сюжет – и даже изображать основные сцены – чтобы напоминать себе, о каком фильме идёт речь. Каждую секунду он должен был присматривать за сотней кинопроизводств в различной степени беспорядка, часто из-за его противоречивых требований и безудержных советов. Он скептически относился к документальному фильму Тима. Во-первых, ему не нравилось документальное кино вообще; во-вторых, ему не нравилось политические фильмы в частности,
с тех самых пор, когда ему удалось загубить кандидатуру романиста Аптона Синклера на пост губернатора Калифорнии. Стремясь спасти то, что он считал капитализмом, Майер навыпускал бесчисленное количество фильмов, доказывающих, что донкихотское желание Синклера покончить с бедностью
в Калифорнии направляется Москвой. Синклер был, разумеется, побеждён, хотя мог бы быть избран, а Майера в результате стали глубоко презирать те самые люди, которых он спас от Красной Угрозы. С тех пор он довольствовался выпуском музыкальных комедий и, конечно, серии про Энди Харди, покончившей с реализмом в стиле «Родного города» Тима. В стране Л.Б. Майера пределов фальши не было. И всё-таки Тим продолжал работать. Вдруг, пусть даже случайно, в один прекрасный день откроется некая дверь. Кроме того, киноиндустрия была устроена так, что никто никому не говорил «никогда», ибо рано или поздно, при столь ограниченной карточной колоде, одни и те же карты то и дело выходят наружу, и Тим, у которого некогда была, на пару с Кэролайн, собственная студия, примирялся с тем, что он сейчас служит у Л. Б. Майера, поскольку никогда не было известно, какие карты будут сданы из тонкой колоды в следующий раз.

– Я только что получил цифры, и они не такие уж хорошие у этого Уэлки, который якобы десять к одному. – Беговой жаргон Майера был, по крайней мере, искренним. У него была страсть к лошадям, и уже не раз главная контора «Лоус Инкопорейтед» в Нью-Йорке, откуда шли деньги на студию, уведомляла его, что он должен выбрать между ипподромом и съемочным павильоном. Пока что он ухитрялся управляться с обоими.
– Ставки в Филадельфии предсказывают, что Уилки побеждает при пятом голосовании в следующий четверг. – Тим понятия не имел, что такое ставки, но он знал, что говорит на языке Л.Б.
– Первая лошадь или вторая, я думаю, что картина у тебя уже есть. – Переход от «нас» к «тебе» был нехорошим признаком. Когда всё шло хорошо, это была «моя картина», когда сохранялся известный оптимизм, это была «наша картина», но вот «твоя картина»… Тим быстро заговорил: – Перед нами сейчас то, чего раньше не было, то есть настоящие скачки. Движение в его поддержку набирает силу по всей стране. Появилась уже тысяча клубов Уилки, в каждом штате. Их организует Орен Рут…
– Орен кто? 
– Рут. Его дядя или кто-то такой был государственным секретарем. Дьюи всё еще впереди по некоторым опросам, но он начинает сдавать… 
– Вот он – настоящая тёмная лошадка, а не Уэлки. Ему всего только тридцать
с чем-то лет. Хороший отбор! Посмотри на Джима Стюарта в «Мистер Смит едет в конгресс», или как там называется. – У Л.Б. была одна симпатичная черта: он разделял нелюбовь Тима к фантазиям Фрэнка Капры про политическую жизнь. Но если Тима отталкивала их фальшь, Л.Б. находил их недостаточно сентиментальными; что еще хуже, они были сняты на «Коламбии», которую он считал почти нищебродской студией.
– Дьюи не Джимми Стюарт. Для начала, он всего три фута ростом, и зубы кривые.
– Заканчивай с ними, – приказал Л.Б., как будто Дьюи был на контракте.
– Я обещал, что премьера в Нью-Йорке состоится где-то в октябре. У тебя должно быть всё готово. 
Л.Б. положил трубку. Как многие киномагнаты старой школы, он был совсем не против сделать хороший фильм, только если ему об этом не говорили, пока хорошая касса не только прогнозировалась, но была уже в руках.
Команда Тима уже расположилась на станции «Тридцатая стрит», куда скоро должен был прибыть из Нью-Йорка поезд Уилки. Со времени их знакомства в Сент-Луисе Тим наблюдал этого кандидата в нескольких городах, он видел, как толпы становились всё больше и больше, изучал поразительный объем прессы, который получал кандидат братьев Каулз, Генри Люса, газеты «Нью-Йорк геральд трибьюн», словно по какому-то божественному праву. 

Несколько десятков журналистов уже выстроились на подземном пути. Тим расположил свою группу ближе всего к воротам, чтобы получить самые композиционно наполненные кадры кандидата. А он пробирался через толпу
и говорил, говорил, говорил. Он напоминал заведённую до отказа машину, которая просто не могла выдохнуться, а его самовлюбленность была настолько неприкрытой, что Тим находил её скорее заразительной, чем отталкивающей.
Сразу за группой Тима появились незнакомые камеры с логотипом Эн-би-си.
– Это телевидение, – сказал его оператор. – Знаете, такая штука с замкнутым контуром, её показывали на Всемирной ярмарке.
– И кто сможет его увидеть? – Прошлой зимой Тима заинтриговала «демонстрация ТВ» для нескольких инженеров на «Метро Голдвин Майер».
– Говорят, что примерно пятьдесят тысяч человек на восточном побережье смогут смотреть Съезд у себя дома.
– Не знал, что во всей стране столько приемников.
Из ворот вышли несколько банкиров, судя по внешности. Тим узнал Джо Пью, элегантного руководителя «Сан ойл», а заодно босса республиканцев в Пенсильвании.
– Я за Тафта, – сказал он, когда Тим брал у него интервью. – Уилки сторонник Нового курса. У нас уже есть один коммунист в Белом доме. Кому нужен еще один?
Пока что Тим не был впечатлён хозяевами политического механизма республики. Они думали и говорили лозунгами. Он был в отчаянии, когда сделал первый черновой монтаж отснятого материала. Можно ли в документальном фильме на столь грандиозную тему не услышать ни единого разумного голоса? Затем он догадался, что все эти банальности, и заученные и импульсивные, можно сложить в звуковую мозаику. Одна и та же фраза, повторяемая в различной обстановке различными людьми, скоро превращалась в зловещую речёвку, как у греческого хора в его представлении, например: «Он будет таскать за Британию каштаны из огня», с дюжиной различных акцентов по всей стране. Она звучала столь же торжественно и грозно, как «многоголосый смех океанских волн».
Затем он занялся монтажной перебивкой материала про бомбардировку Лондона: пожар Трои. Скоро у него будет – или так ему обещали – фильм прошлой недели про капитуляцию французов перед немцами в том же вагоне под Компьенью, где немцы капитулировали в 1918 году. Сейчас Гитлер оккупировал всю Францию, кроме марионеточного правительства Виши на юге.
Запаздывание фильма из-за того, что Уилки пополнил актёрский состав, отвело ведущую роль истории, или по крайней мере истории в обличье таинственного короля демонов из центральной Европы.

Тим еще не стал интервенционистом, но спрашивал себя, как далеко Гитлер планирует зайти, если допустить, что у него вообще есть план – в этом Тим сильно сомневался. Оказывалось, что завоевание мира и кинорежиссура имеют некоторое сходство: наилучшие эффекты часто не были запланированы.
На экране Гитлер выглядел потрясённым, узнав, уже в Париже, что он так быстро, даже как будто по волшебству, завоевал Францию. Он оккупирует Британские острова за несколько недель. Канада готовилась приютить королевскую семью, а Рузвельт был готов взять под контроль британский флот, единственный барьер между Соединенными Штатами и немецким завоеванием – во всяком случае, так неустанно твердила британская пропаганда.
– Вы здесь ради Уилки? – Джо Пью попытался изобразить дружелюбную улыбку; удовлетворился тем, что показал зубы. Он напоминал карикатуру на капиталиста, какие давал старый театр «Группа»; его представительная фигура вызвала у Тима ностальгию по несомненным истинам боевых тридцатых годов: что мы и они вечно в битве с неясным исходом.
– Он – главная тема новостей. По крайней мере на данный момент.
Пью задумался. – Не нравится мне его внешность, – сказал он.
– Я думал, что это его главное преимущество. Человек из Индианы.
Простой «хужер». Ну, как…
– Как мистер Дидс. Или это был мистер Смит? Проблема в том, что для юриста с Уолл-стрита он… – Пью понизил голос, чтобы коллеги не услышали его острый анализ самой тёмной лошадки в политической истории Америки. – Он запущенный. Прическа какая! 

– Простонародная.
– Неряшливая. Мистер Фаррел, есть только две приметы, по которым можно определить джентльмена, если говорить про одежду. Его фетр и его кожа. Фетр
и кожа, – повторил он, и розовое поросячье лицо засияло в лучах восходящего солнца.
– Фетр и кожа?
– Не костюм, не рубашка. Теперь они редко служат признаком: всякий Том, Дик и Гарри покупают всё это в магазинах готового платья и выглядят одинаково. Могу стерпеть – только стерпеть – его мятые костюмы, но настоящего джентльмена отличают великолепный фетр шляпы, импортная тёмно-красная кожа ботинок. В обоих случаях он проигрывает. Он больше похож на аукциониста на сельской ярмарке, чем на джентльмена, тем более на президента. Даже такой коммунист, как ФДР, никогда не наденет фальшивый фетр и кожу. Дело в том, что он получил правильное воспитание.
Пью оглядел Тима; содрогнулся от увиденного – резиновые кеды, кепка для гольфа. Тут прибыл поезд их Нью-Йорка. Джо Пью и его друзья медленно проследовали мимо новостной команды «Патэ», чтобы их наверняка можно было узнать.
Тим в экстазе повернулся к оператору. – Снял?
– Да, сэр! – Тим повернулся к звукооператору. – Записал? 
– Каждое драгоценное слово, сэр.
Тим издал боевой клич Конфедерации. – Орсон себе глотку перережет, когда услышит всё это, про фетр и кожу.
Пью и его друзья встретили нескольких господ, которые выглядели совершенно как они, а в это время Уилки, на коем была не фетровая, а соломенная шляпа и высокие черные ботинки (нечищеные), выскочил на пути. Дэвенпорт последовал за ним, одетый, как и полагается, в стиле Пью. В пути от Нью-Йорка до Филадельфии тёмную лошадку сопровождала примерно дюжина журналистов.
Уилки задержался перед новостной камерой. Ему задали вопрос, который Тим не расслышал. Потом издалека отчётливо донёсся голос Уилки. – На вчерашнее число – это пятница? – доктор Гэллап определил, что у меня двадцать девять процентов… – Он указал на журналистов из поезда. – Я всё узнаю вот от них. Если честно, – он ухмыльнулся в камеру, –  если бы не они, меня бы здесь не было. Забыл дома бумажник! И они мне купили билет. Я думаю, что это подкуп.

Раздались неразборчивые голоса. Затем: – Дьюи впереди, у него сорок семь процентов!
– Тогда почему все говорят, что мне предстоит победить сенатора Тафта, когда
у него третье место и восемь процентов? В любом случае, всё в руках народа. Валяйте, ребята, задавайте мне любые вопросы, чёрт возьми, и я отвечу.
Всё под камеру, пусть всё снимают!
Тим был очарован самоуверенностью Уилки. Он был или на редкость глуп или на редкость хитёр, а вероятнее всего, тут было пугающее сочетание того и другого. Он держал в руке с десяток газет, и на каждой в заголовке красовалось его имя. Он то и дело поглядывал на какую-нибудь газету, словно для вдохновения. – Сколько делегатов я получу при первом голосовании? Не имею ни малейшего представления. Рассел! – Он повернулся к Дэвенпорту. – Ты примерно знаешь, сколько у нас делегатов?
– Вообще-то нет. Я бы сказал, немалое количество. – Это привело в восторг журналистов, привыкших к торжественным прогнозам и преувеличениям в свою пользу.
– Это открытый съезд, – сказал Уилки. – Мы об этом позаботились. Страна об этом позаботилась. Я знаю! Я по стране поездил, от тех штатов до этих.
Люди хотят перемен. Людям нужен свой собственный съезд, а не какой-то там под контролем боссов.
Случайно – или преднамеренно! – Джо Пью, босс Пенсильвании, нарисовался сразу за Уилки. Тот обернулся, одарил его широкой улыбкой. – А вот мистер Пью. Я никогда не имел чести с ним познакомиться, но я узнаю его по фотографиям,
и рассчитываю на его помощь в ноябре.
Какой-то журналист крикнул: – Джо, кто ваш кандидат? 
– Семьдесят два кандидата от Пенсильвании проголосуют за великого американского сенатора Роберта Альфонсо Тафта. – И Пью прошествовал далее, высоко подняв фетровую голову.
Уилки заговорил с новостным кинооператором доверительным тоном: – Это он сейчас так думает, но каждый, кто говорит, что обеспечит такому-то кандидату столько-то голосов в такое-то время… он просто неправ.
Насчёт войны или мира Уилки был столь же увёртлив, как и хозяин Белого дома. – Англия охвачена страхом перед неминуемым сокрушением, и мы должны поспешить к ней на помощь и дать ей всё необходимое, но не вступая в войну. Да. Франция пала. Но Америка сегодня должна не бояться, а стать сильнее – и быть достойной нашего истинного предназначения! 

Некоторые из журналистов одобрительно зашумели. Затем: – Ваше мнение о том, что президент ввёл тех двух республиканцев, Стимсона и Нокса, в свой Кабинет, а председатель Республиканской партии исключил их из вашей партии?
Уилки засмеялся. – Я не одобряю, когда кто-либо исключает кого-либо из какой-либо партии. Давайте будем лучше включать, и как можно больше!
– Включите ли вы демократов в ваш кабинет?
– Несомненно!
– Вы нашли бы место для мистера Рузвельта в вашем Кабинете?
– Отличная идея! Не будем забывать, что он был превосходным помощником морского министра во время Великой войны, и если мы, Боже упаси, когда-нибудь вновь окажемся в такой ситуации, я обещаю – и торжественно обязуюсь! – снова предоставить Франклину его старую должность. Первоклассные помощники морских министров на деревьях не растут, знаете ли.
Под взрыв смеха Уилки и его свита вошли в станционное здание, где его встретили стихийными рукоплесканиями.
Тим снова нагнал Уилки на углу Броуд-стрит и Чеснат-стрит возле городской ратуши. Уилки вылез из своей машины и триумфально шествовал по Броуд-стрит. Тим рассчитал, что безошибочное чутьё Уилки на броские эффекты приведёт его в «Клуб Уилки» на Локаст-стрит. Поэтому, когда Уилки вошёл в клуб, где его приветствовал человек с чеканным лицом Орен Рут, оператор Тима имел полный обзор не только Уилки у дверей клуба, но и огромной толпы, которая ввалилась вслед за ним. Он приветственно помахивал толпе; он видел внезапное размножение плакатов, гласивших «Нам нужен Уилки!». Дэвенпорт
и компания явно не были такими безалаберными, какими казались.
Пока его группа на улице выхватывала кадры толпы, Тим последовал за Уилки
в отель «Бельвю-Стратфорд» – здание из серого камня. Там был штаб республиканцев, и в вестибюле было полно делегатов, и видно было, что все жаждут пожать кандидату руку.
Тим уже знал, где можно подстеречь Человека из Индианы. Он проскользнул
в бар «Охотничья избушка», где всё убранство воспевало охоту на лис в доброй старой Англии. Подсел к Уилки у стойки бара; каждый заказал по виски
с содовой. 
– Ну что, Братец Фаррел, как дело идёт?

Некоторые из журналистов одобрительно зашумели. Затем: – Ваше мнение о том, что президент ввёл тех двух республиканцев, Стимсона и Нокса, в свой Кабинет, а председатель Республиканской партии исключил их из вашей партии?
Уилки засмеялся. – Я не одобряю, когда кто-либо исключает кого-либо из какой-либо партии. Давайте будем лучше включать, и как можно больше!
– Включите ли вы демократов в ваш кабинет?
– Несомненно!
– Вы нашли бы место для мистера Рузвельта в вашем Кабинете?
– Отличная идея! Не будем забывать, что он был превосходным помощником морского министра во время Великой войны, и если мы, Боже упаси, когда-нибудь вновь окажемся в такой ситуации, я обещаю – и торжественно обязуюсь! – снова предоставить Франклину его старую должность. Первоклассные помощники морских министров на деревьях не растут, знаете ли.
Под взрыв смеха Уилки и его свита вошли в станционное здание, где его встретили стихийными рукоплесканиями.
Тим снова нагнал Уилки на углу Броуд-стрит и Чеснат-стрит возле городской ратуши. Уилки вылез из своей машины и триумфально шествовал по Броуд-стрит. Тим рассчитал, что безошибочное чутьё Уилки на броские эффекты приведёт его в «Клуб Уилки» на Локаст-стрит. Поэтому, когда Уилки вошёл в клуб, где его приветствовал человек с чеканным лицом Орен Рут, оператор Тима имел полный обзор не только Уилки у дверей клуба, но и огромной толпы, которая ввалилась вслед за ним. Он приветственно помахивал толпе; он видел внезапное размножение плакатов, гласивших «Нам нужен Уилки!». Дэвенпорт
и компания явно не были такими безалаберными, какими казались.
Пока его группа на улице выхватывала кадры толпы, Тим последовал за Уилки
в отель «Бельвю-Стратфорд» – здание из серого камня. Там был штаб республиканцев, и в вестибюле было полно делегатов, и видно было, что все жаждут пожать кандидату руку.
Тим уже знал, где можно подстеречь Человека из Индианы. Он проскользнул
в бар «Охотничья избушка», где всё убранство воспевало охоту на лис в доброй старой Англии. Подсел к Уилки у стойки бара; каждый заказал по виски
с содовой. 
– Ну что, Братец Фаррел, как дело идёт?

– Выходит первого октября, так сказал Л. Б. Майер. Я тоже в отеле «Бенджамин Франклин», на шестнадцатом этаже.
– Повезло, нашёлся номер. Рассел подумал, раз Тафт занял больше сотни номеров в этом отеле, а Дьюи около сотни в каком-то другом, мы займём только два номера. По-моему, он слегка переигрывает с этим образом нахального босоногого мальчика…
– Но это действует.
– Правда действует? – Уилки не переставая оглядывал бар, улыбаясь тому, кивая этому, всё время пожимая протянутые ему руки, и тепло приветствуя незнакомых. Как он так долго оставался вне политики – представляло великую тайну.
Тим полюбопытствовал: – А вы не думаете, что действует? 
– Судя по толпам, да. Но я думаю про того старого чёрта в Белом доме.
Чтобы выиграть, он на всё пойдёт.
– Например, объявит войну перед ноябрём? 
– В его власти уже сейчас вступить в войну. Все эти разговоры, что надо только дать британцам оружие, и они сами справятся – всё это просто параша.
Тим не совсем верил ушам. – Но ведь это и вы говорите! 
– И что? – Тут кандидата перехватил конгрессмен из Индианы по имени Халлек, и они продолжили триумфальное шествие в отель «Бенджамин Франклин». 
На выходе из «Бельвю Стратфорд» Тима остановил крупный молодой человек. – Мистер Фаррел? Я Питер Сэнфорд. 
Какую-то секунду Тим пребывал в недоумении; его мысли всё еще кружились вокруг сходств и различий между Уилки и Рузвельтом.
– Я племянник Кэролайн.
Тим вспомнил. – Извини, пожалуйста! – и добавил традиционное: – А ты вырос…
– Этим летом я работаю в «Трибьюн». Набираюсь опыта, как говорит папа. Хотя я и не знаю, для чего.
– Я тоже. И у меня это первый съезд. Так что я присматриваюсь… Вы что там – вы кого снимаете? – Команда Тима уже переместилась в «Бенджамин Франклин» снимать Тафта, которого Тим интервьюировал в Лорел-Хаусе прошлой зимой. Он явно было самым отъявленным изоляционистом из имевшихся в продаже; ему также пресса предрекала номинацию на ранних этапах голосования.
– Я только что был в «Уолтоне». Видел Дьюи, – Питер зашагал в ногу с Тимом.

– И что он сказал, в каком по счёту голосовании победит?
– О, он и не думал говорить ни о чем столь интимном. Зато он заверил нас, что Соединенные Штаты – величайшая страна в мире.
Тим хохотнул. – Да он просто рисковый парень. А где Кэролайн?
– В Нью-Йорке, я думаю. Помогает Гарри Гопкинсу обустроить квартиру
в Эссекс-хаусе.
– Гарри Гопкинс? – Тим был впечатлён.
– Они просто добрые друзья, – сказал Питер с улыбкой . – Она говорит, что составляет ему компанию.
– А он составляет компанию ФДР. Может, тут третий лишний?
Небольшой слон, в ленте с лозунгом «Тафта в президенты!», перешёл улицу прямо перед ними, на радость если не водителям, то пешеходам. – Кажется, он сделал ей предложение, а она отказалась. По словам отца, он заверил её, что хочет жениться только из-за её денег.
– Кэролайн это понравится. 
– Он вообще ей нравится. 
– А вдруг она сможет уговорить его дать мне интервью?..
– Нет. – Питер отвечал не задумываясь. – Он в эти дни человек-невидимка. Когда не ездит в Нью-Йорк, живёт в Белом доме. Они с президентом с самого утра вместе выстраивают комбинации.
– Кого, по их мнению, здесь выдвинут?
– Тафта. Президент уже заключил несколько пари.
– А Кэролайн? 
– Она думает, что это будет Уилки. Говорит, что все над ней смеются. Но, по-моему, она что-то знает. Она также знает кое-кого, кто знает достаточно много.
– Эрнест Кунео? – Тим назвал это имя наугад, но реакции не было.
– Нет. Какой-то Сэм Прайор. Член комитета от Коннектикута. Он как бы организует этот съезд. Он работает на Уилки.
– Не побеседует ли он со мной… на камеру?
– Это вопрос. Он сейчас очень занят. Видите ли, он отвечает за удостоверения. То есть кому можно присутствовать в зале съезда и кого куда посадить
на галереях.

Тим остановился перед отелем «Бенджамин Франклин». Остановился и маленький слон; вожатый завёл его внутрь. Тим надеялся, что его оператор снимет слона, и желательно в лифте, набитом политиками. Он повернулся к Питеру. – Как же это вышло, что кто-то работающий на Уилки заведует рассадкой?
– Ну, первоначально председателем по организационным вопросам был… – Питер вынул блокнот из кармана пиджака. – Видите? Я настоящий репортёр. – Он перелистал несколько страниц. – Некий Рейф Э. Уильямс, возраст: семьдесят. Председатель должен быть нейтральным, но все говорят, что он был за Тафта. Но неважно. В пять тридцать вечера, шестнадцатого мая, он встал, чтобы обратиться к своему комитету в актовом зале «Бельвю-Стратфорд».
Когда он оперся рукой о спинку кресла, оно сдвинулось в сторону от него, и он замертво упал на пол. Мне сказали, что был очень жаркий день, и потом, ему было семьдесят лет. С другой стороны, считалось, что совершенно здоров. Сэм Прайор вызвался занять его место. – Питер убрал блокнот. – Все эти удостоверения и пропуска хранятся в запираемой комнате рядом с офисом председателя партии в «Бельвю». Эту комнату круглосуточно охраняют детективы Пинкертона.
Тим был впечатлён обыденностью изложения. – Ты тут много наразведывал.
А зачем? 
Пи тер улыбнулся. – А вы бы не стали?
– Нет. Ведь я кинорежиссер, не политик. Не представляю, чтобы кого-то настолько волновали эти клоуны – это про любого политика в стране, включая
и Большого Белого Отца – чтобы убивать пожилого джентльмена ради пачки пропусков.
– Ну, я и не политик, и не режиссер, но в большой степени продукт округа Колумбия. Я знаю, как много всё это значит не только для непосредственных участников, но и для зарубежных стран.
– Вроде Германии?
– Да. И вроде Англии. – Тим подумал, что реплики Питера на удивление невозмутимы. – Люди там, в ваших «родных городах», почти на сто процентов против нашего участия в войне, но некоторые политики, включая Большого Белого Отца, стараются втянуть нас в войну, прежде чем Англия схлопнется. Поэтому что значит жизнь какого-то Рейфа Э. Уильямса рядом с выживанием Британской империи?
– «Он умер за свои удостоверения»? – Как всегда, Тим увидел здесь чёрный юмор.
– «Удостоверение» слишком длинное слово для названия. – Питер предложил
не менее чёрный заголовок: – Почему не «Он погиб за свои пропуска»?

Внезапно Тим вспомнил, что видел мистера Рейфа Э. Уильямса в Лорел-Хаусе, в сентябре. Он тогда сказал что-то про сенатора Тафта – или самому Тафту? Тим повернулся к Питеру. – Ты мог бы сделать большую карьеру как сценарист, если бы захотел. И если сможешь выносить Джека Уорнера. Потому что этот твой сюжет как раз по его части. Низкобюджетный, конечно. Вот знаешь, французы всегда хвалят рембрандтовское освещение фильмов «Уорнер бразерс». Они не знают, что это не Рембрандт, а это Джек Уорнер бегает от павильона к павильону и выключает свет, чтобы снизить затраты. Так что – как тебе «Убийство в отеле «Бельвю Стратфорд»?
Они зашли в вестибюль. Там их встретил оператор Тима, который сказал: – Её зовут Цветок.
– Кого зовут? 
– Слониху-пигмейку. Мы здорово поснимали её с сенатором Тафтом, когда он пытался вытолкать её из своей спальни.

В понедельник утром Питер Сэнфорд предъявил все свои журналистские удостоверения у Входа 23 в зал проведения съезда. Там уже был франтоватый Сэм Прайор. Он разговаривал с несколькими сыщиками из агентства Пинкертона. Увидев Питера, он приветливо помахал рукой. – Вход для прессы дальше.
– А этот для кого?
– Для народа Соединенных Штатов. – Прайор рассмеялся. – Папа твой придёт?
Питер честно ответил, что не знает. Переходя от охраняемого входа к охраняемому входу, он чувствовал, как нарастает утренняя влажная жара.
Скоро Филадельфия превратится в турецкую баню.
Питер тщательно пересмотрел свои записи. Зал вмещает тысячу пятьсот человек. Для делегатов сыграет Филадельфийский оркестр. Сегодня вечером губернатор Миннесоты Гарольд Стассен зачитает приветственную речь.
На следующий день, во вторник, съезд поприветствует единственный из живых бывших президентов Герберт Гувер. В среду будут выдвинуты кандидатуры ведущих претендентов. В четверг начнётся голосование делегатов от всех штатов, и первый же кандидат, набравший 501 голос, станет республиканским кандидатом в президенты.
Сейчас по всей Филадельфии проходили встречи: делегаты навещали Тафта и Уилки в их штабах в отеле «Бенджамин Франклин»; Томаса Э. Дьюи в «Уолтоне»; а немногие, вероятно, и сенатора Ванденберга в отеле «Адельфия». По причинам, пока что неведомым Питеру, некоторые когда-то многообещающие политики сейчас сошли с дистанции; одним из таких был Ванденберг. Но этот великий человек, кажется, ничего не имел против; он продолжал принимать поклонников в своём номере-люкс, а бойкие молодые женщины раздавали веера из пальметто с лозунгом «Веер за Вана»: летняя жара становилась всё сильнее, и от этого делегаты усердно обмахивались этими веерами, но очень немногие из них из благодарности проголосовали бы за Ванденберга. Когда Питер спросил сенатора, почему он участвовал в столь немногих праймериз, круглые совиные глаза поднялись к небу. «Вот вы стали бы гробить себя ради Вермонта?»
В глазах Питера закружились светлячки, когда он вошёл с яркого солнечного света в сумрачный зал с огромной галереей верхнего яруса, вмещающей не меньше зрителей, чем сам зал, согласно его собственным старательным заметкам. Пол перед сценой был размечен для делегаций от штатов; при каждом из сорока восьми штатов было поставлено знамя, и под названием штата – слон с американским флагом в хоботе. Рядом со знаменем выстроились неудобные складные деревянные стулья, по одному на каждого делегата – семьдесят два стула для Пенсильвании, полдюжины для крохотного Делавэра.

С блокнотом в руке Питер обошёл весь зал. Над большой сценой возвышался массивный бронзовый орёл. Питер подумал, что он больше подходит для митинга в Третьем Рейхе, чем для сельской республики, предоставлявшей такое радушное убежище простому человеку, – индюшка была бы более уютным символом. И определенно более символичным. С балконов слева и справа от сцены свисали гербы штатов, и повсюду красовалась красно-бело-синяя драпировка. При полном освещении эффект был бы жизнерадостный, но сейчас, в полутьме, впечатление было отчасти зловещее, словно от цирка не в сезон.
Питер аккуратно отметил, что штатам Мэн и Вермонт, единственным двум штатам, которые в 1936 году проголосовали за республиканского кандидата Альфа Лэндона, выделили почётные места в первом ряду, рядом с огромными Мичиганом и Индианой. Питер сел на один из стульев для Мэна и заметил, что запах в зале несколько напоминал цирк Барнума перед тем, как шатёр заполнят звери – и люди. Пыль. Старая холстина.
В зале и на верхнем ярусе заметна была необычная суета. Многочисленные полицейские с озабоченным видом проводили какой-то обыск, для чего требовалось чуть больше, чем просто глубокомысленно вышагивать. Несколько человек из прессы также слонялись вверх-вниз, как Питер незадолго до того, воспринимая атмосферу зала.
Питер решил, что журналистика не будет делом его жизни. Блез всегда говорил, что однажды «Трибьюн» станет принадлежать ему, если он проявит настоящий интерес. «Настоящий интерес» всегда звучал как угроза, а «проявит» – как будто он на испытательном сроке. В следующем году ему исполнится двадцать, он окончит Университет Виргинии; затем, в двадцать один, трастовый фонд его бабушки по материнской линии принесёт ему несметное богатство, тридцать тысяч долларов в год. Блез был разъярён, когда узнал пункты завещания старой дамы, но Фредерике было приятно. – Ему не придётся делать ничего, что он не захочет делать.
– А если он вообще ничего не захочет делать? – Беседа, как обычно, велась в присутствии Питера, для наибольшего эффекта.
– О, да это было бы чудесно, правда? – Веселье Фредерики смешивалось с дружеским ехидством, которое она всегда проявляла в беседах с мужем.
– В наши дни слишком много людей делает в общем слишком много! Вообрази, что у нас в семье будет свой джентльмен.

– Транжира! – Блез побагровел.
Питер вспыхнул. – А чем именно, – спросил он, – занимается средний транжира?
– Деньги тратит! Ничего не производит!
– Он будет тратить свои деньги, дорогой, а не твои. И зачем Питеру, бедняжке, что-то вообще производить? Наш мир, –  провозгласила Фредерика в своей самой любезной манере хозяйки салона, – уже переполнен произведенными бесполезными вещами.
Блез удалился в гневе. Впрочем, отец и сын редко находили общий язык.
С дочерью Инид Блезу было гораздо легче. Она была старше Питера, слишком много попивала; семье от неё были одни неприятности. Но Блез обожал её, как и её амбициозного молодого супруга Клея Овербери, начинающего политика. Блез и Клей гораздо больше походили на снисходительного отца и благодарного сына, чем Блез и Питер, который был в общем доволен тем, что Блез и Клей нашли друг друга, сняв его таким образом с крючка. В принципе, у него не было особых претензий к Блезу как к отцу. Как правило, их отношения были дружескими; Питер начинал сознавать, что это объясняется его собственной флегматичной натурой. Он был прирождённый наблюдатель. Чтобы наблюдать окружающий мир, требовался не только такт, но и своего рода эмоциональная нейтральность, незнакомая его отцу, да и любому в семье, кроме загадочной Кэролайн, за которой он наблюдал почти с восторгом: как можно быть столь невозмутимо нейтральной – снова это слово! – как его тётя? Даже со своей ужасной дочерью она никогда не теряла самообладания; она никогда не раскрывала, что у неё на уме, что бы там ни скрывалось.
 Питер предавался грёзам в зале съездов, который вскоре станет центром американской политической вселенной. У него определенно не было дара
к журналистике, если журналистика требовала какого-то особенного дара.
Но ведь он вырос в газетной семье, и это ремесло, охота за знаменитостями
в поисках их тайн, не влекло его; он не хотел и сам становиться объектом изучения для других. Он хотел бы сам наблюдать, а не быть наблюдаемым другими – в отличие от Клея, который уже планировал стать президентом впоследствии, во второй половине столетия, с пылкой помощью Блеза: это означало, что его будут вечно переизобретать в соответствии с потребностями каждого наблюдателя. Надо полностью отказаться от собственного характера, открытого для столь многих глаз. История как предмет привлекала его больше всего, во многом потому, что в ней всегда что-то было не так. Кэролайн знала Генри Адамса и его кружок, и хотя Питер находил адамсовский пессимизм Адамса слишком стилизованным на свой вкус, ему нравилась сама мысль о ком-то, кто не перестаёт наблюдать, размышлять, и формулировать всю долгую жизнь, а под конец воздеть руки и сказать: «Меня никогда не интересовало, что именно произошло, а только – почему это произошло. Не смог понять. Сдался». В этом было очень много верного. Но Питер чувствовал и изъян в выводах Адамса. Зачем допускать, что есть «почему»? Зачем даже спрашивать, почему? Отчего бы просто не описывать, чтобы само описание потом ответило на все «почему», интересные кому-либо? Конечно, у Адамса был странноватый, для одного из династии Адамсов, религиозный выверт мышления: «Дева» и «Динамо». Зачем первое? Зачем второе? Зачем оба? 

– Не хочешь ли повидаться с отцом за обедом? – Глубокий, звучный рузвельтовский голос исходил от полноватого молодого человека, который до недавнего времени был очень, очень толстым и еще более молодым человеком, – типичнейшего журналиста-инсайдера, сочинявшего с одним партнером политическую колонку для «Нью-Йорк геральд трибьюн». Поднявшись, Питер поздоровался с Джо Олсопом. – Я думал про историю. 
– Как писать её или как её делать? 
– О том, что такое история, если она вообще что-либо, кроме различных версий того, чего, вероятно, и не было. 
– Детройт! Вот куда тебе надо, Питер. Генри Форд. «История – чушь», говорит он. Как и он сам. Твой отец сейчас обедает в «Юнион Лиг» со сторонниками Уилки. То, что они сегодня решат, может войти в историю. Так что давай туда. Понаблюдай за ними пристально. Я думаю, у Уилки есть неплохой шанс победить кузена Франклина. Конечно, мы этого не допустим. Но если он станет кандидатом, мы будем в безопасности.
– Ты хочешь сказать, Англия будет в безопасности.
– Это значит – мы, дружище. Мы в одной лодке.
– Ты знал Генри Адамса?
– В болезненном настроении он, возможно, видел меня в колыбельке. Нет, Питер, я не настолько стар. Спроси у твоей тётки. Старик обожал её.
Они вышли на жару. – Сядем-ка в трамвай, – сказал Джо, наслаждаясь плебейским приключением. – Там ты начинаешь понимать людей, крупным планом, при выполнении их жалких обязанностей.
С величайшим достоинством Джо запрыгнул в трамвай. За ним последовал Питер, который вскоре понял, что они едут в другую сторону. – Кончится тем, что они все будут ездить по одному маршруту! – Джо был не из тех, кто признаёт ошибки.

Атмосфера в «Юнион Лиг» была приятно-старомодная. Блез проводил заседание в углу столовой клуба в обществе Томаса У. Ламонта, Рассела Дэвенпорта, Джина Танни, некогда боксёра, и Уолтера Липпмана, чьи политические колонки читались как размышления неестественно милостивого божества. За соседним столом сидел молодой сенатор Генри Кэбот Лодж из Массачусетса. Как и его отец в годы Великой войны, он был одним из ведущих изоляционистов. 
Блез представил Джо и Питера присутствующим. Принесли стулья. Питер давно не видел отца таким оживлённым. Съезды явно шли ему на пользу. Сначала Питер хотел было записывать; затем быстро сообразил, что на него посмотрят как на шпиона, которым он и был – в том смысле, что остальные собрались, чтобы убедиться, что будет выдвинут их человек, тогда как он был совершенно беспристрастным наблюдателем. 
– Кузина Элис за Тафта, – объявил Джо. При упоминании Элис Лонгворт люди всегда улыбались. Возможно, потому, что знали, что сейчас последует шутка; так и случилось. – Когда я посоветовал ей не быть такой реакционной снобкой, раз в кои-то веки у нас настоящий кандидат от сохи, она сказала: «Да, от сохи и от десяти тысяч клубов по округам». – Все засмеялись, включая Ламонта, который довольно мягко сказал: – Уэнделл только что уволился из правления Первого национального банка.
– И очень вовремя, – резко заметил Блез. – Нам не нужны выборы от Дома Морганов, как в 1916 году.
– Тогда вы все должны будете отрицать, что я сегодня был в Филадельфии, – сказал Ламонт.
– Я долго говорил с Уилки про призыв. – Глаза Липпмана, глаза китайского мандарина, блестели над двумя большими мешками. – Он поддержит избирательный призыв, когда президент будет готов направить его на рассмотрение конгресса.
За столом одобрительно забормотали, возможно потому, что из присутствующих только Джо Олсоп и Питер Сэнфорд были призывного возраста. – В сущности, – продолжал Липпман, – Уилки хочет, чтобы президент быстрее проводил перевооружение.

– И он об этом скажет? – Джин Танни был крупный, крепкий, медлительный мужчина; он считался интеллектуалом, потому что однажды пил чай с Джорджем Барнардом Шоу. Питер недоумевал, чем заинтересовал Шоу боксёр-тяжеловес, чемпион мира; он недоумевал, как можно писать историю, не зная мотивации тех, кто, по-видимому, её делает. Очевидно, что познать непознаваемое оказалось непосильной задачей для Генри Адамса.
Но предположим, что личная мотивация неважна. Питер пытался вспомнить, что писал Гегель; потом осознал, что никогда не читал Гегеля, а только вспоминал, что говорил на эту тему его профессор, монархист и англиканин типа Т.С. Элиота. Слишком многое надо узнать – и так много плохих учителей. 
Сидевших за столом позабавило, что Уилки только сейчас официально перешёл из демократической в республиканскую партию. Об этом сообщил Джо Олсоп, всезнайка этой компании, хотя Питеру было ясно, что Ламонт, явно главарь всего предприятия, знал эту историю от и до. – Он был делегатом от Огайо на съезде 1924 года, где выступал организатором у Нормана Д. Бейкера. Признак дурного вкуса. – Питер забыл, кто такой был Бейкер. – Затем в 1932 году снова был делегатом, но на сей раз организатором у… я вижу, все уже догадались!
У Ньютона Д. Бейкера.
– Слава Богу, он был не за Франклина, – сказал Ламонт.
– О, он весьма красноречиво это объясняет. – Джо ел свиной студень с кукурузной мукой, специфическое филадельфийское блюдо, не очень отличавшееся от собачьих консервов. – Когда он голосовал за Рузвельта в 1932 году, Новый курс не значился в бюллетене. Он кричит, что если бы знал про Новый курс, то никогда бы не проголосовал за социалиста.
– Прирождённый политик! – Ламонт постарался, чтобы это прозвучало как комплимент.
Затем за столом стали обсуждать личную жизнь кандидата, и станет ли она достоянием общественности. Уже два года Уилки встречался с редактором «Геральд Трибьюн» Иритой ван Дорен, некогда женой популярного историка Карла ван Дорена. Уилки жаждал культуры, а Ирита жаждала быть его музой. – Не вижу здесь ничего особенно страшного, – сказал Липпман. Питеру показалось, что на самом деле он опасается скандала.

Джо, как всегда, знал больше всех. – Когда кто-то предложил ему перестать встречаться с ней – если в следующий четверг его выдвинут – он сказал: «Э-э, про нас знает каждый газетчик в городе».
– Это я предложил, – сказал Рассел Дэвенпорт, – и по-прежнему думаю, что это потенциально опасно.
– Если они попробуют, – хмуро заявил Блез, – мы поговорим про связь Франклина с Мисси Лихэнд.
Ламонт повернулся к Блезу в комическом ужасе. – Не вздумайте! Президент наш спаситель. А Уилки так, страховка.
Даже Липпман засмеялся. Внезапно Питер вспомнил, что и Липпман, и Олсоп, и любовница кандидата-«хужера» все служат в «Нью-Йорк геральд трибьюн». Совпадение ли это? 
Блез пожал плечами. – Единственный, кого нам следует опасаться в этом вопросе – Уильям Рэндольф Хёрст. Он живёт скандалами.
– К счастью, его дворец в Сан-Симеоне, – сказал Джо, – сделан из такого изысканного хрусталя, что недоброе слово может его разрушить.
Блез повернулся к Дэвенпорту– У вас штаб всё еще в Нью-Йорке?
Дэвенпорт кивнул. – Мы по-прежнему в отеле «Маррей Хилл». Мы там с января. – Он протянул Блезу карточку.
Такое вот, значит, стихийное кандидатство кандидата от сохи. Он подумал: а дадут ли ему написать что-нибудь интересное? – А кто такой Сэм Прайор? – спросил он у Олсопа.
– Из моего родного штата, из Коннектикута. Наш представитель в комитете республиканской партии. А что?
– Всё время на него натыкаюсь…
– Он вовсю работает на Уэнделла. И он заведует пропусками, – Джо хохотнул. – На этой неделе он самый важный человек в Филадельфии.
– А кто Рейф Э. Уильямс?
– Я не всех знаю, дружище. – Но у Питера было чёткое впечатление, что фамилия на самом деле ему знакома. Всё-таки Джо действительно знал всех, кого, по его мнению, следует знать. Сейчас Питер виделся себе бесстрашным расследователем, пробиравшимся через филадельфийский морг, где он взламывал металлический ящик для карточек, доставая оттуда жёлтую папку – это видение было в полном цвете – в которой был акт вскрытия с именем «Рейф Э. Уильямс» наверху. Под именем – яркими красными буквами слово «Убийство».

Когда вспыхнули все лампы, зал съезда действительно преобразился. Его наполнял неумолчный рёв – шум людского говора; делегаты занимали места у знамён своих штатов.
Питер нашёл угол для прессы под авансценой. Хотя он не мог видеть, что происходит над ним, ему были отчётливо видны делегации штатов и нависающий ярус в глубине зала, где народ сновал по проходам в поисках своих мест. Очумевшие служители пытались найти места для раздраженных обладателей билетов. Наверно, Сэм Прайор выдал слишком много билетов – или слишком мало? 
С одной стороны сцены расположился Филадельфийский оркестр, и музыканты громко настраивали инструменты. В нью-йоркской делегации Питер узнал полковника Теодора Рузвельта младшего; он стоял рядом со знаменем штата и говорил с Джо Олсопом, обходившим зал. Полковник был за Дьюи.
Питер отошёл от сцены, чтобы ознакомиться с остальным корреспондентским пулом, который размещался в чём-то вроде стойла в глубине сцены. Нечего и говорить, что титаны «Нью-Йорк геральд трибьюн» вроде Уолтера Липпмана не толкались плечами со своими потными собратьями; но он узнал, с приятным благоговением, Х. Л. Менкена из «Балтимор сан», в соломенной шляпе, без пиджака, в красных подтяжках. Он жевал сигару и молотил по пишущей машинке, как будто это был какой-нибудь кандидат, и время от времени щелкал подтяжками, словно нуждался в пришпоривании, как лошадь.
Джо поздоровался с Питером перед калифорнийской делегацией, в полном составе мрачно подписавшейся за своего кандидата Герберта Гувера. – Вот с Запада шагает бодро снова, – запел Джо, – гигант, и лидер, и всему основа!
– Губерт Гуфер? – Питер подсказал последнюю строчку. Несколько дней назад один диктор сказал по радио: «Дамы и господа, дорогие радиослушатели, честь имею представить вам бывшего президента Соединенных Штатов мистера Гиберта Губерта… я хочу сказать, мистера Губерта Говера… эээ, мистера Габбарда… – Уже обезумевшего диктора из сострадания оттащили от микрофона в вихре помех, и страна услышала неприятный голос бывшего президента.
На сцене красивый национальный председатель республиканцев Джон Д. М. Гамильтон советовался с несколькими подручными. – Гамильтон сказал нам, что он хотел бы поддержать номинацию Уилки, но как председатель партии он не должен принимать чью-либо сторону. – У Джо Олсопа был странный хохоток, напоминавший ржание, когда он хотел выразить кому-то неодобрение.
Он и сейчас так хохотнул. – Он боится, что дни его теперь сочтены.

– Почему ты так уверен, что это будет Уилки?
– Опросы… – Джо смотрел вверх, на балкон, к которому был прикреплён герб штата Мэн. На балконе рассаживались несколько господ важного вида. – А это там не Руди Валле?
Питер узнал певца и бэнд-лидера, йельского выпускника; он пел через мегафон, в нос, но тоненьким голосом.
– Думаю, ему придётся стать республиканцем. – Питер соблюдал подчеркнутую нейтральность в этом вопросе. Но Джо снова заржал, на сей раз с удовольствием. – Парню цены нет. Прошлой зимой звал меня пообедать. Он сказал, что у него серьезное намерение поучаствовать в мэнских праймериз.
– На пост президента?
– Президента. Я сказал ему: непременно участвуй! Ты нужен своей стране. Я сказал кузине Элеоноре, она говорит, ей не терпится рассказать Франклину. Надеюсь, рассказала. Он любит такие штуки.
Джо занял место среди коннектикутской делегации, как будто свой, и в каком-то смысле так и было; разумеется, все делегаты от штата приветствовали его. – Наше секретное оружие, – сказал он Питеру, который остался стоять у ограждения, за которым была эта делегация, – это Хэдли Кэнтрил. Он работает на д-ра Гэллапа. Он помогает доброму доктору формулировать вопросы и подбирает ему персонажей для интервью. Это важная штука. Не допускаются никакие йельские акценты, никакие типы вроде Руди Валле в пределах слышимости работяг из Бервина, Иллинойс. Люди охотнее всего говорят с людьми своего класса. Хэдли мастерски добивается нужных нам результатов. 
То, что Питер всегда подозревал, оказалось правдой, если верить Джо: опросы подделывались. Но Джо предвосхитил его. – Мы получаем более или менее то, что нам нужно, но пока что -–пока что – мы не можем просто нарисовать большинство. Кэнтрил работает на британскую разведку и на Белый дом.
Сейчас наша проблема – кроме выдвижения Уилки – в том, чтобы передать Англии пятьдесят устаревших эсминцев, прежде чем англичане помрут с голоду. Но американский народ не хочет, чтобы Франклин просто так отдал хоть какую-то часть нашего флота. Итак, неведомо для д-ра Гэллапа, начинается переформулировка его вопросов. Среднего Американца, нашего смекалистого умельца, спрашивают: «Что, по-вашему, важнее сделать Соединенным Штатам – самим оставаться в стороне от войны, или помочь Англии победить, даже рискуя вступить в войну?» На вид прямолинейный вопрос, если человек не привык думать. На прошлой неделе, когда вопросы были заданы в такой форме, шестьдесят процентов ответили на вопрос номер два, что они хотели бы помочь Англии победить, а это то, что мы хотели услышать. С другой стороны, истинный изоляционист уцепится за вопрос номер один, что означает, в конечном счете, что только сорок два процента готовы пойти на риск войны ради помощи Англии, а этого недостаточно, не правда ли?

– Возможности здесь безграничны?
– Для беспринципных в том числе, – произнес Джо с шутливой набожностью, и в этот момент Филадельфийский оркестр заиграл триумфальную аранжировку недавнего патриотического гимна «Баллада для американцев», написанного, по слухам, молодым коммунистом. Громовая музыка и пролетарские слова взяли страну приступом. Сейчас, в полной оркестровой версии, она звучала со всей эмоциональной силой «Боевого гимна республики». Последнее слово, «Америка», заканчивалось вздохом, звучавшим как эхо. 
Затем молитва архиепископа Филадельфии кардинала Доэрти. Он просил божественного руководства для делегатов при выборе ими кандидата. Затем Юный Губернатор Миннесоты произнёс основную речь. Он говорил примерно час, что вызвало остервенение делегатов. Пафос его речи был неукротим: «Американцы должны поддерживать неугасимый огонь свободы».
Когда он уже заканчивал, Питер нашёл Тима с его группой в переднем ряду верхнего яруса. Тим посмеивался: – Речь прямо как у св. Павла. Только прилагательных гораздо больше.
– Да и слушателей побольше.
Когда Стассен наконец кончил говорить, раздались вялые аплодисменты, затем какие-то люди справа закричали в унисон: «Нам нужен Уилки!» Они повторили это несколько раз; тема была закрыта.

Последующие дни Питер помнил как в тумане. Он видел в трамвае бывшего вице-президента Соединенных Штатов, но не мог вспомнить его фамилию.
Он ходил из номера-люкс в номер-люкс. Открытый дом стал обычным явлением. Незнакомые люди приходили и уходили. Он дважды заходил в двухкомнатный люкс Уилки в том же коридоре, что и номер Тима. Уилки терял последние остатки голоса. Вход из коридора был в гостиную; за этой передней комнатой двойные двери открывались в спальню, где постоянно были открыты два больших окна. Кондиционирование воздуха еще не добралось до Филадельфии.

Сам Уилки стоял в середине передней комнаты, уставившись светлыми слепыми глазами на процессию рукопожимателей, которые приходили и уходили, ритуально схватив протянутую лапу. В лице Уилки была нездоровая бледность; он сильно потел; жилет был расстёгнут. Он делал вид, что слушает тех, кто хотел ему что-то сказать. Он всё время, беспрестанно повторял: «Чесногря, я дисвитно хочубы здентом Соенённых Штаф». После второго визита в номер кандидата Питер вполне верил ему. Как кто-то может хотеть чего-то столь сильно – ему было не понять. Но ведь Питер никогда не знал больше, чем ему хотелось,
о различных обитателях дома на Пенсильвания-авеню; впрочем, город, который он знал, редко говорил про этот дом и его жильцов – множественное число для Питера означало не длинную вереницу президентов, а семью Рузвельтов – почти всю его сознательную жизнь. Он едва помнил Герберта Гувера, который внезапно появился в зале съезда во вторник вечером, при этом оркестр заиграл «Калифорния, вот и я».
Питер расположился рядом с группой Тима; полиция выгородила для неё небольшую часть галереи, на которую хлынул народ, как только открылись двери. Опять была неразбериха с местами. Эрнест Кунео уселся внутри магического круга Тима.
Питер с театральным биноклем в руке смотрел вниз на зал. Там круглолицый Гувер, в крахмальном воротничке, сопровождаемый губернатором Пенсильвании, шествовал в центральном проходе. Этого самого необаятельного из президентов приветствовали с подлинным энтузиазмом. Все делегаты стоя аплодировали, а некоторые схватили свои знамёна, чтобы совершить ритуальный парад вокруг зала, восславляя бывшего и будущего вождя. 

– Старик бедняга, – сказал Эрнест Кунео. – Он здесь единственный, кто не знает, что у него никаких шансов. 
– Он всё еще популярен. – Питер показал на рукоплещущую толпу делегатов внизу. 
– Это сейчас. Но ты увидишь, что произойдёт в конце его речи. – Озорное выражение лица Кунео, напоминавшего тыкву-светильник на Хэллоуин, было совершенно непохоже на полную, без прорезей, белую тыкву Герберта Гувера, уже стоявшего на сцене и дёргано помахивавшего в сторону новостных камер.
Хотя Кунео прямо орал Питеру в ухо, его было еле слышно из-за криков и воплей в зале. – Изоляционисты идут в последнюю атаку. Гувер — это их голос. Он над этой речью работал с самого… – Голос Кунео заглушили аплодисменты и грохочущий молоток лидера меньшинства в палате представителей Джо Мартина, постоянного председателя съезда.
Наконец воцарилось молчание, и Гувер заговорил. Темы были знакомые. Соединенные Штаты в безопасности от любого нападения в обозримом будущем, и неважно, сколько стран завоюет Гитлер. Что еще важнее, милитаризация государства – текущий призыв почти миллиона человек – опасна для республики, экономика которой пошла было на поправку в 1933 году, но помешал Новый курс Рузвельта, который заново вверг страну в Депрессию. Питер понимал, что это – лакомейший из лакомых кусков для голодной толпы консерваторов, истинное большинство которых всегда было за Гувера.
Но публика не реагировала. Идеи Гувера не доходили – в буквальном смысле не доходили. Хотя Питеру, в первом ряду галереи, был слышен голос Гувера, он видел, что вокруг него были мёртвые зоны. Люди напрягались, чтобы расслышать, прикладывали ладони к ушам.
– Новейшая звуковая аппаратура, – промолвил Кунео. Больше, чем когда-либо, он напоминал сюрприз на Хэллоуин. – Не представляю, что могло пойти не так. 
Тим только смотрел на своего звукооператора, продолжавшего снимать эту явно провальную речь. Теперь публика кричала: «Громче, громче!»: монотонный президентский голос еле доносился к ним между взрывами помех. – Трагедия! – сказал Кунео. – Это у Гувера был последний шанс на выдвижение. И никому его не слышно.
Питер точно знал, что случилось. – Я как-то не сообразил, что Сэм Прайор отвечает и за акустику.
Кунео остро взглянул на него. – Почему это ты про него подумал?
– Потому что вчера, у Стассена, микрофон работал идеально. 

– Ну, это техника, – неопределенно отвечал Кунео. – Всё равно, сейчас происходят вещи поважнее, чем неисправный микрофон.
В среду днём Кунео пригласил Питера подойти с ним в специальный отряд полиции. – Мы с мэром старые знакомые.
– Как же это получилось?
– Ну как люди знакомятся? – Кунео усмехнулся. – Я люблю узнавать то что касается моего бизнеса… 
– А что это за бизнес?
– Знать то, что его касается. – Они стояли возле зала съездов. Был жаркий, пронзительно-синий вечер. Продавец воздушной кукурузы вовсю торговал перед Входом 23, который сейчас охранялся филадельфийской полицией. Кунео что-то сказал одному из полицейских: их с Питером впустили. Внутри зала было какое-то, с виду подсобное помещение; там тоже были полицейские.
В комнате без окон полицейский капитан поздоровался с Кунео, как со старым другом. На столе лежали в разобранном виде два больших металлических контейнера, а их содержимое – гвозди, гайки, болты – валялись по всему столу.
– Мы думаем, что с Божьей помощью мы всех взяли. Прессе нельзя! – Капитан заметил значок Питера, который он по настоянию Кунео засунул в нагрудный карман, но краешек его всё-таки выглядывал, встревожив полицию.
Кунео успокоил капитана. Сын Блеза Сэнфорда. Друг мэра. И друг Кунео.
– Нам здесь никакой паники не надо, и если это история выплывет наружу…
– Не выплывет. Мы никому не расскажем! Но кто такой Адольф Хеллер? Кто Барнард Раш? 
Капитан выглядел угрюмо. – Надеемся это узнать. Скоро. Одному из наших повезло. Они его наняли. Он эксперт по взрывотехнике. Они – кто бы это ни был – намеревались взорвать эти бомбы сегодня. В зале. Чтобы поубивать главных республиканцев. А одну установили в штабе Дьюи. Короче, сегодня утром наш человек сказался больным. Вернулся в отделение. Мы арестовали Хеллера и Раша. Они показали нам эти две бомбы, уже заложенные под сценой. Мы всё обезвредили.
– Но кто они?
– Спроси ФБР. Мы свою работу сделали. Теперь их черёд. В любом случае,
до послезавтра никому ни слова.

– А президент знает? – спросил Кунео.
– Для этого здесь ты, Эрни. Правильно? – Затем начальник обратил холодный взор на Питера. – Надеюсь, вам ясно…
– Да, конечно. – Стихийная общенациональная комедия, как её видел Питер, становилась какой-то уж слишком чёрной. Питер впервые убедился, что, какая бы злая сила ни породила Гитлера и Сталина, она разлита сейчас во всём мире, включая и такое старомодное и скучное место, как Филадельфия. Предположение, что кто-то хотел взорвать Герберта Гувера, было настолько дико, что он подумал: возможно, это на самом деле сценарий комедии, подходящий к кульминационному пункту, чтобы статная Маргарет Дюмон могла еще раз упасть замертво в объятия глумливого Граучо Маркса.
Кунео и Питер вернулись к насесту Тима на галерее.
– Зачем это они? – спросил Питер.
– «Зачем» – на это ответить просто. – Сейчас Кунео не глумился. – «Кто» – вот вопрос.
– Немцы? Британцы?
– Что толку тем или этим от подобных вещей? Обычная наша тема – чокнутые. 
– Наша?
Кунео повторил: – Наша. Да. Помнишь МакКинли?
– Тогда меня и на свете не было.
– Его застрелил анархист, насмерть. Сумасшедший, конечно. Но он читал бедную Эмму Гольдман, и вот её депортировали в Россию*, которую она ненавидела, так как была анархисткой, а не коммунисткой, но наше правительство никогда их не различает.
Питер пытался отогнать мысль о набитых шрапнелью бомбах, взрывающихся в зале съезда, и, конечно, не мог не думать о летящих гвоздях и кусках металла, впивающихся в вопящую публику.
Кандидатуру Дьюи предложил один нью-йоркский политик, заверявший, что этот человек, «республиканец всю свою жизнь, удержит нас от вступления в войну». На минуту забыв о шрапнельном дожде, несущемся на него, Питер подумал: забавно, что на самом деле все всё знают. Рузвельт действительно намеревался втянуть Соединенные Штаты в войну, и несмотря на его всё более торжественные публичные опровержения, никто ни на секунду ему не поверил. Вообще странная нация! Её подлинная история могла бы оказаться чрезвычайно интересной, если бы кто-то смог раскопать её из-под множества других давно исчезнувших наций. Троя поверх Трои и поверх еще одной Трои, где-то с Еленой, где-то без, но все они однажды сгорели в пламени гнева. 

Демонстрация в поддержку Дьюи – делегаты шествовали вокруг зала, высоко держа знамёна различных штатов; все возносили хвалу, не без экстаза, без настоящей страсти, как и сам этот невысокий человечек, несомненно слушавший радио в своём «люксе» в отеле «Уолтон». 
Тщеславный издатель по имени Гэннет истратил целое состояние, чтобы его выдвинули и поддержали. Далее, был номинирован сенатор Роберт Альфонсо Тафт, при этом его мать, вдова самого толстого президента в истории Америки Уильяма Говарда Тафта, картинно поклонилась с балкона. Тафта предложивший его делегат тоже назвал «республиканцем всю свою жизнь», и тоже уверял, что если он станет президентом, никакой войны не будет, и все ему верили. Питер подозревал, что если без штук, то пройдёт кандидатура Тафта, в паре с Дьюи на пост вице-президента. Конечно, в прошлом месяце уже была сыграна одна сильная штука. Покойный Рейф Э. Уильямс хорошо служил тафтовцам до своей… Как бы взглянуть на отчет о вскрытии? В кино это всегда так просто. Возможно, если бы он был знаком с сыном или дочерью Уильямса, он смог бы в конечном счете что-то обнаружить. Если Уильямса убили, то семья в первую очередь пожелает, чтобы про эту историю услышали, и чтобы Сэм Прайор – а это несомненно был он – предстал перед судом.
Затем конгрессмен Халлек, слегка выпивший, вышел к микрофонам, на сей раз в идеальной исправности. Нарушая прецедент, он назвал имя кандидата в первом же предложении. Питер аккуратно записал в блокноте: «Я выдвигаю Уэнделла Уилки, потому что он, лучше чем кто-либо из известных мне, сможет вернуть в нашу страну процветание!»
Раздались завывания от делегатов под галереей. Потом протестующие крики: Уилки затащит их в войну. Уилки был демократом. Уилки троянский конь Рузвельта.
Затем не было ничего, кроме шума с галерей. Питер думал, что оглохнет, когда рёв перешёл в ритмические выкрики: «Нам нужен Уилки!» Несколько тысяч глоток декламировали в унисон.
Кунео закричал Питеру в ухо: – Стоячие места пошли. Просто народ с улицы. Чудеса! – Он засмеялся, но Питер видел только, как его плечи вздрагивают: он ничего не слышал, пока речёвки не кончились и Халлек приступил к своей речи, милосердно-короткой. 

Речёвки возобновились, и даже еще громче; потом в зале началась демонстрация. Несколько знамён вытащили из гнёзд и обошли с ними зал.
В делегации Нью-Йорка разыгралась драка между сторонниками Дьюи и Уилки; последние одолели, так как их главарь далеко превосходил всех своими размерами. Затем нью-йоркское знамя возглавило шествие.
Питер взглянул на Тима Фаррела, который руководил съемкой реакции публики, особенно пресловутых «прохожих» с улицы, которые стояли в проходах галёрки и кричали «Нам нужен Уилки».
В четверг, на завтраке в столовой «Бенджамина Франклина», Питер увидел Эрнеста Кунео с кипой газет рядом с его тарелкой. – Надеюсь, тебя восхищает демократия в действии. – Он показал номер «Нью-Йорк геральд трибьюн».
На первой странице, возможно впервые в истории газеты, была редакционная статья, поддерживающая кандидатуру Уэнделла Уилки. – Не думаю, что отец намерен так далеко высунуться за борт. – Питер уже видел «Вашингтон трибьюн»; в ней были умеренная заметка в поддержку Уилки на редакционной странице и прогноз, что он будет выдвинут.
Миссис Рид, главная сила, стоящая за «Нью-Йорк геральд трибьюн», явно не любила недосказанностей. Питер прочитал вслух: – «Чрезвычайные времена требуют чрезвычайных способностей. К нашем великому счастью, мистер Уилки выходит на съезд идеально готовым принять всю ответственность в переживаемый момент». – Питер положил газету. – Очень взвешенная оценка, – сказал он. 
– Мне нравится тот пассаж, где «Трибьюн» называет его «даром небес» для нации, переживающей кризис. Чувствуется рука Ириты в этой фразе. Несомненно, он для неё дар небес.
– Если все знают, что у него есть любовница, то, возможно, это всё равно что никто не знает?
– Вопрос метафизический, и ответа на него нет, разве что «подожди и увидишь». Как правило, такого рода вещи не попадают в прессу, так как все не без греха, возможно за исключением величавого сенатора Тафта, время которого ушло. Почитай нашего френда Джо Олсопа.
Джо, как и обещал, проник в институт Гэллапа. Хотя д-р Гэллап и говорил, что не опубликует свои последние данные, пока не выберут кандидата, Джо опубликовал «последний» опрос Гэллапа: Уилки шёл впереди, имея сорок четыре процента голосов республиканцев, за ним Дьюи с двадцатью девятью процентами и Тафт с тринадцатью.

– И прекрасно рассчитал время, – сказал Кунео. – Просто прекрасно. Каждый делегат это увидит. Уилки обрушит съезд. Ты не передашь мне юмористические газеты? Мне надо посмотреть «Джо Палуку».
Озадаченный Тим открыл ему раздел комиксов в какой-то хёрстовской газете. Кунео немедленно нашёл «Джо Палуку», просмотрел диалог в пузырях, и расхохотался: – Добрый старый Хэм!
– Какой Хэм?
– Хэм Фишер. Он рисует Джо Палуку. Пару месяцев назад я вышел на него и сказал ему, что вот он рисует англичан всё таких надутых, с моноклями, а раз теперь они наши союзники, может, ему стоит показывать их как нормальных парней. Так в этом комиксе у него пилот королевских ВВС. В точку! Хотя у Хэма он говорит не так, как Барти Вустер. Видишь ли, через комиксы мы обращаемся
к низшим слоям общества, к среднему человечку, который никогда не читает «Трибьюн» или Джо Олсопа. 
– И ты всем этим занимаешься? – Питер никогда не переставал поражаться,
по скольким направлениям Кунео ухитрялся действовать.
– Всё входит в повседневную работу. 
– А в чем заключается повседневная работа? 
– Стараться, чтобы свет свободы не переставал сиять от факела, который держит железная дама в нью-йоркской бухте, до отдалённых башен Улан-Батора, если у них там есть башни, в чем я сомневаюсь.
Съезд призвали к порядку уже после четырёх тридцати вечера. Питер помахал Сэму Прайору у Входа 23, где собралась большая толпа за пропусками на «только стоячие места». Жаль, что о реально происходящем – и о том, что, возможно, произошло с бедным Рейфом Э. Уильямсом – никогда нельзя будет написать, во всяком случае в газете. 
Питер устроился среди прессы в глубине сцены. Из именитых журналистов присутствовал только Менкен. Липпман и Олсоп, как подобает государственным мужам, где-то ходили, влияя на кандидатов и наставляя их, тогда как Пирсон
и Уинчелл, в ранге радиозвёзд, сотрясали воздушные волны; широкая публика, на которую они вещали, всегда слышали их, но редко видели.

На первом голосовании повёл Дьюи, набрав 360 голосов; до победы весьма далеко. За ним Тафт, набравший 189 голосов, и Уилки со 105 голосами. Но в этот момент – при упоминании имени Уилки – «только стоячие места» на галереях заорали в унисон: «Нам нужен Уилки!». Оглушительный шум низвергся на делегатов и на сцену. В мощном свете прожекторов их лица расплывались.
Он бросил взгляд на Менкена, который выронил сигару, а выпученные покрасневшие глаза смотрели вверх, как при молитве, на созданное Сэмом Прайором явление. Впервые в истории ход съезда перевернула галёрка, публика, посторонние.
Мартин стукнул молотком, призывая к порядку. Порядок понемногу восстановился, и он смог зачитать результаты. Началась вторая перекличка. Дьюи упал до 338; а это, по словам опытного ветерана, сидевшего рядом с Питером, означало, что «для него всё кончено. Еще ни один победитель не получал на втором голосовании меньше, чем на первом». Тафту достались некоторые голоса Дьюи: теперь у него было 203 голоса, а Уилки поднялся до 171. И вновь при упоминании его имени раздалась громовая речёвка: «Нам нужен Уилки!». Мартин в отчаянии объявил перерыв на обед.
В вестибюле отеля «Бенджамин Франклин» Питер встретил отца и Рассела Дэвенпорта. Питера пригласили на шестнадцатый этаж понаблюдать, как творится история.
Кандидат сидел в кресле рядом с радиоприемником и ел бифштекс с печеным картофелем. Полдюжины репортеров составляли ему компанию, среди них был и Джо Олсоп. В спальне Питер заметил братьев Каулз, дежуривших и двух телефонов. По радио Дрю Пирсон предсказывал, что Дьюи согласится на второе место в одном бюллетене с Тафтом.
– Маловероятно, – заметил Уилки. Он пожал руку Питеру рукой, державшей последнюю из многочисленных сигарет «Кэмел», выкуренных им с начала голосования – пепельница была переполнена.
Питер поздравил Олсопа с его публикацией результатов Гэллапа. Улыбка Джо была тонкой, как бритва: – Сбывается понемногу, не правда ли?
Блез что-то говорил на ухо Уилки. Питер показал на спальню. – Что там происходит? 
– Сэм Прайор провёл специальную телефонную линию в зал съезда. Братья Каулзы держат контакт с нашими менеджерами делегаций в зале. Думаю, что на пятом голосовании мы выйдем на первое место. 

Но именно на пятом голосовании Тафт начал опережать Уилки, который сейчас был на втором месте. Каулзы с беспокойным видом выслушивали своих информаторов в зале. Уилки был на ногах; галстук его был развязан, жилет расстегнут. Он заходил по номеру. Друзья и репортёры замолчали. Словно повинуясь невидимому сигналу, они перестали смотреть на раздражённого кандидата, рыскающего туда и обратно между спальней и гостиной; время от времени он останавливался и шептал что-то братьям, которые в свою очередь шептали ему новости. По радио не переставали орать «Нам нужен Уилки!».
Джо Олсоп выглядел обеспокоенным. – Уэнделл отказал Пью. Соблазнительно, конечно. И удовлетворительно. Но если Пью отдаст Тафту Пенсильванию, тот почти наверняка пройдёт.
По радио знакомый монотонный голос Альфреда М. Лэндона объявил, что все восемнадцать голосов от Канзаса отданы Уилки.
В дверях спальни Уилки резко обернулся; по его лицу катился пот. – Ну, теперь или я, или он! – Гостиная зааплодировала.
А Уилки уже говорил по специальной линии с залом. – Сэм, наплевать на судей. Скажи ему, пусть забирает их. Мне нужны только голоса.
– Вот, дружище, – заговорил Джо, улыбаясь, – это называется «компромисс».  
– Чувствую себя, словно грязью заляпался, – сказал Питер. Ему было смешно. 
– Так чувствует себя и обновлённая земля, когда её орошает первый весенний дождь и подснежники робко подымают свои белые головки.
Блез теперь сидел на кровати Уилки рядом с Дэвенпортом. Уилки говорил по телефону. – Скажи им, что никак нельзя. Никаких перерывов! Объявлено шестое голосование. Сходи к Артуру Ванденбергу. Скажи ему… ну ты знаешь что, Сэм. – Уилки бросил трубку, бледный, как сигаретный пепел на его костюме. А из радио неслось: «Нам нужен Уилки!»
Когда перекличка дошла до Мичигана, чей-то голос проскандировал: – Сенатор Артур А. Ванденберг освобождает всех своих делегатов от… – Окончание утонуло в аплодисментах.
– Поехали, – пробормотал Уилки.
– Голоса от Мичигана распределились следующим образом. За Гувера: один.
За Тафта: два. За Уилки: тридцать пять.

Новые рукоплескания в спальне; затем Джон Каулз напомнил: – Нам еще не хватает двух голосов. 
Как если бы это услышали по радио, чей-то голос внезапно прогремел: – Пенсильвания отдаёт семьдесят два голоса за Уэнделла Уилки!
В номере воцарилась тишина. Уилки сморгнул слезу. – Я очень, очень ценю, преклоняюсь, и я преисполнен гордости! 
Специальный телефон зазвонил; какой-то голос произнёс: – Это сенатор Тафт. Хочу поздравить вас… – Питер и Джо удалились в гостиную. – Теперь все разъярённые неудачники будут прославлять своего нового вождя.
– Своего? Или твоего?
– Не моего, Питер. Теперь, когда у нас есть надёжный республиканский кандидат, я буду работать на кузена Франклина. 
– Понимаю, – сказал Питер. Он понял.
На следующее утро чудо в Филадельфии вошло в политическую историю.
Питер ехал на поезде до Вашингтона вместе с Тимом. Наряду с новостями о «чуде», в газетах сообщалось, что Черчилль проинспектировал зенитные батареи на восточном побережье Англии, где должно было начаться германское вторжение.
– Теперь вторжения не будет. Рузвельт заклепал республиканские пушки.
Мы вступаем в войну. 
– Ты скажешь это в своём фильме? 
– Никогда ничего не говори. Просто показывай. – Тим усмехнулся. – Видел, что написал Менкен? – Он вынул из кармана вырезку и прочитал: «Я совершенно убеждён, что выдвижение Уилки было организовано лично Святым Духом, одетым в летний костюм и курящим пятицентовую сигару».
– Сэм Прайор, – сказал Питер.
– Сэм Прайор, – сказал Тим.