Старый офис Кэролайн в здании «Трибьюн» сохранялся в том же виде, как и тогда, когда она наконец продала Блезу большую часть остававшихся у неё акций газеты. Подразумевалось, что её, даже как миноритарного акционера, будут, при её желании, считать тем, кем она на самом деле была: создателем
и со-издателем современной «Трибьюн». Казалось, что Блезу было скорее приятно её возвращение, хотя бы в качестве трубопровода в Белый дом. 
На одной стене была прикреплена карта Европы; каждый день Гарольд Гриффитс передвигал разноцветные кнопки, обозначая продвижение немецких армий за Рейн и отступление французских и английских армий к морю. Над картой висели модернистские часы, впервые продемонстрированные прошлым летом
на Всемирной ярмарке в Нью-Йорке. Они показывали час в каждом поясе Земли, а также дату. Сегодня в Вашингтоне, округ Колумбия, было 10 мая 1940 года.
Когда Кэролайн входила в свой офис, в Сен-Клу-ле-Дюк было шесть часов вечера, а в округе Колумбия полдень; она отметила, что немцы глубоко зашли
в саму Францию. Гарольд усердно втыкал синие британские кнопки по диагональной линии, проходившей к югу от Бельгии в сторону пролива Ла-Манш. – Ну что ж, линия Мажино всё же оказалась неприступной, – сказал он, повернувшись к Кэролайн. Ей нравилось его непоколебимо хорошее настроение, и даже остроумие, в момент, когда мир рушился.
– В общем да. – Кэролайн уселась в кожаное кресло рядом с её викторианским письменным столом, изукрашенным резьбой, который принадлежал основателю первоначальной «Трибьюн» еще во времена Эндрю Джексона.
–Гитлер хитёр! Просто обогнул её и накинулся с севера. – Гриффитс уселся под картой.
– Почему же французы не догадались, что он начнёт с захвата Бельгии и Голландии? – Кэролайн искренне недоумевала. – Наверно, никто никогда
не думает об очевидном. Кроме военных гениев. 
– Гениев! – презрительно отозвался Гарольд. – Если уж я об этом подумал, то
и всякий бы смог. Они там просто не думают ни о чём, да и кого интересуют французские политики? 

Но Кэролайн переживала за своего друга Леона Блюма; он был еврей, и если Гитлер намерен… Она отбросила эту мысль. Франция всё еще была мировой империей и великой военной державой. Гитлера остановят, как и кайзера двадцать лет назад. Ей ясно представилось: боевые действия будут тянуться, пока Соединенные Штаты наконец не вступят в войну. Потом окопы. Грязь. Колючая проволока. Ядовитые газы. Но повторяется ли история? Во-первых, скорость, с которой немецкие танки двигались по Европе, была неслыханной. Она посмотрела на карту. В апреле за несколько часов немцы захватили Данию. На Норвегию ушло чуть больше времени. Теперь немцы подходили к Парижу,
а разбитые британские войска бежали к Ла-Маншу – и к опаснейшей эвакуации, если повезёт.
Сейчас Кэролайн просматривала свой почтовый ящик. Мир может пылать
в огне, но вашингтонский высший свет никогда не прекращал свой формальный круговорот – люди каждый день собирались в различных домах, чтобы интриговать, делиться информацией, сообщать, кто узнал о каких удивительных случаях. Пришла телеграмма от Тима. Он был в Нью-Йорке, монтировал свой фильм. Он решил, что «Война или мир?» – слишком напыщенное название.
Как же его назвать? 
– А что итальянцы будут делать во всём этом? – Гарольд задал вопрос, который все сейчас задавали. Муссолини не выступил, как ожидалось, на помощь своему берлинскому союзнику.
– Да ведь они всегда остаются в стороне, пока не узнает, кто победит. Они тонко чувствуют такие ситуации. – Кэролайн попыталась вспомнить, что именно сделала Италия в Великой войне, чтобы оказаться на победившей стороне. 
– Так и британцы говорят про нас. 
– Джон Фостер высказывается с бесконечной бестактностью.
– Поэтому его и сделали дипломатом. Вы слышали, что лорд Лотиан сказал вчера журналистам? 
Кэролайн нравился неоспоримо привлекательный британский посол, при всей его эксцентричности. – Он сказал то, что все они говорят. Англии нужны корабли, самолёты, пули – но не люди, хотя они ей конечно нужны, особенно сейчас.
Гарольд покачал головой. – Нет. Он говорил это на пресс-конференции, официальной. А позже он дал вторую пресс-конференцию, которую начал
со слов «Ну вот, ребята, Британия банкрот. Нам нужны ваши доллары».
Блез недавно показал Кэролайн секретный доклад американского казначейства о том, что Англия потеряла четверть своих активов и не в состоянии даже выплачивать проценты на старые займы у Соединенных Штатов; вскоре Англия объявит дефолт. Если это произойдёт… 

В комнату вошёл Блез. – Чемберлена прогнали. Король пригласил Уинстона. 
Гарольд вышел из комнаты.
– Не Галифакса? – Со времени недавнего военного фиаско британцев в Норвегии дни премьер-министра Чемберлена были сочтены. Кэролайн считала, что ему следует уйти после мюнхенской встречи, где ему не удалось «умиротворить» Гитлера своим бойким, торгашеским предательством Чехословакии. Когда Чемберлен покинул Мюнхенскую конференцию, помахивая перед камерами своим зонтиком, словно пастушеским посохом, Гитлер якобы сказал: «Если этот старый дурак еще приедет сюда, я сброшу его пинками
с лестницы и попрыгаю на его брюхе перед кинокамерой «Новостей Патэ».
С самого начала карьеры Гитлера Кэролайн профессиональным взглядом отметила, какой он замечательный киноактёр; несомненно, для профессионального демагога у него был удивительный диапазон эффектов, включая такие тонкие риторические инструменты, как ирония и даже не такие уж плохие шутки. К сожалению, Запад не принимал его всерьез, пока не стало слишком поздно. Только Блюм увидел надвигающуюся опасность, но французам не очень нравится, когда им говорят что-то, чего они еще не знают.
В 1939 году Кэролайн смотрела парад на День Бастилии из парижской квартиры одного друга, и, хотя марокканские и сенегальские солдаты придавали ему красочность, танков новейших моделей там не было – только кавалеристы
с кривыми саблями, эскортирующие открытый автомобиль, в котором угрюмо ехал премьер Даладье, не ведающий, что меньше чем через год сам Гитлер сможет проехать по улицам Парижа. Кэролайн хотела бы предчувствовать будущее. Но она не была способна вообразить невообразимое. И потом,
на 10 мая 1940 года Париж еще не был оккупирован. В небесах еще может просиять какое-нибудь чудо.
– Правительство выехало из Парижа. – Блез читал её мысли: – Нет, я не знаю, где сейчас твой друг Блюм. Мы даже премьера не можем найти. Из последнего сообщения нашего сотрудника в Париже мы узнали, что он держится возле бегущего правительства; это значит, что на этот момент он тоже пропал. – Блез подошёл к карте. Нашёл какую-то точку северо-западнее Парижа. – Ренн?
Они сейчас там? Ассошиэйтед Пресс беспомощна. Безнадёжное дело.
Затем Кэролайн попробовала позвонить в Сен-Клу-ле-Дюк. Все трансатлантические линии были заняты. – Можно ли там кому-нибудь отправить радиограмму? – Она села за стол.
Блез рыскал по комнате, с непривычно красным лицом; некогда светлые волосы стали пепельными. Он был теперь однозначно толст, он больше не был красивым юношей, которого некогда люди обоего пола считали соблазнительным.
– Но ты же дозвонился до Лондона.
Блез кивнул; снова уселся. – У нас есть – или была – специальная линия.
В Палате общин вышел форменный скандал. Чемберлен пытался еще потянуть. Но его прикончила не собственная партия, а лейбористы. Лейбористы хотят, чтобы Черчилль сформировал коалиционное правительство.
– Он, наверно, очень доволен. – Кэролайн никогда не интересовал полуамериканский британский политик, который без угрызений совести менял партии, когда казалось нужным. Характерно, что теперь, когда он был консерватором, он оказался первой кандидатурой лейбористов на пост премьера. Она представляла себе смятение в Вестминстере: старые тори хотели графа Галифакса, новые -–плюс лейбористы – хотели яркого Уинстона, которого только недавно Чемберлен вытащил из политического небытия на должность Первого лорда адмиралтейства; этот пост, который он занимал и в Мировую войну, открывал для него широкие поля – возможно, даже целую страницу – где можно совершать цветистые военные ошибки любого рода. Теперь его катапультировали на должность гораздо повыше. Кэролайн содрогнулась от этой мысли.

– Два журналиста, – объявила она угрюмо.
– Что – «два журналиста»?
– Черчилль и Муссолини оба профессиональные журналисты. Они мыслят заголовками. Ошарашивающие фразы. Преувеличения.
Блез нахмурился. – И никто из них никогда не работал ради пропитания?
Кэролайн улыбнулась. – По-моему, то, чем мы занимаемся, очень тяжелая работа. Но действительно: ни у того, ни у другого никогда не было профессии. Только разглагольствование в прессе. И политика. Что примерно одно и то же. 
– Уинстон многоречив… Но у него есть остроумие. Я никогда не имел дела с Муссолини. А ты, до того, как я здесь появился?
Кэролайн кивнула. – Мы взяли некоторые его вещи, когда он редактировал ту социалистическую газету в Милане. Боюсь, что с шутками у него слабо.
Но он прислал мне написанный им роман. Что-то про кардинала и его любовницу. Мол, не могу ли я помочь ему найти американского издателя. Мечтал стать новым Рафаэлем Сабатини. Теперь-то, конечно, он Юлий Цезарь.
– На таких тонких ниточках… – Блез подошёл к длинному столу под окном,
с разложенным на нём предварительным макетом первой страницы
на следующий день. Темой номера был Черчилль. Три колонки справа под крупным, постоянно меняющимся заголовком. Сейчас перед ним всплывало только имя в белом океане.
– Как насчёт «Уинстон возвращается»? – предположил Блез.
Кэролайн отозвалась: – Уинстон кто? Возвращается откуда? Допустим, что никто ничего не знает. Англичане следят за своими государственными деятелями.
Мы нет. Ты знаешь, в последнее время зарабатывал тем, что писал киносценарии.
– Я думал, он просто книги писал. Очень длинные книги. Да ведь он всегда без денег. Интересно, сможем ли мы его привлечь… 
– Сейчас слишком занят. Наконец. Но он делает… или делал… что-то для братьев Корда. Два венгра, в Голливуде. Про лорда Нельсона. И леди Гамильтон.
Та английская девочка, которая в «Унесенных ветром».
– Вместо Лиз Уитни. Гарольд Гриффитс держит меня в курсе киношных дел, когда мне надо и не надо... А что если попроще? «Черчилль – премьер-министр», с подзаголовком «Чемберлен уступает дорогу коалиционному правительству». – Блез снова повернулся к ней. – Ты Рузвельтов видела?
– С тех пор как съехала, нет. Они чудесные добрые люди, в своём рассеянном стиле. Люди накапливаются в Белом доме, пока все кровати не оказываются заняты, и тогда Элеонор намекает раз или два, и кровати освобождаются.
– А в Уордмен-Парке как? 
– Мрачно. Я в пристройке. Ванденберги мои соседи по коридору. Мы общаемся
в кухнях через забор, так сказать. Она на удивление проницательна. У него связь с какой-то канадкой, а Хейзел Ванденберг знает всё и просто улыбается. 

– Гранд-Рапидс в этом отношении очень похож на Париж. – Блез улыбался. – Откуда ты знаешь, что она знает?
– А я с ними вижусь постоянно. В кухне Хейзел. У нас у каждой своя кухня.
Я думаю, Митци – так зовут обольстительницу – выдает себя за кого-то другого.
Блез сидел в кресле напротив Кэролайн. Она заметила тремор в его левой руке. – Что всё это значит?
Кэролайн попыталась напустить на себя загадочный вид, но поняла, что у неё не получается. Её лицо больше не было, как в молодости, стеклом, за которым она могла изображать столько разных настроений – даже мысли, или полу-мысли – для миллионов зрителей, которые когда-то принадлежали ей, пока возраст не сразил её, примерно так же, как топор палача разделывался с Марией Шотландской на экране, в то время как гигантский филармонический оркестр гремел «Лох Ломонд» – чуть-чуть слишком простонародную мелодию.
– Я не уверена, – начала она, глядя из окна на Девятую стрит, сейчас забитую автомобилями, оглушавшую гудками, несмотря на строгие указы городских властей о тишине. Ей надо поговорить с композитором, подумала она; её мысли на секунду унеслись в прежнее время, в голливудские дни. Теперь – через десятилетия – ей было ясно, что для этой сцены ей нужна просто волынка, под печальную мелодию которой и упадёт топор, перенося Эмму Трекслер навсегда из созвездия живых кинозвёзд в край кинозвёзд легендарных… Сияющий древний свет давно умершей звезды.
– Я могу тебе доверять? – Кэролайн любила невозможные вопросы.
– Смотря в чём.
– Ты хочешь, чтобы мы воевали, или нет?
– О! – Он издал хрюкающий звук. – Я ни там, ни там. 
– «Независимый депутат»?
– Нет. Конечно, я желаю Союзникам победы. Конечно! Но…
– Всё дело в «но». Всегда. Правда? 
Они помолчали. Циферблаты нескольких часов на стене показывали время
в разных частях света. История двигалась быстро, как бы тихо они ни сидели.
– Французское правительство, где бы оно сейчас ни было, послало меня сюда «пур энфлюансэ» – как это по-английски?
– Чтобы повлиять. Я допускал и это. У Тима ты... наверно пользуешься влиянием. А на меня собираешься влиять? 
Кэролайн улыбнулась своему сводному брату, которого она полюбила после того, как жестокая война за наследство их отца закончилась – вскоре после того, как она вполне самостоятельно стала успешной владелицей газеты, осуществив его мечту.
– Я попытаюсь, конечно… – Она говорила сдержанно. – Но ты-то вряд ли изоляционист. Я пытаюсь обработать Франклина. 

– Президента! – Блез рассмеялся. – Он вяжет носки для Англии. Он посылает им посылки.
– Не думаю… Он очень скрытный.
– Это поэтому он так много говорит?
– Лучший способ сохранить тайну – всё время говорить! Проблема в том, что
он никогда не должен слишком опережать общественное мнение, особенно в год выборов.
– Он будет выдвигать своего политического толкача Фарли?
– Блез, милый, это будет снова Рузвельт.
Блез порывисто поднялся. – Ты это знаешь?
– Я ничего не знаю, но могу… что-то вычислить. Во-первых, он единственный, как он думает, кто способен принести нам победу в войне. Но что важнее, по крайней мере для него: если он уедет на свой любимый Гудзон, он умрёт через месяц.
– Что с ним такое?
– Ничего. Или всё… Когда я жила в Белом доме, я пригласила доктора Эриксона зайти, осмотреть его. Очевидно, так, чтобы он не знал. Но они долго, по-дружески жали друг другу руки, а Эриксон в это время заглядывал ему в глаза, измерял пульс и говорил, как он нужен своей стране. Диагноз: повышенное кровяное давление. Возможно, еще и ангина. Смертельная усталость, а еще меланома – та чёрная родинка у него над левой бровью.
– Не думаю, что выдвижение на третий срок будет лучшим методом лечения.
– Это единственное лечебное средство для того, кто живёт только ради власти. В этом случае – наивысшей власти, если начнётся война. 
– Мы можем так и написать?
– Нет, – отрезала Кэролайн. – Моё мнение – это еще не факт.
– А доктор Эриксон…
– Он ничего не скажет. Нет. Это должны знать только мы. Ты и я. Задний план.
А меня всё же интригует миссис Симс.
– Между прочим, он недавно умер, то есть мистер Симс. Всего шестьдесят лет. Интересный человек.

– Он заведовал шифровальной комнатой в канадском посольстве. Подозреваю, что сейчас его жена, обворожительная Митци, теперь вернётся в Канаду.
– Ты что, какой-то тайный агент? – Блез развеселился.
– Я? Да я ни одной тайны не способна сохранить! Нет. Но я делаю что могу для своей страны – то есть для другой своей страны. Друзья во французском правительстве думали, что от меня может быть польза – вот в каком они отчаянии. Они хотят, чтобы я воспользовалась своим влиянием на Рузвельтов, как будто оно у меня есть.
– И заодно следила за гаремом Артура Ванденберга.
– Если бы съезд республиканцев проходил сегодня, он стал бы их кандидатом
в президенты. 
– То есть задача этих дам… 
– Перевербовать его. Но Франклин думает, что его нельзя перевербовать.
Я не настолько уверена.
– Артур профессиональный изоляционист. Наихудшего типа. Их избирают потому, что они собираются набить рыло королю Георгу, как элегантно выразился мэр Чикаго. – Президент, за своим письменным столом в овальном кабинете, с отсутствующим видом переливал ром из бутылки в графин с каким-то фруктовым соком пурпурного цвета. Он всегда забывал отмеривать доли.
На диване, у пустого камина, Гарри Гопкинс быстро проглядывал кипу газет. Помятый тёмный костюм нисколько не скрывал того, что он превратился в скелет; только блестящие острые глаза говорили о том, что он не только жив, но и весьма внимателен. Официально он был министром торговли и заседал в Кабинете. Фактически он был, после Элеоноры, вторым «я» президента, в каком-то смысле худшим, так как прошлом летом ему удалили бòльшую часть поражённого раком желудка. Главный архитектор Нового курса, как называли
во многом безуспешный план президента по преодолению Депрессии, Гопкинс был теневой фигурой, постоянно нашёптывая что-то президенту на ухо, когда они экспериментировали с программами и тайно манипулировали друзьями и врагами. Кэролайн находила его обаятельным, уже только потому, что он не отвечал ей тем же; ему не было от неё прямой пользы, поэтому он был с ней просто вежлив. В своё время она очарует его. В отличие от столь многих уважаемых общественных деятелей, попавших в рузвельтовскую орбиту, Гопкинс любил богатых, возможно даже слишком, и президент иногда поддразнивал его этим. Он любил навещать друзей в роскошных домах
на Лонг-Айленде. Считалось, что он, вдовец с сыновьями и молодой дочерью
на попечении, ищет богатую жену, но всё время, которое ему еще осталось
на земле, кроме бесконечной работы и пожиравшего плоть рака, было посвящено президенту, который пока что наливал свой необыкновенный коктейль к предполагаемому восторгу Кэролайн.

– Вот это должно быть в самый раз, – Рузвельт повернулся к Гопкинсу, ожидая одобрения.
– Мистер президент, вы знаете, что мой желудок этого не переваривает. – Гопкинс продолжал читать.
– Вдвоем мы так часто слушали полуночные колокола!.. – Рузвельт театрально вздохнул. – Кстати, когда ты собираешься заглянуть в то маленькое сырное заведение на Сорок второй стрит? 
– Скоро. Вижу, что вы помираете с голоду. – Гопкинс отложил газеты. – Похоже, что республиканцы выдвинут Томаса Э. Дьюи, юного прокурора от Нью-Йорка.
– Он слишком беспокоится о том, как выглядит, во всяком случае так мне говорили. – Рузвельт усмехнулся. – А ростом он всего три фута, конечно. И усы, которых успешные политики не носили со времён Гровера Кливленда.
Поговорили о других возможных республиканских кандидатах. Оба профессионала назвали и со знанием дела препарировали сенаторов Ванденберга и Тафта. Комната понемногу наполнялась гостями, и Рузвельт,
в качестве буфетчика, был очень занят.
Кэролайн села на диван рядом с Гопкинсом. От него пахло лекарствами.
– Вы посещали психоаналитиков? – спросил он.
– Нет. А вы?
– Да, и неоднократно.
– То есть не помогает. Или помогает?
– Тут важно то, как именно это не помогает. – Он начал монолог. Кэролайн потихоньку выплеснула свой пурпурный коктейль в кашпо с азалией. Затем зазвонил один из телефонов на столе президента. В комнате наступила тишина. Такое редко случалось после четверти восьмого вечером.
– Да? О, Стив!
Гопкинс спустил ноги на пол. – Стив Эрли, – сказал он, прямо не обращаясь
к Кэролайн.
Кэролайн видела пресс-секретаря; он показался ей учтивым и уклончивым, как и полагается быть пресс-секретарям. Президент сосредоточенно слушал.
Все молчали. Наконец он сказал: – Завтра первым делом скажите им это.
И потом напечатайте наше заявление. – Затем пауза. – После обеда? Но у нас здесь это будет примерно четыре часа утра. – Президент послушал, усмехнулся. – Что называется, «сова». Всё равно, передайте мои комплименты. – Он повесил трубку. Гости зашушукались.
– Мистер Черчилль? – Кэролайн боялась продолжения темы про психоанализ.
– Премьер-министр Черчилль. Президент уже говорил с ним сегодня.
– Что он будет делать? Что будет во Франции?

Гопкинс положил ноги на специальный металлический табурет президента. – Что-нибудь впечатляющее. В конце концов, как он беспрестанно напоминает президенту, он прямой потомок первого герцога Мальборо.
– Он тоже вторгнется во Францию? 
– Только для её освобождения. Увы, он банкрот. То есть Англия банкрот.
А как мы можем дать им денег?
– Заем?
– Сенат никогда… – Он замолчал, крепко задумавшись.
– Конечно, вы всегда можете купить какой-нибудь кусок этой их империи. – Кэролайн и Блез уже сочиняли редакционную статью на эту тему.
Из патриотизма она готова была поделиться их вдохновением с серым кардиналом президента.
– Может быть, Канаду? – Гопкинс впервые взглянул на неё с интересом. 
– Ну… что-нибудь поменьше. Бòльшая её часть совсем пустынная. Может, Ньюфаундленд. Или Багамы.
– Да. – Гопкинс уставился на неё. – Вы в кино не снимались?
Наконец-то Кэролайн привлекла его внимание. – Да. Но теперь я снова стала собой. Издатель – и основатель – «Трибьюн».
– Но ведь Блез…
– Со-издатель. Я вернулась только, чтобы…
– Мы страшно нуждаемся в помощи. Есть деликатная проблема. Мы, вы всяком случае нынешняя администрация, никак не можем допустить гибели Англии.
Мы всегда можем управиться с изоляционистами здесь, в Штатах…
– С помощью третьего срока?
Гопкинс пропустил это мимо ушей. – С помощью какого-нибудь камуфляжа для Черчилля, для Англии. На самом деле они уже не великая держава с 1914 года. Но все мы делали вид, что это не так, пока не появился Гитлер. До тех пор всё это было чем-то вроде блефа. Вот почему мы продолжаем поддерживать эту тему про особые отношения между англоговорящими странами, только…
– А в чем деликатность ситуации? – Кэролайн уже догадалась.
– Надо затушевать тот факт, что мы сейчас мировая империя, а они просто страна-сателлит. Горстка прибрежных островов. Несомненно, они во многом близки нам, но они нам не нужны. Откровенно говоря, мы выживем – и даже будем процветать – без них, такова циничная мудрость умных изоляционистов, которые не просто за «Америку прежде всего», как они любят говорить в своих речах, а за «Америку юбер аллес».

Гопкинс положил ноги на специальный металлический табурет президента. – Что-нибудь впечатляющее. В конце концов, как он беспрестанно напоминает президенту, он прямой потомок первого герцога Мальборо.
– Он тоже вторгнется во Францию? 
– Только для её освобождения. Увы, он банкрот. То есть Англия банкрот.
А как мы можем дать им денег?
– Заем?
– Сенат никогда… – Он замолчал, крепко задумавшись.
– Конечно, вы всегда можете купить какой-нибудь кусок этой их империи. – Кэролайн и Блез уже сочиняли редакционную статью на эту тему.
Из патриотизма она готова была поделиться их вдохновением с серым кардиналом президента.
– Может быть, Канаду? – Гопкинс впервые взглянул на неё с интересом. 
– Ну… что-нибудь поменьше. Бòльшая её часть совсем пустынная. Может, Ньюфаундленд. Или Багамы.
– Да. – Гопкинс уставился на неё. – Вы в кино не снимались?
Наконец-то Кэролайн привлекла его внимание. – Да. Но теперь я снова стала собой. Издатель – и основатель – «Трибьюн».
– Но ведь Блез…
– Со-издатель. Я вернулась только, чтобы…
– Мы страшно нуждаемся в помощи. Есть деликатная проблема. Мы, вы всяком случае нынешняя администрация, никак не можем допустить гибели Англии.
Мы всегда можем управиться с изоляционистами здесь, в Штатах…
– С помощью третьего срока?
Гопкинс пропустил это мимо ушей. – С помощью какого-нибудь камуфляжа для Черчилля, для Англии. На самом деле они уже не великая держава с 1914 года. Но все мы делали вид, что это не так, пока не появился Гитлер. До тех пор всё это было чем-то вроде блефа. Вот почему мы продолжаем поддерживать эту тему про особые отношения между англоговорящими странами, только…
– А в чем деликатность ситуации? – Кэролайн уже догадалась.
– Надо затушевать тот факт, что мы сейчас мировая империя, а они просто страна-сателлит. Горстка прибрежных островов. Несомненно, они во многом близки нам, но они нам не нужны. Откровенно говоря, мы выживем – и даже будем процветать – без них, такова циничная мудрость умных изоляционистов, которые не просто за «Америку прежде всего», как они любят говорить в своих речах, а за «Америку юбер аллес».
– Я и не осознавала, – сказала Кэролайн, наконец услышавшая совершенно новую мысль, – что они такие… глубокие люди.
– Нет… агитаторы, демагоги – нет. Но есть несколько господ, вроде совсем безумного Генри Форда, вроде вашего чикагского коллеги-издателя полковника МакКормика, или таких, как Том Ламонт, которые желают найти – или вылепить – республиканского кандидата по своему образу и подобию. – Гопкинс остановился. На жёлто-серой коже щек теперь появились красные пятна, как неуклюже наляпанные румяна. – Это не сейчас, конечно. Примерно в следующем месяце.
– Гарри! – Президента выкатывали из-за письменного стола. – Пригласи Кэролайн на обед, а будешь в Нью-Йорке, не забудь зайти в то маленькое сырное заведение.
Остальные гости последовали за троном на колесиках.
– Что это за маленькое сырное заведение?
Когда Кэролайн помогала Гопкинсу встать, его рука на ощупь была как кость, обёрнутая фланелью.
Гопкинс засмеялся. – Вообще это не сырное заведение, и не маленькое, и не на Сорок второй стрит. Но президент, наподобие нашего Спасителя, говорит загадками и притчами. На самом деле это гастроном Гринграсса на западной стороне Манхеттена, где я покупаю ему копчёную семгу и всю прочую еду, которую Элеонора не позволяет ему есть, ибо эта еда ему нравится. Мы бы здесь голодали без Барни Гринграсса, известного всякому настоящему нью-йоркцу как «Осетровый король».

Тим со своей съемочной группой прилетели в Сент-Пол, штат Миннесота,
с опозданием на два часа. Туманным оправданием послужило «воздушное движение». Но небо от самого Нью-Йорка было пустынно, а в пыльный аэропорт словно никогда не прилетали самолёты – бурьян вырос до невиданной высоты, а со флагштока свисала неподвижная сморщенная тряпка, намекавшая на безветрие. Их ожидали небольшой фургон и Гарднер Каулз, который вместе
со своим братом Джоном издавал журнал «Лук», считавшийся чудом издательского бизнеса и уже серьезным соперником журналу «Лайф» Генри Люса.
Тим сидел на переднем сиденье рядом с Каулзом, который вёз их по скучной, ровной, зелёной местности; было влажно и жарко.
– Мы ожидаем, что будет полный зал, – сказал Каулз. – Мы также заказали вам номера в том же отеле, где он будет выступать.
– Это старт его кампании, правильно?
– Ну да, мы надеемся, что это начало чего-то. Это его первая речь в президентской кампании.
– Поздновато. – Республиканский съезд состоялся всего полтора месяца назад.
– Очень поздно. Но мы наконец залучили вас сюда, пока вы еще не закончили ваш фильм.  Наша теория такая: на съезде Дьюи и Тафт блокируют друг друга, и тогда он объявится как тёмная лошадка. Но даже тёмная лошадка должна показаться людям, прежде чем станет тёмной лошадкой. Так что мы его сегодня запускаем. Вы знаете, он ведь родом отсюда, со Среднего Запада. Индиана.
– И Уолл-стрит, – не удержался Тим. С тех пор, как ему дали карточку с нацарапанным на ней именем Уэнделл Л. Уилки, не проходило и дня, чтобы он не прочитал в крупном журнале или газете про селянина-«хужера» из Индианы, который несколько лет возглавлял «Коммонуэлс энд Сазерн»», холдинг коммунальных услуг с Уолл-стрита, который боролся с государственной «Администрацией долины Теннесси» – и проиграл. Попросту говоря, Уилки стал теперь кандидатом издателей вроде Генри Люса, которые стремились и вступить в войну, и покончить с рузвельтовским социализмом. Но, несмотря на все усилия Люса и братьев Каулз, даже читатели их журналов и газет всё еще не имели ясного представления, кто же такой или что такое Уилки.

Во время съемок Тима поражал разрыв между тем, что интересовало изобретателей новостей, и самой публикой, которая по большей части игнорировала все политические лекарства и панацеи, предлагаемые
в глянцевых журналах. Впрочем, всегда должно появиться что-то очень необычное – вроде полёта через Атлантику в одиночку – чтобы публика наконец запомнила новое имя. Даже главный в новостях, сам Рузвельт, то возникал,
то пропадал в капризном сознании публики.
На взгляд Тима, бизнесмен с Уолл-стрита родом с Индианы был последним человеком на земле, к кому бы люди обратились в случае войны, а теперь он был убежден, что Соединенным Штатам осторожно готовилась роль не только так называемого «Арсенала демократии», но также и поставщика ударных войск. Только что пал Париж. Англия была в осаде; и вот он тут, Сент-Поле, штат Миннесота, устраивается в отеле «Лаури», в самом сердце глубинной Америки, как кто-то сказал – в шутку? 
– Он будет выступать в банкетном зале, – сказал Каулз, – в восемь.
Сотрудники занималась настройкой аппаратуры; присутствие собственной радиогруппы от студии Си-би-эс не облегчало их работу. – Мы купили полчаса радиоэфира на сегодняшний вечер. – Каулз и Тим  сидели в заднем ряду неказистого банкетного зала.
– Пятьсот мест, – сказал Каулз, глядя на сиротливые ряды складных деревянных стульев. – Пока что незанятых…
Тим усмехнулся. – Ну, это входит и в мою работу. Заставлять людей платить
за то, что они сядут на стулья и два часа будут смотреть на движущиеся тени
на экране.
– Это непросто, наверно? 
– Да, нелегко. А почему вдруг Уилки?
– Энергия. Ум.
– Энергии под рукой полно, всегда, и даже ума. 
– Он сам выбился в люди. Всё читает. Он… ну, то и дело встречаешь кого-то… ну, как бывает типа электрический угорь. Знаете?
– Никогда не встречал таких. У вас от него электрошок?
Каулз вздохнул. – Да, не лучшая аналогия. Но вообще да, шок своего рода.
Он как-то пробуждает.
– А разве он, по сути, не демократ?
Каулз пожал плечами. – Был им еще год назад. Но это-то не проблема, в наши-то дни. Из-за войны все мечутся туда-сюда. Политика в наши дни стала какая-то очень странная.
К ним подошёл аккуратный седовласый мужчина в костюме в тонкую полоску, на вид неопределённого возраста. Тим замечал у некоторых актёров, что это результат раннего облысения, при котором меньше мимических морщин, а камера – то есть глаз – отвлекается на размеры гладкого черепа, создавая иллюзию молодости.
– Майк! – Новоприбывший обратился к Каулзу по его прозвищу; бросил на Тима любопытный взгляд; сел в ряду как раз перед ними.
– Так и тянет тебя обратно в Сент-Пол, верно?
– Живительные морские бризы – это тоник, надо признать!

Каулз представил Тиму своего кузена Тома Ламонта. Тим спросил себя, откуда ему знакомо это имя. Каулз рассказал Ламонту, о чём фильм Тима; тот задал пару умных вопросов. – Конечно, он не должен выглядеть слишком односторонним, – пробормотал он, когда осветитель Тима закоротил солнечный прожектор со вспышкой синего пламени, с проклятиями и с весёлыми поздравлениями техников «Си-би-эс радио».
Тим поспешил к своей команде. Наладили новое освещение. Как всегда, Тим заметил, что у него очень мало времени. На натурных съёмках всегда проблемы. Он также надеялся, что не зря тратит время на это загадочное политическое изобретение прессы восточного побережья. Загадочное, ибо в вопросе войны и мира уже имелся Рузвельт, президент, готовящийся к войне своими окольными путями. Зачем магнатам нужно делить голоса за президента с кем-то, кто заведомо был слабым эхом настоящей силы?
Затем Каулз пригласил Тима отведать горячих блюд в ближайшем кафе, в компании его брата Джона и мистера Ламонта. Тем временем в вестибюле гостиницы начала собираться публика на вечернее мероприятие; людям было интересно взглянуть на новейшее явление в политике – если верить статьям «Тайм», «Лайф», «Форчун», «Лук» и «Нью-Йорк геральд трибьюн».
– Легче заставить одного из нас остановить изоляционистов, – сказал Каулз, – чем мистеру Рузвельту перетащить республиканцев в партию Нового курса.
– Но так или иначе, если Уэнделла выдвинут, мы прикрыты, – сказал Джон Каулз. – По-настоящему в этом всё дело. В ноябре все изоляционисты останутся дома.
– Но что, если его не выдвинут? – Тим решил, что неразговорчивый мистер Ламонт – вождь, ведьмак на этом шабаше. Образ Кэролайн запал ему в память.
– Англии тогда придётся очень тяжело. – Ламонт отделил гамбургер от булки с помощью вилки и ножа, как опытный хирург, делающий первый надрез. – Дьюи изоляционист, если он вообще кто-то – это вопрос без ответа. Тафт фанатик. Ванденберг плывёт за большинством…
– А ведь это изоляционисты!
Тим обнаружил, что вежливое согласие не действует на этих весьма недоверчивых и на удивление изощрённых вельмож. Им было проще, когда им возражали. Защищая своё дело, они находили оригинальные доводы.
– Так говорят результаты опросов, – сказал Джон, пряча улыбку. 
– Наших опросов или ихних? – Смех Майка спрятать было трудно.
Ламонт предпочёл оригинальность. – Великим непредсказуемым предстоящего съезда – кроме нашего кандидата, если он наберёт высоту в ближайшие четыре-пять недель – будет мистер Гувер.
Братья Каулз явно не были готовы к такой новости. Они сказали в один голос: – Ну, это несерьезно.
– Я это, может, и несерьезно, но президент Гувер очень серьезно намерен вновь выдвинуться и затем побить того, кто побил его восемь лет назад. Гувер всё еще способен собрать массу республиканцев, которые перешли к Рузвельту и теперь готовы вернуться, только бы остаться в стороне от войны.
Тиму никогда не приходило в голову снять материал про Гувера, а сейчас было слишком поздно. Он лишь надеялся, что Ламонт ошибается. Возвращение Герберта Гувера в президенты было бы замогильным чудом, вроде оживления Лазаря, и упустить такое в своём фильме… Во рту у него пересохло. 
В дверях кафе появились двое полицейских. Все взгляды обратились на них. Владелец заведения выбежал встретить высокого светловолосого молодого человека, которого они сопровождали.
– Его превосходительство юный губернатор Миннесоты. – Майк Каулз встал, как и все за столом. Сейчас Гарольд М. Стассен направлялся в их сторону, а два его охранника расположились позади стола, поглядывая на дверь в столовую, где могло притаиться Бог знает сколько убийц.

– Гарольд! – Братья Каулзы приветствовали его дружески, мистер Ламонт приветливо, скорее как посол некоей небольшой страны на конференции великих держав, который старается, чтобы его не заметили. Тепло пожимая руку Тиму, Гарольд Стассен признался: – Знаете, ваш фильм «Родной город» стал, наверно, единственной решающей причиной того, что я пошёл в политику.
Тим застенчиво ощутил удовольствие от того, что внёс столь существенный вклад в историю. На самом деле, так как Стассену было сейчас тридцать три года, на него вполне мог повлиять фильм, который, по выражению Тима, перешёл от кассового провала в ранг классики без промежуточного успеха. Такие фильмы неотвязно преследуют воображение тех, кто просмотрит их в возрасте сильных впечатлений. Тим чувствовал то же, когда смотрел «Нетерпимость» Д. У. Гриффита, обещая себе, что не только сам когда-нибудь будет снимать фильмы, но и никогда не позволит себе влезать в такой роскошно-навязчивый сумбур.
Стассен сел между братьями Каулз и показал им текст своей вступительной речи. – Всего пять минут, – сказал он. – Я знаю, что время в радиоэфире дорого. – Тим отошёл в сторонку, понимая, как и всякий читавший «Тайм», «Лайф», «Форчун» и «Лук», что он находится в обществе того, кто станет президентом через два срока (или через три, как говорили более циничные политики). Стассен был истинным чудом в политике, с этим все соглашались, притом в возрасте Господа нашего, когда его распяли (отметил Тим c отблеском былой набожности).
Зал был полон; жара была сильная, и Тим подумал, что аудитория, в основном скандинавская, потела гораздо больше, чем более поджарые средиземноморские типы. 
Сцена была плохо освещена, но Тим решил, что отсутствие чёткости кадра может указывать на поспешность и непрофессиональность действа, под стать кандидату.
Тим стоял позади игрового портала сцены и поддерживал зрительный контакт со своим оператором в центральном проходе, на шатком деревянном помосте над аудиторией.
Объявили губернатора Стассена. Моложавый, но с осанкой государственного мужа; он сиял, как персонаж некоей туманной нордической легенды, когда по сигналу радиорежиссера Си-би-эс начал свое вступительное слово. Затем из затенённых кулис появился Уэнделл Уилки, сжимая в руке текст речи. У Тима было ощущение, что он уже видел его раньше; потом понял, что на сегодня появилось уже столько тысяч изображений Уилки, что он должен был стать совершенно своим для каждого, кто читает глянцевые журналы. Тёмные курчавые волосы подстрижены под паренька с фермы, при этом одну прядь старательно приучили ниспадать над правой бровью; светло-голубые глаза на круглом лице; располагающая улыбка, оттенённая линкольновской родинкой. Только избыточные брыла, свисающие с квадратной прусской челюсти, намекали, что их обладатель не чужд огненной воде; он также очень походил на дамского угодника, деликатно выражаясь если все – или хотя бы некоторые – слухи, дошедшие до Тима, были верны. Уилки был точно в возрасте Тима – сорок восемь лет. Он был на десять лет старше своего ближайшего соперника Томаса Дьюи. В этом сезоне Великая старая партия предлагала необычно много молодых людей, тогда как все лидеры демократов старели на глазах, и их знакомые лица становились бесцветными: слишком много фотовспышек освещало их.

– Ненавижу я эту херню. – Индианский акцент Уилки звучал по-деревенски, как и его прическа.
– Вести кампанию?
Уилки показал текст речи. – Нет. Зачитывать речь. Никогда не мог. Никогда! Я Майка предупреждал. Но… о, это Рассел Дэвенпорт, мистер Фаррел. – Уилки еще не стал профессиональным политиком, но уже имел все нужные инстинкты: он правильно запомнил фамилию Тима. Дэвенпорт был высокого роста, довольно дородный, как и подобало редактору журнала под названием «Форчун» – «богатство». – Речь, – произнёс он торжественным культурным голосом, подобающим государственному секретарю в кабинете президента Уилки, – очень хорошая.
Тим обошёл занавес. Он велел своей команде следить за сигналами от режиссера Си-би-эс, который сейчас поднял пять пальцев – каждый означал секунду – и Стассен перешёл к заключительной части, заполняя волны эфира своим видением золотой Америки, радостного будущего со свободой и демократией для всех без исключения сторонников республиканской партии.
Уилки, стоявший рядом с Тимом, глубоко вздохнул; на выдохе вновь прошептал: – Ну и херня! – и когда начались аплодисменты и Стассен отошёл от трибуны, медвежеватый Уэнделл Уилки, ступая твёрдым шагом, занял его место. Тим отметил, что он нисколько не волновался. Даже у Рузвельта руки иногда дрожали, но улыбающийся Уилки, который сейчас плыл на всех парусах в американскую историю, очевидно, был уверен, что публике просто нравится то, что она увидела. Но ей не понравилось то, что она услышала. Уилки читал плохо, как он и предупреждал. Его симпатичный хриплый голос, столь непохожий на рекламное сладкозвучие обычных политиков, скоро зазвучал не так, как надо: он пропускал слова, делил предложения надвое, спотыкался на каждой строчке. 
Тим не понимал, как кто-то мог подумать, что этот недотёпа сможет вступить в единоборство с хозяином Белого дома, чьи бездонные глубины благосклонной неискренности никогда не измерить ни одному простому смертному.
Очки оратора сползли ему на кончик носа, когда режиссер Си-би-эс провёл ладонью по горлу, что означало конец пытки. – Благодарю вас, – проворчал Уилки.
– Мы вне эфира, – сказал режиссер Си-би-эс, стоя спиной к залу. Звуковики собрали своё оборудование. Публика кое-как поаплодировала, вставая с мест, чтобы поскорее покинуть жаркую духоту зала, не говоря уже про злополучного оратора. За кулисами братья Каулз что-то возбужденно говорили Стассену, который покачивал толстой, розовой мальчишеской головой.

Но Уилки, вместо того, чтобы покинуть сцену, снял очки, снял и пиджак, повесил его на трибуну. Затем поднял свою речь и швырнул её в зал. Забракованные листки поплыли в воздухе, а он потянулся, как медведь, выходящий из спячки. – Ну вот таким образом, леди и джентльмены! Как вы слышали, всё это была ерунда. Теперь, когда мы не в эфире, можем поговорить по-настоящему. – Он отошёл от трибуны, а удивленные слушатели уселись.
Тим сделал знак своему оператору, чтобы продолжал снимать.
– Вот теперь я могу говорить с вами напрямую, без всех этих поганых красивых фраз, которые мне приходится произносить по радио.
– Спасибо, Уэнделл, – кисло молвил Дэвенпорт.
– Это он про ваши фразы – улыбнулся Тим.
– Да. Так что же он сейчас будет делать? Текста у него нет, а провода вырубились.
Ждать им пришлось недолго. Уилки принялся рыскать по сцене слева направо и обратно, держа цепкий визуальный контакт с аудиторией, сектор за сектором.
– Теперь вы знаете, и я знаю, что нам надо избавиться от этой шайки в Вашингтоне – и нам надо сделать это поскорее. То есть в этом ноябре! – Загремели аплодисменты.
Расхаживая по сцене, Уилки атаковал Новый курс; президентского Макиавелли Гарри Гопкинса; наглость бюрократов. Он нападал по очереди на всех и на всё, что больше всего ненавидели его слушатели. Но о самом главном – война или мир – он говорил одновременно и прямо, и с хитрецой.
– Каждый раз, когда мистер Рузвельт проклинает Гитлера и говорит, что нам следует поддерживать демократии любым способом, кроме войны, мы должны сказать: «Мистер Рузвельт, мы проклинаем Гитлера вдвое сильнее, и мы все за помощь Союзникам, но как насчёт потраченных вами шестидесяти миллиардов долларов и десяти миллионов человек, которые всё еще не имеют работы?
Зал взорвался. Крики. Мятежные вопли. Аплодисменты. Даже Тим почувствовал силу его… характера? Или искусства? 

Уилки вытащил из-за кулис юного губернатора (тот отнюдь не сопротивлялся). Поблагодарил его за его приветственную речь. Поздравил с его предстоящим величием, столь очевидным для каждого. Тут он хватил через край. Пот заливал ему глаза, обманчивая прядь волос прилипла к правой брови. Он провозгласил голосом, не нуждавшимся в усилителе: – Никто лучше вас не справится с делом, которое вам только что доверено – выступить с программной речью на нашем съезде в Филадельфии в следующем месяце. Вы говорите от имени молодых нашей страны, а значит, вы говорите про завтрашний – и про сегодняшний день. Но предупреждаю вас: если вы попытаетесь заявить от имени партии, что нам нет дела до событий в Европе, то нам лучше бросить всю нашу затею!
Мощная звуковая волна аплодисментов заставила обоих отпрянуть назад. Тогда Уилки помахал толпе и ушёл за кулисы, воздев руки, как победивший боксёр после нокаута. Скрывшись за кулисами, он прохрипел Дэвенпорту: – Бутылку виски!
В номере Уилки состоялся удовлетворённый разбор итогов. Герой понижал алкоголем уровень своего адреналина, а братья Каулз, Ламонт и Дэвенпорт обсуждали график предстоящей кампании. Тим понял, что кампания охватит всю страну, причем, по словам Майка Каулза, «письменных речей не будет».
– Класс! – Голос Уилки послышался вновь. Он пил неразбавленный бурбон.
Дэвенпорт напомнил мозговому тресту, что прессе надо предоставить текст выступлений, иначе успехи кандидата пройдут незамеченными для публики.
Уилки согласился. – Вот вы и напишите, и раздайте всем , кроме меня. Мне надо знать одно – общий смысл текстов, которые вы будете рассылать.
Дэвенпорт был явно недоволен, но оказался в меньшинстве.
Ламонт повернулся к Тиму. – А вы?..
– Я смонтирую его с перебивками из речей ФДР. 
Ламонт улыбнулся очень тонкой улыбкой. – Почем бы и нет? Новый чемпион – и старый. А студия… это МГМ?
Тим кивнул.
– А студия не будет возражать, если я предложу Гарри Люсу использовать что-то из фильма про сегодняшний вечер в его кинохрониках? Ну знаете, эти его сюжеты типа «Ход времени»?
Тим сказал Ламонту, к кому обращаться за отснятым материалом. Ламонт записал.
Уилки помахал Тому. – Можем провести интервью сейчас, – сказал он.
– Нет, – отрезал Дэвенпорт. – Слишком поздно.
– Боюсь, что моя группа уже ушла, – сказал Тим. – Смена кончилась… согласно колдоговору... – Он теперь вспомнил, где раньше видел Уилки. В Лорел-Хаусе на реке Потомак, он был выпивши, а женщина – его жена? – за ним ухаживала.

– Вы говорили, что меня могут выдвинуть, если я стану известным и буду биться, – Уилки обращался к братьям. – Ну вот, раунд первый. 
– Ты его выиграл, – сказал Джон Каулз.
– Но страна у нас большая, – добавил Майк. –Раундов предстоит еще до и больше.
– Рузвельт слишком нервничает, – Уилки был всё еще поглощён своим только что закончившимся выступлением. – Эта сегодняшняя миннесотская публика – изоляционисты дальше некуда, но они теперь боятся Гитлера. Они готовы под ружьё хоть сейчас. Я их услышал, я их почувствовал.
– Но они не готовы ехать воевать во Францию, как в прошлый раз. – Дэвенпорт не преминул окатить холодной водой разгоряченного новоиспеченного демагога.
– Что будет, то будет. Сейчас надо помочь Англии отбиться от Гитлера, а ФДР всё мямлит. Жаль, его сегодня здесь не было. Он оторвался от жизни. – Тим подивился, как быстро юрист по коммунальным услугам с Уолл-стрит стал воплощением целой нации. Наверно, что-то в нём затронуло что-то в аудитории. В конце концов, он был ближе к среднему человеку со Среднего Запада, чем ФДР, потому что он там родился, тогда как президент всегда оставался помещиком из Хадсон-Вэлли, который говорит с электоратом ласково, и даже мудро, но всегда сверху вниз; им нужны его указания, а ему, очевидно, нужно их мнение, потому-то он больше полагается на опросы, чем на их официальных представителей в конгрессе.
– Там знают! Там знают, что Франция и Англия – наша первая линия обороны. Если Гитлер их разобьёт, мы будем следующие. Нам надо поддерживать Союзников, любым возможным способом. – Он отпил из бутылки; он не пьянел, скорее трезвел. – Кроме прямого объявления войны Германии, конечно. – Дэвенпорт облегченно вздохнул. 
Ламонт дал Тиму свою карточку. – Давайте встретимся в Нью-Йорке. – Остальные почтительно поднялись.
– А… а чем вы занимаетесь, сэр? – Тим увидел, что на карточке значилось просто «Томас У. Ламонт» и домашний адрес на Манхэттене. 
– Да просто банкир с Уолл-стрита. – Он пожелал всем спокойной ночи и ушёл.
Тим спросил у Уилки, в каких праймериз он собирается участвовать. 
Уилки рассмеялся. – Да ни в каких! Ребята, разве я не прав?
Дэвенпорт расщедрился на первую за вечер улыбку. – Ты прав. Но это только потому, что за нас работает президент Гувер.

Это явно была шутка, смысл которой был Тиму неясен, пока Дэвенпорт не объяснил: – Гувер поощряет каждый штат на выдвижение своего местного кандидата. Он думает, что такой кандидат, после одной-двух баллотировок, переметнется к нему. 
– Только вот теперь они пойдут ко мне. – Уилки прикрыл глаза; удовлетворённо улыбнулся. – Слышали, как аплодировали, когда я сказал…
Актёр, решил Тим, и актёр, который уже слишком вошёл в свою роль. – Но что насчёт Дьюи? Он победил Ванденберга в Висконсине и Небраске.
Ответил Майк Каулз. – Эти делегации на самом деле не обязаны придерживаться результатов, если не хотят. Тафт тоже не идёт на праймериз.
Он работает с местными партийными боссами в штатах, в городах. – Майк задумчиво уставился на Уилки, который как будто уснул, всё еще улыбаясь. – Вот чем мы займемся после того, как наш человек увидит страну, а страна увидит его.
– Так почему же просто не проголосовать за Рузвельта? – Тим задал вопрос, который, чем дольше они говорили, тем больше казался единственно важным.
Уилки открыл глаза. Его сознание было резко сфокусировано. – В 1932 году я был демократом. Я голосовал за ФДР. Но ни на одном бюллетене, помеченном мною, не значился Новый курс. Так вот, мистер Фаррел, я бизнесмен. И горжусь этим. Но Новый курс не имеет никакого отношения к демократии. Я хочу вогнать осиновый кол ему в сердце. Но хочу сказать вам одну вещь: я опасаюсь за безопасность нашей страны, если выдвинут и изберут Дьюи, или Тафта, или Ванденберга. Я бы тогда лучше пошёл и проголосовал за ФДР. Я не хочу нацистской Европы. Не хочу, чтобы Гитлер напал на нас, когда соберётся
с силами. Он уважает только силу. Ну, и я хочу, чтобы мы были сильными.
В военном отношении. Здесь от бизнесмена гораздо больше пользы, чем от выпускника Гарварда, который выращивает новогодние ёлки у себя в поместье на реке Гудзон. Пойду спать. – Он встал, пожал Тиму руку с сокрушительной силой, затем, на ходу снимая одежду, пошёл в спальню и закрыл дверь.

Это явно была шутка, смысл которой был Тиму неясен, пока Дэвенпорт не объяснил: – Гувер поощряет каждый штат на выдвижение своего местного кандидата. Он думает, что такой кандидат, после одной-двух баллотировок, переметнется к нему. 
– Только вот теперь они пойдут ко мне. – Уилки прикрыл глаза; удовлетворённо улыбнулся. – Слышали, как аплодировали, когда я сказал…
Актёр, решил Тим, и актёр, который уже слишком вошёл в свою роль. – Но что насчёт Дьюи? Он победил Ванденберга в Висконсине и Небраске.
Ответил Майк Каулз. – Эти делегации на самом деле не обязаны придерживаться результатов, если не хотят. Тафт тоже не идёт на праймериз.
Он работает с местными партийными боссами в штатах, в городах. – Майк задумчиво уставился на Уилки, который как будто уснул, всё еще улыбаясь. – Вот чем мы займемся после того, как наш человек увидит страну, а страна увидит его.
– Так почему же просто не проголосовать за Рузвельта? – Тим задал вопрос, который, чем дольше они говорили, тем больше казался единственно важным.
Уилки открыл глаза. Его сознание было резко сфокусировано. – В 1932 году я был демократом. Я голосовал за ФДР. Но ни на одном бюллетене, помеченном мною, не значился Новый курс. Так вот, мистер Фаррел, я бизнесмен. И горжусь этим. Но Новый курс не имеет никакого отношения к демократии. Я хочу вогнать осиновый кол ему в сердце. Но хочу сказать вам одну вещь: я опасаюсь за безопасность нашей страны, если выдвинут и изберут Дьюи, или Тафта, или Ванденберга. Я бы тогда лучше пошёл и проголосовал за ФДР. Я не хочу нацистской Европы. Не хочу, чтобы Гитлер напал на нас, когда соберётся
с силами. Он уважает только силу. Ну, и я хочу, чтобы мы были сильными.
В военном отношении. Здесь от бизнесмена гораздо больше пользы, чем от выпускника Гарварда, который выращивает новогодние ёлки у себя в поместье на реке Гудзон. Пойду спать. – Он встал, пожал Тиму руку с сокрушительной силой, затем, на ходу снимая одежду, пошёл в спальню и закрыл дверь.
– Его могут выдвинуть? – спросил Тим у трёх советников.
– Да, – ответил Дэвенпорт. – Мы действуем, как Тафт. Мы приобретаем местную знать. Мы с самого января занимаемся этим.
Майк Каулз поднялся. – На сегодня за него большая часть прессы. За него теперь Гарри Люс, который ведёт себя бесстыдно, вы уж извините меня, Рассел, когда доходит до тенденциозных репортажей за или против политиков.
– Я думаю, твой журнал «Лук» научился всему этому от нас. – Дэвенпорт уже был похож на несколько сонного государственного секретаря.
Их было четверо в вестибюле, сейчас пустом и сиротливом. 
Тим повернулся к Майку Каулзу. – А кто этот парень, Ламонт? Он говорит, банкир. В каком банке?
Все трое засмеялись. Дэвенпорт сказал: – Ну что ж, он сказал вам истинную правду. Он банкир. В сущности, он главный банкир.
– Какой у него банк? – спросил Тим. 
Майк Каулз ответил за своих собратьев-заговорщиков: – Он глава Дома Морганов.
Так вот, значит, какие у нас будут выборы, аккуратно отметил для себя Тим.