Тимоти К. Фаррел внезапно представил себе начальный кадр фильма, который он собирался снять по роскошному роману «Ребекка» Дафны Дюморье. Он только что въехал на дорожку к Лорел-Хаусу, над неторопливо текущей рекой Потомак, и вот перед ним в серебристом ледяном лунном свете возникло начало его фильма – если бы только Дэйвид О. Селзник не предложил больше за права на фильм, а затем не нанял Альфреда Хичкока, почему-то именно его, в качестве режиссера. Попросту говоря, готовилась настоящая катастрофа. 
Служители парковали машины у фасада и с боков псевдо-георгианского здания, принадлежавшего Блезу Делакруа Сэнфорду. Он мог бы стать его шурином, если бы Кэролайн Сэнфорд, сводная сестра Тимоти и Блеза, улучила бы время выйти замуж в те хлопотливые годы, когда они вместе создавали киностудию, которая чуть не изменила в какой-то момент всю историю кино, пока… Как же все-таки зовут сестру Оливии де Хэвиленд? Которая сейчас в главной роли в «Ребекке»?
Тимоти припарковался у парадного подъезда. Он чуть ли не слышал голос этой, как её, с экрана: «Мне снилось, что я вернулась в Мэндерли», или какая там у нее реплика. Полная чушь, конечно. Тимоти предпочитал свои собственные, «правдивые» фильмы цикла «Родной город», но считалось, что публике привычнее красивые дома и красивые люди, и чтобы в основе лежала какая-нибудь мрачная тайна, а лучше большой пожар, при котором раскрывается какой-нибудь страшный секрет. И при всем том ему отчаянно хотелось снять «Ребекку» – вещь во всех отношениях не-фарреловскую.
Дворецкого он помнил с незапамятных времен. 

Тимоти успел позабыть этот быстрый, как у ящерицы, вашингтонский взгляд, когда кто-то новый входит в тот или иной важный салон. Разговоры не прерываются, всё внимание по-прежнему обращено на свой кружок, но при этом новичка быстро отмечают, оценивают и затем не обращают внимания, пока не понадобится. Голливудское глазенье было гораздо честнее, больше напоминало лань, застывшую в прицеле хищника. К счастью, лицо Тимоти не было хорошо знакомо никому, кроме жены Блеза Фредерики Сэнфорд, которая сейчас быстро сновала по своей гостиной, полной гостей; многие были в военной форме, кто-то выглядел по-американски бесцветно, кто-то по-иностранному экзотично – например, дипломатические атташе. Война или мир? Вот что было единственной темой в этом знаменитом «беседующем городе», или по-новому, как произнесла Фредерика, обнимая несостоявшегося зятя: «Галерея шёпотов взбудоражена новостью – что ты заявился сюда, чтобы снять фильм».
Сейчас Фредерика была несколько полинявшей версией самой себя, когда-то яркой блондинки. Тимоти вспомнил, что Кэролайн всегда предпочитала свою золовку своему сводному брату Блезу. Но при этом Фредерика была прирожденный миротворец, тогда как Блез любил воевать, предпочтительно на всех фронтах. В дальнем углу зала он перегруппировывал свои силы под портретом отца кисти Сарджента. Блез потолстел; лицо в пятнах – может, попивает? Он был похож на одного из бостонских ирландских дядьев Тимоти. Окружающим его войскам Блез изрекал истины, как подобает издателю «Вашингтон трибьюн». Это все еще была вашингтонская газета, несмотря на усилия Сисси Паттерсон; её «Таймс-геральд», издаваемая в непростом тандеме с Уильямом Рэндольфом Хёрстом, всего лишь просто приносила прибыль (наконец-то). 

Сисси стояла рядом с Блезом. У нее было почти такое же багровое лицо, и даже через весь зал Тимоти был слышен её рычащий смех. Сисси вяло поддерживала администрацию Рузвельта, а Блез чаще всего выступал критиком «Нового курса». Но 1 сентября Германия напала на Польшу. Через два дня Англия и Франция объявили агрессору войну, и «Новый курс» отошел в историю. Теперь стоял только один вопрос: Должны ли Соединенные Штаты отказаться от нейтралитета и начать финансировать Англию в войне против Германии? Сисси начинал возвращаться к изоляционистским корням своей семьи; «Чикаго трибьюн» её кузена Берти МакКормика уже объявил войну и президенту, и Британской империи, а её брат Роберт Паттерсон, создатель «Нью-Йорк дейли ньюс», согласно ирландским традициям семьи, не был другом Англии. Сам Тимоти был не так провинциален, как эти великие ирландские издатели – возможно, потому, что в отличие от клана МакКормиков-Паттерсонов, он вырос в достаточно бедной среде и поэтому не испытывал страстного интереса к чему бы то ни было, кроме самого себя.
Он услышал, как говорит Фредерике: 

Рослый, темноволосый, румяный англичанин рассыпался в комплиментах хозяйке, в то же время оценивая Тимоти быстрым, вашингтонским, ящеричным взглядом, в котором читались одновременно два вопроса: «Кто ты? Ты можешь быть мне полезен?»
Фредерика представила Тимоти Джону Фостеру. 

Блез пылко затряс руку Тимоти обеими руками. – Мой любимый не-шурин! 
Все прочие тактично удалились, оставив их обоих у камина. Его тепло напомнило Тимоти о том, как холодно может быть на Потомакских высотах Четвертого Ноября, в этот уже исторический день, когда конгресс по настоянию президента минимальным большинством пересмотрел Акт о нейтралитете. Теперь воюющие стороны европейской войны – столь торжественно объявленной и в то же время столь явно симулируемой – смогут получать оружие, за наличный счет и без доставки, из того, что главные помощники президента Франклина Делано Рузвельта называли теперь «Арсеналом демократии».

Некогда втайне обратившийся из католической веры в марксистскую, а затем в никакую, Тимоти мысленно дирижировал знакомым ему гимном Блеза, который ныне распевал каждый второй американский вельможа: истинный враг Соединенных Штатов, да и самого Бога (оба понятия идентичны и неразделимы) – это не Гитлер и нацизм, а Сталин с его соблазнительным вероучением, рассчитанным на порабощение бессмысленных народных масс планеты, безбожным коммунизмом, который у всех отнимет деньги.
Пока Блез распевал свою ектенью, Тимоти заметил знакомого – он любовался из французского окна на серебристую реку далеко внизу; Тимоти его знал, но его не должно было бы здесь быть, во всяком случае, он не ассоциировался ни с Вашингтоном, ни с Лорел-Хаусом, ни с политикой… а вот с чем? Человек повернулся к нему, воздел руку в почти военном приветствии, и Блез закруглился с быстрым «аминь». 

– Это Болдерстон, – сказал он. – Он тоже из мира кино.
Тимоти было интересно знать, что его сценарист Джон Болдерстон делает в Лорел-Хаусе. Более привычным для него местом был ресторан Майка Романоффа на Беверли-хиллз. Он недавно написал сценарии к таким популярным фильмам, как «Жизнь бенгальского улана» и «Узник замка Зенды». Он также рвался поработать с Тимоти над фильмом про короля Артура, но Джек Уорнер поведал им с грустью, что Эррол Флинн слишком увлекся алкоголем, «чтобы я кому-то его одолжил. Я хочу сказать, это было бы как в каком-нибудь твоем вестерне, Тим, где всем коровам насыпают много соли, и они так хотят пить, что выпивают много воды и становятся оттого тяжелее, и тогда можно выручить побольше денег за опоенное стадо. Ну вот а Флинн опоил свое стадо вискарем. Я никогда не одолжил бы его другу». 
Юмор Уорнера всегда был тяжеловат. Сравнительно неопоенный Флинн потом снялся в дюжине успешных фильмов, один за другим, а «Король Артур» так и не состоялся.

– Ты, наверно, повидаешься с Кэролайн.

– Если буду во Франции в эту поездку. – Но Блез уже был вовсю увлечен беседой с сенатором Бора, Львом Айдахо. 

Вообще-то Тимоти действительно хотел, если бюджет позволит, взять интервью у Кэролайн у нее дома в Сен-Клу-ле-Дюк, замке семнадцатого столетия, где они с Блезом выросли. Судьба так распорядилась, что каждый из них родился от матери, умершей сразу после родов, сначала Блез, а через два года Кэролайн. Ее мать, славившаяся красотой, была дочерью незаконного сына Аарона Бэрра. Тимоти всегда хотел снять фильм про Бэрра, который занял позицию под столь красноречивым прямым углом к американской истории, но, к сожалению, никакая студия не заинтересовалась бы историей человека, по ошибке объявленного предателем.
Приветливый Болдерстон больше походил на англичанина, чем на американца. Тимоти предположил, что это результат нескольких лет, проведенных в Лондоне на должности зарубежного корреспондента. 

Тимоти никогда не коробили поступки кинопродюсеров или даже политиков, но сенатор, берущий деньги от диктатора вроде Гитлера – это, наверно, было уж слишком. – Я знаю Льва Айдахо уже больше двадцати лет, – мягко заговорил Тимоти. – Он настоящий изоляционист. Зачем ему брать деньги за то, что он и так делает и говорит?
– Я понимаю, - сказал Болдерстон, что ты уже много лет, и внутри и снаружи…
– Главным образом снаружи.
– …этих елизаветинских придворных интриг.
– Елизаветинских? – Это прилагательное показалось Тимоти неподходящим для такой прозаической политической системы, как американская. – Будут отравления? Шпага сквозь занавеску? Убийство министра в ванной?
Болдерстон усмехнулся. – Боюсь, ничего такого красочного. Но и при этом я насчитал здесь, сегодня вечером, трёх агентов Оси.
- А британцев сколько? 
- Только Джон Фостер, и он тебе расскажет про все свои усилия затянуть нас в войну, и абсолютно без успеха. Ну, в крайнем случае, мило передразнит сенатора Бора. Джон образцовый шпион.  

К Тимоти подошел молодой помощник режиссера. – Мы все в библиотеке, мистер Фаррел, в полной готовности.
Тимоти передал помрежу свой список согласившихся говорить на камеру – и за, и против американского участия в европейской войне. Офис Блеза в «Трибьюн» охотно выполнил подготовительную работу. Пока что никто не отклонил приглашения Тимоти, особенно когда им сказали, что по формату будет похоже на «Ход времени» Генри Люса, несомненно самую популярную из новостных программ – она появилась недавно, её крутили каждый месяц в каждом кинозале страны. Но если «Ход времени» посвящал сюжету пятнадцать-двадцать минут, то Тимоти и его спонсоры – эклектическая смесь про-военных и антивоенных инвесторов, а также студия МГМ Л. Б. Майера – хотели сделать 90-минутный документальный репортаж, который можно будет потом нарезать на сегменты меньшего размера. Закадровый текст будет читать скандально известный молодой актер радио Орсон Уэллс, который в прошлом году напугал всю страну своим «репортажем» про марсианское нашествие на Нью-Джерси. «Я выискал место, которое посчитал абсолютно неправдоподобным объектом для завоевания. Видите, как я ошибся! Все поверили, что марсиане жаждут захватить Пассеик, штат Нью-Джерси». Затем Уэллс согласился на роль диктора в фильме Тимоти. – Надо назвать наш фильм «Война или мир?».
– Почему не «Мир или война?» – предложил Тимоти. 
Уэллс ухмыльнулся. – Да, не так прямолинейно, согласен. Я вообще-то против Гитлера.
– Я скажу ему, когда буду брать интервью.
Глаза Уэллса вдруг округлились, выпучились, как у громадного пекинеса, приступающего к обеду. – У вас будет интервью с Гитлером?
– Почему бы и нет? – соврал Тимоти. Он работал в кино уже почти тридцать лет, дольше, чем жил на свете юный Уэллс. Но теперь, после немалого числа триумфов на сцене и на радио, Уэллс будет делать свой первый фильм в Голливуде, а сначала прочитает закадровый текст в фильме Тимоти. Пока же единственной озвучкой будут вопросы и реплики в сторону, которые Тимоти будет бормотать в библиотеке с ее панелями темного дерева и портретом Аарона Бэрра над камином. Дубляж Уэллса будет наложен потом.

Съемочная группа из пяти человек, как всегда, если оставить их без присмотра, дала слишком много света в помещении. Тимоти убавил свет, добиваясь эффекта типа «Гибели богов», который он впервые придумал для Кэролайн в её злополучной «Марии, королеве шотландской». После первого успеха в дышавшей на ладан «Вашингтон Трибьюн» она последовала за своим наставником Уильямом Рэндольфом Хёрстом в Южную Калифорнию, где каждый из них занялся немыми фильмами, она как неожиданно популярная актриса, он как продюсер сериала «Опасные похождения Полины». Со временем у нее завязались партнерские отношения с амбициозным Тимоти К. Фаррелом. Их сериалом «Родной город» восхищались до сих пор. Затем она уехала домой во Францию, а вольный художник Фаррел занялся документалистикой.
Сейчас Тимоти поменял освещение так, чтобы вашингтонские государственные мужи напоминали богов на Олимпе; так они сами себя и видели, и даже весьма похоже выглядели, пока не начинали говорить -–и тогда, увы, становилось ясно, что царь богов Юпитер – всего лишь очередной ресторанный завсегдатай, охочий потрепаться на очередную камеру. 
Тимоти передвинул красное кожаное кресло с подголовником на место, возле камина, с удовольствием отметив, что всякий, усевшийся в это кресло, будет иметь вполне сатанинский вид, если приподнять основной свет.

Блез постучался в дверь, затем вошел в свой преобразившийся кабинет. – Похоже как в том кино, которое ты снимал, когда мы с Фредерикой перестали скрывать отношения и поселились в «Амбассадоре».
Тут Тимоти осознал, что первое интервью будет с хозяином дома. – Отлично, Блез. Сядь там, возле камина.… 
– Но… – Но Блез уже устроился на своем троне: царь богов. – Итак, Тим, – начал он.
Но Тимоти уже передвигал Блеза в кресле. Осмелится ли он освещать каждого вельможу одинаково? Может, это будет неправильно? Ведь сенатор Бора был настроен прогермански, а газетный колумнист Уолтер Липпман – проанглийски. Джон Фостер – восторженный британец. А сенатор Ванденберг…
Сенатор стоял в дверях; его тянуло к камере, как мотылька на огонь. – Блез! – Он выглядел внушительно. – Это тут…?
– Нет! Нет! – Блез повернулся к Тиму. – Путь сенатор Ванденберг говорит первый.
Но мичиганский джентльмен был тверд. – Я хотел бы посмотреть. Я уже несколько месяцев не смотрел «Ход времени». Хотя это не совсем одно и тоже, мистер…?
Тимоти пожал профессионально протянутую руку. – Фаррел. Нет, сэр. Это специальный документальный фильм «Мир или война». Просто несколько различных точек зрения насчет того, надо нам помогать Британии или нет.
Тимоти видел высокую, симпатичную блондинку за спиной сенатора. – Тогда, если вам не будет жарко от освещения, вы с миссис Ванденберг могли бы присесть…
– Миссис Симс. – Сенатор заговорил ровно, вкрадчиво. – Хорошая приятельница миссис Ванденберг. Её муж – советник канадского посольства… 
Пока парочка располагалась поуютнее на диване, Блез успел подмигнуть Тимоти. Итак, это была Митци, пресловутая любовница сенатора от Мичигана; она была должным образом указана в заметках, подготовленных для Тима специальным исследователем. Чем больше можно узнать о персонажах фильма, тем лучше, особенно фильма про реальную жизнь, касающегося – каким бы нереальным это вдруг не показалось – миллионов человеческих жизней.
Но Тимоти снова напомнил себе: он должен оставаться нейтральным.
Если брать Гитлера и британцев, даже ирландец из южного Бостона склонен выбрать меньшее зло. Но при этом – и он должен беспрестанно задавать этот вопрос – зачем вообще Соединенным Штатам вмешиваться в очередную европейскую войну, через двадцать два года после невеселого завершения их первой Великой войны, на которой погибло более пятидесяти тысяч американских солдат, причем страна не получила никакого вознаграждения, кроме сухого закона на тринадцать лет, что привело к росту преступлений –
и наказаний – и породило новую, беззаконную Америку?
Нет, велел он себе. Ничего не навязывай. Будь оком Божиим. Не суди.
И старайся ничего не упустить.

Затем, поправив освещение, он дал Блезу знак говорить на камеру. Блез говорил почти с той же профессиональной легкостью, как и его сестра Кэролайн, она же Эмма Трекслер, экзотическая эльзасская звезда немого фильма «Гунны из ада». Тимоти задавал Блезу мало вопросов не общего характера. Сможет ли Гитлер гипотетически одолеть Францию, не говоря уже об Англии? Следует ли нам помогать Франции и Англии с вооружениями, или оставаться нейтральными? 
Когда Тимоти готовился к съемкам, он прочитал передовые статьи «Трибьюн» за целый год. Новый термин «Арсенал демократии» приемлем, сказал Блез, «но Англия должна за всё платить наличными, без доставки». То есть никаких сюрпризов. 

Тимоти глянул в объектив камеры: изображение было именно такое, как было задумано. Блез сидел с видом если уж не Юпитера, то во всяком случае олимпийского бога; возможно, Бахуса. Пока всё шло нормально. Люди редко слушали профессиональных политиков, если только оратор вроде Рузвельта на научился говорить очень медленно, подчеркивая слова и фразы на разный манер, чтобы его было слышно так же хорошо, как и видно. Вне кадра, в тени, совиные глаза Ванденберга за очками внимательно наблюдали происходящее. Он сидел прямо, рыхлая парабола живота покоилась на тонких неуклюжих руках и ногах, занимающих строго заданное положение – как и жёсткий крахмальный воротничок, поддерживавший его массивные жабьи брыла. 
Блез говорил так гладко, что Тимоти пропускал все его слова мимо ушей. Но потом, когда меняли пленку, он вдруг выпрямился в кресле. Из немногих документальных фильмов «про жизнь», которые он делал, Тимоти усвоил, что это всегда признак того, что говорящий начал думать, а не просто сотрясать воздух.

Тимоти взял хлопушку и хлопнул ею перед носом Блеза, в дюйме от него. – Блез Сэнфорд, 4 ноября 1939 года. Дубль два.
Блез смотрел прямо в камеру. – Все мои симпатии на стороне Союзников, какими они были в 1914 году. У меня особое отвращение вызывает режим г-на Гитлера, и хотя в долгосрочном плане Сталин представляет бòльшую угрозу, я принимаю как данность, что, поскольку мы слишком далеко, чтобы Гитлер даже в мечтах осмелился атаковать наши берега, в обозримом будущем опасности для нас нет. Так что – спасибо географии! – «Вашингтон трибьюн» остается нейтральной, с понятным уклоном в сторону наших союзников в последней войне, в Первой – и будем надеяться, последней – Мировой войне.
Скрытый тенью Ванденберг шевельнулся. До Тимоти доносился аромат гардении – аромат духов Митци.

Теперь в кресле у камина расположился Ванденберг. Он усиленно щеголял суетливой эрудицией. Блез выскользнул из комнаты, пробормотав что-то про сенатора Тафта, а Ванденберг тем временем наставлял оператора. – Нельзя ли направить объектив повыше? У меня с подбородком небольшая проблема. – Он потряс розовыми пухлыми брылами.
Тимоти глянул в видоискатель. – Не беспокойтесь, сенатор, мы дадим вам побольше тени на левую сторону. А вы, я вижу, старый профессионал! – Тимоти льстил сановнику, как польстил бы новенькой инженю на студии. Единственное существенное различие между профессионалом и любителем состояло в том, что профессионал был неподдельно скромен и напряжен, тогда как любитель – дешевый актёр, иначе не назвать – вроде Ванденберга чувствовал себя до смешного уверенно.
Ванденберг говорил монотонно. Он также любил воинственно выставлять вперед подбородок, часто вразрез с тем, что говорил. Вскоре выяснилось, что в душе он сочувствует делу Союзников, но рассудком верит только в Крепость Америку, нацию столь мощную, что Гитлер никогда не осмелится напасть на её белоснежные города, на её поля янтарного зерна.
– Мы должны стать сильными в военном отношении. Мы должны быть не изоляционистами… – Торжественным голосом, сверкая очками в отблесках каминного пламени, он выдал фразу, которая, полагал он, войдет в историю на все времена. – Мы должны быть за двойную и тройную изоляцию! – Театральная пауза; затем он кивнул, когда Тимоти произнес: – Стоп! – Ванденберг резко повернулся к Митци. – По-моему, неплохо получилось.
– Блестяще, Артур! – Ирония в слове «блестяще» дошла до Тимоти, но не до Артура. В чем же заключались их истинные отношения? Она тоже шпионка, что ли? За двое суток в Вашингтоне, округ Колумбия, Тимоти услышал про дюжину секретных агентов, работающих в основном на Англию, хотя некоторые, по-видимому, служили Германии. Поскольку выведывать было особо нечего, их задачей, вероятно, было оказывать влияние на лидеров страны для поддержки той стороны, на которую работал агент.
– …Британцы тратят здесь кучу денег, – сказал изоляционист сенатор Роберт А. Тафт, которого все считали республиканским кандидатом в президенты на выборах в следующем году. Лысый, с осторожными манерами, профессорского типа, неожиданно упрямый, он был во всем полной противоположностью своему грузному жизнерадостному отцу Уильяму Говарду Тафту, двадцать седьмому президенту. 

– Я намерен запросить сенатское расследование деятельности различных британских и французских агентов здесь, в Вашингтоне, и разумеется, также
в Нью-Йорке и Голливуде. У меня есть основания предполагать, что политика редколлегии «Нью-Йорк геральд трибьюн» полностью продиктована британскими спецслужбами, с единственной целью – втянуть нас в войну
на стороне Британии.
У Тимоти набралась примерно дюжина «голов» – так он называл тех, кто говорил на камеру. Джон Фостер говорил энергично, остроумно.
– Конечно, я пропагандист и ратую за Англию. Это потому, что я, видите ли, англичанин. И потом, нам, конечно, нужна ваша помощь. Вот почему мы так стремимся её получить. Как вы знаете, нам всем в посольстве выдают плащи
и кинжалы.
К тому же, предупреждаю вас – мы никогда не спим. Потому что нам действительно нужны ваши корабли и самолеты, но не нужны ваши войска. Боже упаси! Дайте нам ваши пушки – и ваши ушки – и мы всё сделаем сами. Считайте нас своими бенгальскими уланами, которые сражаются со злом где-то там, в пустыне – или в Берлинском зоопарке. 
Тимоти поразило, что все, кроме Тафта, как будто придерживают некую важную информацию. Интервенционисты беспокоились, зная, что восемьдесят процентов населения неизменно поддерживают изоляционизм. Те, кто был против участия в европейской войне, избегали проявления малейшей симпатии к Гитлеру. К ним относился и Бора, которого Тимоти видел шестнадцать лет назад в этой самой библиотеке; он был тогда в расцвете своего львиного образа, и незадолго до того прославился гордой и хвастливой фразой «Предпочитаю быть скорее правым, чем президентом», а также любовной связью с переменчивой Элис Рузвельт Лонгворт. Она родила от него дочь; муж, спикер Палаты представителей Ник Лонгворт, отнесся к этому спокойно и воспитал ребенка как своего. Сейчас Лонгворта уже не было на свете, Льва сильно поела моль, а вот Элис, несомненно, была лучшей из его «говорящих голов».
Интервью с ней было в самом конце. – Конечно, кузен Франклин затащит нас
в ту заокеанскую войну, чтобы он в следующем году смог пойти на третий срок. Два срока – этого было вполне достаточно для моего отца, не говоря уже про Джорджа Вашингтона, и этого более чем достаточно для него, не говоря уже про многострадальный американский народ. Но… – она эффектно прищурила
серо-голубые глаза. – Сообщу тебе секрет. Франклин очень амбициозен. Вот!
Я выболтала самое главное. Он хочет быть пожизненным президентом, и если нужна война, чтобы он вечно оставался в Белом доме, то будет нам война! 
Слава Богу, что есть Элис! Тимоти довольно усмехался; она была прирожденной звездой. Она также была последней в его списке, и он сопроводил её обратно
в гостиную. 

– Ты действительно думаешь, что он старается вовлечь нас в войну? 
Элис выключила своё обаяние. Теперь крупные рузвельтовские зубы скрылись за тонкими губами, рот раздраженно выпятился. – Да. – Ответ прозвучал отрывисто. – Говорят, мой отец любил войну. Я думаю, что любил он приключения. Но то были времена попроще, драка шла с дикарями, где-то очень-очень далеко. Это история в 1917 году должна бы преподать нам урок.
Но Франклин научился от Вильсона только тому, что война предоставляет диктаторскую власть. Война может и выборы выиграть, особенно если поклянешься американскому народу, что ты за мир, как Вильсон
в шестнадцатом году и как Франклин в следующем. 
– Но люди…
– Всегда делают то, что им говорят. У них, по-моему, нет выбора. Не понимаю, зачем Гитлеру и Сталину столько хлопот с их тайной полицией, чтобы держать народ в узде, когда всего-то нужен только один Уолтер Уинчелл или только одна милашка Хелен Рид в «Геральд трибьюн», чтобы нести британскую пропаганду.
– Но люди не очень-то клюют на неё. 
– К тому времени, когда Франклин переизберется – клюнут. Не беспокойся.
Что-нибудь произойдет. 
– Вроде взрыва на броненосце «Мэн»?
– Я сделаю всё, чтобы этого не допустить.
Сенатор Тафт стоял рядом с ними. – Извини, Элис, я подслушивал. 
– Ничего страшного. Мы с тобой думаем одинаково. И мы всегда правы.
Тафт представил их улыбчивому, серебристо-седому человеку. – Рейф Уильямс. Он думает, что проталкивает меня в президенты, даже при том, что я ровно ничего для этого не делаю. 
Тимоти обратил внимание на блеск в глазах Тафта, до сих пор не подмеченный ни одной кинокамерой. Некоторые излучали обаяние, как Элис или президент; другие же отвергали обаяние, как Тафт. 
– У нас практически всё готово для выдвижения, – сказал мистер Уильямс. – Миссис Лонгворт, я определенно надеюсь, что вы скажете нам речь на съезде…
– Я выступлю. Но только от имени Теодора Рузвельта. Боб, на тебя вся наша надежда!
– А вот и Артур Ванденберг, – Тафт принял очень серьезный вид.
– Бедняга Артур – единственный, кого я знаю, кто прогуливается сидя. – Они посмеялись старой шутке. Но Элис надо было завернуть винт еще на один виток. – Мы – партия «Америка прежде всего». Партия, выступающая против участия
в европейских дрязгах. Но Артур уходит от нас. Разве не видите? Сенатор от Мичигана – один из нас только в настоящий момент; к следующему лету сенатор от Митци-гана станет интервенционистом на все сто. Он попался на крючок. 
Тафт чувствовал себя немного не в своей тарелке. Банальная сексуальная сплетня оскорбляла его природную степенность. Но Тимоти теперь лучше понимал странную напряженность, возникшую между Ванденбергом и его любовницей в кабинете. – Не думаю, что дама, пусть даже очаровательная… 
– И преданная Англии, – продолжила Элис, – не смогла заставить его перейти
на другую сторону. 
Почтенный мистер Уильямс подвел черту. – Боюсь, это не секрет, что пресловутая Митци – британский агент со специальным заданием перевербовать сенатора.

– Мне не пристало такое слушать. – Сенатор Тафт присоединился к толпе, направлявшейся к буфету, где подавали новинку сезона от компании Смитфилд – индейку, копченую на щепе гикори. 
– Давай-ка я поухаживаю за тобой. – Фредерика взяла Тима за руку. – Когда мы увидим эту твою документалку?
– Надеюсь, еще до партийных съездов.
Фредерика кивнула. – Да, потом может быть уже поздно… да? 
Тимоти вдруг осознал, что погрузился в совершенно чуждый ему мир. Ничто здесь не напоминало нормальный, скучный Вашингтон Уоррена Гардинга и Кальвина Кулиджа. Каким-то образом всё резко изменилось из-за таинственного калеки в Белом доме, который очаровывал всех, оплетая своей паутиной целый мир, ныне стремящийся в этот город, чтобы привлечь внимание его паучьего преосвященства, так что карты старой Европы – и кто знает, каких еще частей света – возможно, будут перекроены. Словно желая подчеркнуть размах деятельности властителя, Фредерика представила Тимоти светлокожему китайцу, говорившему на безупречном английском.
– Это был Т. В. Сун, – сказала Фредерика, когда тот после церемонных приветствий отошёл. – Он шурин Чан Кайши. Китайцы хотят, чтобы мы помогли им в драке с Японией. – Фредерику это явно забавляло. –  Не хочет ли Франклин откусить чуть больше, чем мы сможем прожевать? 
– А зачем жевать-то? – Очевидно, весь мир теперь норовил вовлечь Соединенные Штаты в свои дела, а вовсе не наоборот, как думали столь многие гости Блеза. Внезапно, несмотря на скуку, исходившую от Ванденбергов и Тафтов – нет, не скуку, а обдуманную сдержанность, так как никто не желал выдавать своих намерений, в чем бы они ни заключались– история пришла в движение, если вообще можно сказать, что она когда-то стояла на месте. Но происходящее сейчас было по масштабу несопоставимо ни с чем в опыте Тимоти К. Фаррела, создателя «родного города», первого в череде фильмов о средней американской семье, год за годом пытающейся справиться с нацией, находящейся в постоянном движении. Они с Кэролайн работали, втайне надеясь изменить видение зрителями их мира. Вот теперь у президента Рузвельта тоже какое-то, не менее величественное, видение будущего для людей, которые, как полагал Тимоти, не обладают таким самосознанием. Но можно ли сказать, что у той или иной страны есть какой-то свой характер, тем более стихийный коллективный план?? Гитлер без конца говорил про общую судьбу всех немцев, и это, должно быть, звучало даже для самого тупого немца как один из самых неосуществимых замыслов Вагнера. 
– Сэр, вы подарили нам нашу самую лучшую страну! – К Тиму подошел краснолицый мужчина.
– Вы читаете в мыслях? – Тима поразило, что этот незнакомец так легко догадался, о чем он думает.
– Я Гриффитс. – Они обменялись рукопожатием. – Гарольд Гриффитс, кинокритик «Трибьюн». Я видел и разбирал все ваши фильмы, включая немые. 
Тим вспомнил что-то смутно неприятное, связанное с этой фамилией. – К счастью, лучшие годы Эммы Трекслер прошли еще до меня. Я хочу сказать – как писать рецензию о кинозвезде, которая еще и твой издатель? Но когда вы с ней сделали последнюю серию «Родного города» и она уехала во Францию, я не мог не подумать, какая эпоха у нас могла бы быть, если бы вы продолжали снимать это кино. – Гриффитс взял стопку с подноса проходившего официанта, да и Тим тоже взял стопочку: на сегодня работа закончена. – Я думал, что вы близки к тому, чтобы что-то сделать из нашей противоречивой страны.
Теперь Тим начал вспоминать длинный и скучный разбор его работ в журнале, обычно не уделяющем кино большого внимания – «Атлантик мансли»? Он залпом выпил виски; оно обожгло ему глотку, но настроение изменилось к лучшему. – Да, – сказал он, сознавая, что пропустил целый поток слов. – Да, – повторил он, уставившись на весьма пожилую даму, сопровождавшую коренастого бледного мужчину, заметно пьяного, к креслу у дверей в библиотеку.
– Это один из партнеров Джей Пи Моргана. – Похоже было, что Гриффитс немало знает про персонажей, не связанных с кино. – Не без слабостей, как видите. Но очень активно старается втянуть нас в войну на стороне Британии.
«Капиталист, с большой буквы», подумал Тим; он представил себе это слово в титрах какого-нибудь немого кино.
– Может, на самом деле вас остановил успех фильмов про Энди Харди, и этого Микки Руни?

Тим не забыл улыбнуться, как Гэри Купер – тонкой скупой улыбкой. – Ну скажем так: сериал мистера Майера про его Америку оказался более кассовым, чем мой. Публике нравится фантазия.
Команда Тима уже собралась уходить. Он договорился встретиться с ними на следующий день в отеле «Мэйфлауэр». – В основном будем работать в Капитолии. – Он поблагодарил каждого, не забыв даже имена рабочих-механиков. Они ушли, но Гарольд Гриффитс не ушёл. Он маячил неподалеку. Обычно Тим избегал киноманов, но здесь, в городе, где правили политиканы, ему не было так уж неприятно внимание человека, который по-настоящему знал, кто такой Тимоти Фаррел.
– Не снимете ли вы еще один фильм «о людях, как они есть», или «какими им следует быть», как написал мой приятель Джим Эйджи в «Тайм»? Извините, что пристаю, как назойливый репортёр.
Тим вспомнил цветистое, но острое описание его фильмов в «Тайм». Поскольку в этом величественном журнале рецензии шли без подписи, сейчас он впервые узнал, что действительно был автор, а не безликий коллектив, который столь тепло написал про популистский гений Фаррела.
Пьяный бизнесмен приходил в себя. Дама тщательно приглаживала его тёмные курчавые волосы. Он вдруг моргнул и подарил её улыбкой немалого обаяния; он был уже трезв. Быстро это он, завистливо подумал Тим.
– Нынче какой-нибудь мой фильм окажется не к месту. У нас сейчас Год фантазии.
– Вы всё еще думаете, что то, что вы показываете на экране, способно изменить видение зрителями самих себя? 
Тим, всегда надеявшийся, что это так, засмеялся и соврал: – Конечно, нет. Разве что в очень общем смысле. Как бы то ни было, судья Харди и Энди – американцы хотят видеть себя именно в них. 
Гарольд Гриффитс кивнул – в знак сомнения? Тим не мог разгадать, да и не пытался. – А ваши жители «Родного города» были бы сегодня изоляционистами? То есть, если бы вы снимали один из ваших фильмов прямо сейчас, что бы вы стали показывать, отражать? То, что происходит в их родном городе?
– Если бы я просто «отражал», я показал бы, насколько им безразлична Европа и её проблемы. Этим утром только семь процентов хотят, чтобы мы вступили в войну против Гитлера.
Кто из собеседников только что сказал ему это? Все они начинали расплываться в уютном тумане бурбона. 
К нему подошел Блез.
– Но ведь вы не просто фиксируете? Вы пытаетесь изменить взгляд людей на самих себя. Вот почему я написал, что ваш «Край пыльных бурь» лучше, чем «Гроздья гнева»…
– Изменить? Да что вы. Я не настолько тщеславен, мистер Гриффитс.
Но страстный любитель кино, завидев своего работодателя, удалился. Тем временем Блез задержался, чтобы сказать несколько слов протрезвевшему – или с виду протрезвевшему – Капиталисту; затем заговорил с Тимом.
– Он состоит в совете «Борьбы за свободу». – Блез показал на Капиталиста. Как человек сильно пивший в своё время, Тим опознал собрата-«функционера» – так он себя называл, то есть алкоголика, который тем не менее хорошо справляется с работой. Он был пьян почти во всё время съемок «Края пыльных бурь», однако выдал картину в срок и уложился в бюджет, хотя сейчас очень смутно помнил, как её снимал.
Блез снова завел свою песню. – Все сейчас стремятся занять какую-нибудь позицию. С моей точки зрения – слишком быстро. Эти «Борцы за свободу» хотят, чтобы мы завтра вступили в войну на помощь Англии и Франции. А я бы подождал… хотя ты как ирландец желаешь, чтобы Англия скрылась под волнами.
Тим засмеялся. – Не знаю, чего я желаю, но точно не этого! 
– Этот твой фильм – который сейчас делаешь – он не в поддержку какой-то из сторон? – Блез проявлял нетипичное для него беспокойство.
– Да как же я могу? Каждый из вас говорит, что думает, и…
– А остальное сказано в твоем «Родном городе».
– Не думаю я, – сказал Тим, мучительно сознавая, как же сильно он провалился со взятой на себя миссией – возродить свою страну с помощью света и теней на миллионе экранов, – не думаю, что жителей «Родного города» когда-либо спрашивают, если речь заходит о смерти и о налогах.
– Разве мы здесь не за этим? 
– Ты здесь, возможно, за этим.
Блез сменил тему. – А знаешь, она ведь здесь. В городе.
– Кто именно здесь?
– Твоя жена. 
– Я никогда не был женат, ты не забыл? Хочешь сказать, твоя сводная сестра. 
Блез покраснел. – Да. Кэролайн приехала из Франции два дня назад. Спрашивала о тебе. Первым делом, если честно.

Тим почувствовал лишь смутное удовольствие от мысли, что вновь увидит её, скорее не как бывшую сожительницу, а как давнего, неизменного, хоть и редко видимого друга. Он не видел Кэролайн с тех пор, как она передала ему свою долю в студии «Сэнфорд-Фаррел» - к тому времени уже ни гроша не стоившую – и вернулась во Францию. Она в то время была почти единственной, кто предсказывал, что начнется еще одна великая война; она также заявляла, что, поскольку всю первую германо-французскую войну провела на съемочной площадке, изображая отважную медсестру в поисках своего сына на ничейной земле, намерена на этот раз быть у себя дома, в Сен-Клу-ле-Дюк, где, говорила она с восторгом, «будет проходить настоящий фронт. Прогресс с моей стороны налицо!».
Блез вынул из жилетного кармана карточку. – Это её специальный номер. Смотри не потеряй. Если потеряешь, мне будет сложно раздобыть еще одну.
– Это почему? Где она остановилась?
– В Белом доме. Где же еще? У Рузвельтов, конечно.

Кэролайн взглянула на своё последнее лицо и нашла, что оно хорошее… достаточно хорошее. Так как она давно избавилась от личины кинозвезды, потребность волноваться о своей внешности была минимальной. Впрочем, она, чисто волевым усилием, совершенно забыла свой возраст – шестьдесят? Нет. Пятьдесят! Она ухитрилась сохраниться и выглядела моложе, хотя моложе ровно того возраста, который уже не мог служить годным ориентиром. Линия подбородка твердая, как была в «Гуннах из ада». Она неподвластна старению, решила она, отворачиваясь от туалетного столика и пыльного зеркала… всё в Белом доме Элеоноры Рузвельт было пыльное, включая комнату Королевы, названную так в честь нынешней британской королевы, которая ночевала здесь в прошлом июне. Элеонора Рузвельт настояла, чтобы Кэролайн остановилась в их семейных апартаментах.
–На сколько захочешь. Ты поднимаешь Франклину настроение, и конечно, мне приятно, что ты вот тут рядом, через комнату. – Потом Элеонора проворно исчезла в угольной шахте Западной Виргинии, оставив президента Рузвельта поднимать настроение Кэролайн, которая приехала в Вашингтон решать деловые вопросы с Блезом; это всегда было непростым делом.
Комната Королевы находилась в северо-восточном углу второго этажа. В честь её недавней обитательницы, на стенах были кое-как развешаны изображения королевы Виктории. Кэролайн узнала рассеянный почерк Элеоноры. Часы над камином отставали на десять минут. Кэролайн подумала, что это сделано сознательно. Британская королевская семья заводила свои настенные часы на десять минут вперед, тревожась о соблюдении пунктуальности. К счастью, наперекор обманчивым часам Белого дома, колокольчик всегда возвещал прибытие президента в ту или иную комнату. Несколько минут назад он вошёл в овальный кабинет, дальше по коридору от комнаты Королевы. Это означало, что сейчас семь пятнадцать вечера. Заветный час питья коктейлей, когда президент возился с бутылками и шейкерами и привечал всякого, кто проживал в доме, а также случайных гостей, приглашенных на семейный обед.
Кэролайн открыла дверь в комнату Королевы и столкнулась нос к носу с сотрудником секретной службы в помятом сером костюме. Он покраснел. – Извините, мэм!
– Это ваша работа, сэр. – Кэролайн прошла мимо него. Как всегда, её поразило, что Белый дом такой маленький. Коридор на втором этаже, который она называла первым этажом, протянулся с запада на восток. По некоей неведомой причине восточный конец был выше западного, и на него приходилось подниматься по ступенькам. В конце коридора на каждой стороне было полукруглое окно, пропускавшее на удивление мало света – пыльные стёкла?
В юго-западном углу располагалось двухкомнатное помещение Элеоноры. Оттуда открывался вид на зал совещаний правительства и на кабинет президента, а из спальни – на наклонную Южную лужайку, и сразу за ней – на довольно-таки никчёмный обелиск Джорджа Вашингтона, который всегда казался Элеоноре, и она сообщала об этом со всей своей мудрой невинностью, очень уютным.

Спальня Президента располагалась рядом с помещением Элеоноры; впрочем, она соединялась не с ним, а с овальным кабинетом напротив комнаты Королевы, через небольшую дверь. Длинный тёмный коридор был украшен скучными картинами, интересными только проживающей семье, а в книжных шкафах разных размеров стояли новейшие непрочитанные книги американских издательств – в дар Первому Читателю. В юго-восточном углу была «спальня Линкольна», которая, по словам Франклина, фактически служила Линкольну
и кабинетом, и залом для совещаний кабинета министров. Ныне она состояла
из одной большой и одной малой спальни. – Конечно, есть и привидение, – добавил он.
– Чьё, Линкольна?
– Никогда не видел. Скорее, разочарованного соискателя должности.
Они не оставляют в покое, что живые, что мёртвые.
– Самое подходящее привидение, – сказала Кэролайн, – для такого дома. – Президент с тех пор дважды повторил эти её слова. Но ведь он коллекционировал фразы и анекдоты, чтобы расцветить свои монологи – стратегически оборонительные, по её мнению. Или, как говорила Элеонора, «Франклину часто так важно говорить без остановки, чтобы не дать некоторым господам сказать ему то или это».
Овальный кабинет нравился Кэролайн больше всех семейных комнат – ужасных, по общему признанию. На стенах висели картины семьи Рузвельтов – изображения судов, Джона Пола Джонса. В камине горел огонь, и в комнате пахло дровяным дымом и мебельным лаком, который каким-то образом не придавал тяжелой викторианской мебели никакого блеска. Слева от камина стояли диван и причудливый металлический табурет, на котором можно было располагать ноги президента.
Президент сидел за письменным столом, заваленным бумагами, напротив двери в зал. На столе стояли и два телефона, никогда не звонившие, по крайней мере когда Кэролайн бывала в этой комнате. Это явно было единственным местом
в доме, где Франклин мог спрятаться от своей высокой должности. Он всё еще казался ей тем симпатичным, игривым молодым человеком, которого она знала так давно. Но теперь, когда он стал буквально исторической личностью, она без труда обращалась к нему как подобает.
– Добрый вечер, мистер президент. – На секунду ей даже показалось, что следует сделать реверанс в величавом присутствии Франклина Делано Рузвельта, фигура которого возвышалась над всеми, даже когда он сидел
в своем кресле-каталке. Это оттого, что у него такая голова и шея, определила она профессиональным актерским взглядом. Шея была необыкновенно толстая, а знаменитая голова тоже казалась в полтора раза больше среднего размера; редеющие волосы были строго зачесаны назад с высокого круглого лба. Рузвельт снял пенсне (он носил его, вздыхала Элеонора, в память о своем политическом наставнике, президенте Вудро Вильсоне. «Мы надеемся, что Франклин не сделает тех же ошибок, что бедный мистер Вильсон».

«Например, не вступит в войну?» Кэролайн, как и весь мир, хотела знать, что президент намерен делать в связи с европейской войной, в которой пока что не выстрелила ни одна пушка. Кэролайн подозревала, что никто, включая президента, не имел ни малейшего представления о том, что будет дальше. Следующий шаг, как обычно, был за Гитлером).
– Кэролайн! – Звучный голос наполнил комнату, и Франклин сам выкатился из-за стола. Она уже привыкла к тому, что его полностью парализованные ноги были как две палки под брюками из сверхтолстой фланели, рассчитанной на то, чтобы скрывать тяжелые металлические скобы, которые он всегда носил, если знал, что его придется ставить на ноги перед публикой. Сегодня вечером на нём не было этих скоб. Но он всегда был в свойских отношениях с Кэролайн – с их первой встречи двадцать лет назад, когда он был энергичным, атлетически сложенным помощником морского министра. Она нашла его очаровательным, разве что несколько легковесным, и в то же время слишком хорошо сознающим, какое великое имя они с Элеонорой носят – и вместе, и по отдельности. Она была племянницей президента Теодора Рузвельта; Франклин же был всего лишь его шестиюродным братом. У Элеоноры и Кэролайн общее было то, что Элеонора Рузвельт Рузвельт вышла замуж за кузена, как и Кэролайн Сэнфорд Сэнфорд. Но только брак Элеоноры и Франклина был делом государственным, тогда как вызванное небольшим неудобством венчание Кэролайн и её невзрачного кузена было результатом её неожиданной беременности от симпатичного женатого политика Джеймса Бёрдена Дэя, ныне сенатора, жаждущего сменить Франклина в Белом доме в следующем году, если, конечно, этот виртуоз от политики пойдёт на третий срок – чего ни один президент еще не делал. – Я и выдвигаться не буду, – заверил он Кэролайн в её первый вечер в Белом доме, – разве что случится война… – Но пока что никакой войны – такой, где стреляют – не было, хотя она знала, что вот-вот начнется, и поэтому осторожно отвечала на его вопросы про ту часть Франции, где она жила, и про настроение в народе, которое она назвала, по её мнению точно, «обречённым». 

Чтобы сгладить впечатление от своих бесполезных ног, президент никогда не пользовался обычным креслом-каталкой. Он предпочел обычный стул без подлокотников, к которому приделаны ролики, а по бокам незаметные колеса, которыми он управлял вручную при перемещении. Поскольку со стороны казалось, что он нисколько не замечает своей инвалидности, другие тоже перестали обращать на неё внимание. Но чтобы публика ничего не заметила, требовалось очень много тщательной режиссуры. Когда его фотографировали сидя, слуга обычно приподнимал его правую ногу и картинно укладывал её на левую. Манжеты брюк оттягивались вниз, до самого верха ботинок, чтобы скрыть концы ортопедических скоб. Когда он «ходил», его первые движения были скрыты от публики; он опирался рукой на руку помощника или одного из своих мощных сыновей. Затем, выходя на свет рампы, с откинутой назад головой, сияя великолепной улыбкой, он сначала выкидывал вперед одну ногу, затем назад, одновременно выкидывая вперед другую ногу, так что казалось, что идёт несколько вразвалку, по-моряцки.
Элеонора доверительно рассказывала: – Хуже всего в конце выступления, особенно так было в прежние годы. Франклин должен держаться обеими руками за трибуну, и при этом еще одной из них переворачивать страницы текста речи, и всё это время он старается сохранять равновесие на этих скобах – их скрепляют как раз перед тем, как ему вставать на ноги и ходить – а это страшно трудно. Затем, когда он закончит, нам приходится уводить его со сцены – обычно это надо пройти футов пятнадцать. В прежние времена, когда все мы носили такие огромные юбки, дамы, бывало, окружали его – по крайней мере, высокие, вроде меня – и вот мы заслоняли его от публики, а двое мужчин несли его за кулисы. Конечно, это раньше так бывало. Но даже теперь, со всей секретной службой, это всё-таки нелегко. – Деловитый стиль Элеоноры всегда очаровывал Кэролайн, которая стремилась бы драматизировать ситуацию, если бы ей досталась роль в таком необычном сценарии. Тем не менее, драматизма было достаточно уже в том, что, хотя должно быть немало фотографий президента, застигнутого врасплох в своем инвалидном кресле, они никогда не появлялись ни в одной американской газете. Интересно, почему? – думала она. Инстинкт самосохранения? В мире, где диктаторы шагали к войне семимильными шагами, американцы инстинктивно не хотели предавать гласности тот факт, что их собственный лидер даже не способен ходить. 

– В нашем распоряжении только этот час на коктейли, – сказал Франклин, – пока молодые коммунисты Элеоноры не придут на обед.
Утром Кэролайн слышала в офисе Блеза радиорепортаж из комиссии конгресса, глубоко озабоченной чем-то, называемым «антиамериканской деятельностью». Различные молодежные организации давали показания о своей подозрительной деятельности. По-видимому, сентябрьский пакт между Германией и Россией вызвал политическое землетрясение на Капитолийском холме, где Новый курс президента, уже сурово заклеймённый американскими консерваторами «коммунистическим», выглядел теперь особенно уязвимым. Вчера поздно вечером Элеонора приехала из Нью-Йорка на заседание этой комиссии, демонстрируя таким образом сочувствие молодым свидетелям, выступавшим против какого-либо участия в войне старой Европы. По мнению Кэролайн, это было или очень отважным, или просто непродуманным поступком.
Ранее этим утром, в зеленом платье, она уехала в Капитолий с Кэролайн, которая хотела послушать её показания, но Элеонора сказала: – Ты бы лучше заехала в «Трибьюн» и повлияла на Блеза. Я тебя там высажу. 
Выяснилось, что миссис Рузвельт произвела сенсацию в Зале предвыборных совещаний: Первые леди почти никогда не показывались в залах законодательной власти республики. Конгрессмены встретили её почтительно и пригласили в президиум. Она вежливо ответила, что хотела бы просто посидеть в заднем ряду, поглядывая оттуда на конгрессменов холодными, зоркими серыми глазами, в то же время окутывая молодых смутьянов своей патентованной материнской заботой.
– И вот теперь она пригласила шестерых из них на обед, – Франклин театрально вздохнул.
– Они коммунисты?
– Некоторые – да… наверно. Или думают так на этой неделе. Я буду благосклонно уклончив. 
– Это твоё лучшее амплуа.
– Ты думаешь? – Франклин вставил сигарету в мундштук. Кэролайн поднесла ему огоньку. – У нас этим вечером будут еще актёры. На обед приглашены Мелвин Дуглас и его жена Хелен Гагэн. Рад сообщить, что они верные сторонники Нового курса. Она очень политизирована и никогда не стесняется давать мне советы. А теперь расскажи мне про Даладье. – Любовь президента к сплетням, как показалось Кэролайн, вызвана невозможностью для него передвигаться в обществе, и физически и по президентскому статусу, поэтому он должен вытягивать всё из других. Хотя он часто признавал, что непоседливая Элеонора служит ему глазами и ушами, он также доверительно признавался Кэролайн, что Элеонора слишком благородна, чтобы низко сплетничать, «и так как ты слишком далеко, во Франции, у меня сейчас осталась только Лиз Уитни. Она прикатывает сюда на машине из своего имения в Виргинии и просто вваливается в дом. Без назначенной аудиенции. Затем она выспрашивает у меня все новости, которые есть в утренних газетах, но она никогда их не читает. Я терпеливо всё ей рассказываю. Потом она выгружает мне все проблемы, которые были у Джока Уитни и Дэйвида Селзника при съемках «Унесенных ветром», которые вот-вот, наконец, выйдут на экран».

Тем временем чернокожий официант поставил поднос с бутылками и бокалами на стол президента, к которому он теперь вернулся. – Я думаю, мартини – это самое то. – Фирменное угощение Рузвельта. Кэролайн не выносила джина, но храбро выпила удивительную президентскую смесь, секретными ингредиентами которого были два сорта вермута, один слаще другого, и немного абсента, чтобы обжечь нёбо. Встряхивая мартини, он вернулся к Даладье, премьер-министру Франции.
– Мы говорим, что он скорее «Телёнок», – сказала Кэролайн, – хотя он любит, чтобы его называли «Воклюзский бык».
– Да. Буллит говорит, он до смерти боится Гитлера. Но кто еще там есть? 
– Леон Блюм. – Кэролайн особенно нравился этот социалист-интеллектуал, чьё правительство Народного фронта, естественно, осудили в Америке как «коммунистическое», даже Блез. Кэролайн давно уже отказалась от попыток объяснять американцам разницу между коммунизмом и социализмом.
Президент попробовал свой мартини. – Вот теперь в самый раз! – Он налил ей бокал. Они выпили за мир.
– Я не прочь бы побеседовать с Блюмом лицом к лицу. Особенно сейчас. Но мы все так оторваны друг от друга. Так разделены географически. И столько непонимания! Я так понимаю, ты снова с Тимом Фаррелом? 
– Нет. Нет. Просто друзья, как говорят. Ты собирался пригласить его сегодня к обеду.
– Если собирался, значит пригласил! – Франклин засмеялся. – Не уверен, что ему понравятся молодые друзья Элеоноры.
– Но этого-то ему и надо! Он снимает документальный фильм. Про войну. Про то, как американцы относятся к войне.
Президент передвинул кресло, оказавшись прямо напротив Кэролайн. Он потёр глаза; на мгновение показалось, что он утратил всю энергию. – Не завидую ему, – сказал он наконец. – Фильм сейчас? Когда может произойти что угодно. – Он помотал головой. – Взять Финляндию. Кому могло прийти в голову, что Россию нападёт на неё? Уж точно не нашему государственному департаменту, – добавил он с неприятной улыбкой. – А с другой стороны, кто предполагал, что они смогут победить русскую армию? По крайней мере на данный момент. – Он поднял шейкер с мартини и повернулся к Кэролайн. – Еще глоточек?
В этот момент в дверях появились два гиганта – мистер и миссис Мелвин Дуглас.
– Хелен, Мел, заходите. Что вам приготовить? – Президент снова обрёл легкую, непринужденную манеру поведения в обществе. Он принялся готовить еще один фирменный рузвельтовский напиток, всё время разговаривая с красивой Хелен Дуглас; её муж тем временем представился Кэролайн. На экране он никогда не казался ей привлекательным – слишком большой нос, слишком тонкие губы – но голос звучал чарующе, к тому же он был единственным рожденным в Америке киноартистом в ранге звезды, который без труда играл высокую комедию, если дозволяли. Будь он постарше, он был бы идеальным партнером для Эммы Трекслер, Черной жемчужины… откуда она была родом, по утверждениям её рекламы? Из Эльзас-Лотарингии?

– Я вырос на ваших фильмах, – сказал он и тут же нахмурился. – Опять я маху дал. Вы не снимались в кино, когда я был мальчуганом в Джорджии, а вы были младенцем в… где вы были?
– В Вашингтоне, округ Колумбия. Я была младенцем-издателем «Трибьюн» еще до 1917 года, и до Голливуда, и до рождения моего жуткого второго «я», этой Эммы Трекслер.
– А я только что от вашего брата Блеза.
– Вы поругались?
Дуглас моргнул, затем улыбнулся тонкогубой улыбкой. – Да. Откуда вы знаете?
– Он не любит Рузвельтов. В отличие от вас.
– А вы любите?
Кэролайн бросила на него взгляд Эммы Трекслер – в три четверти слева, правая бровь приподнята, крупный план – сознавая при этом, что в её возрасте она должна сейчас напоминать обратную сторону луны – если такая есть. – Да Блез и меня-то не очень любит, мистер Дуглас… я вам еще не говорила?
Он засмеялся. – Ох уж эти Семьи! 
В кабинет понемногу подходили гости. Два бюрократа, оба с жёнами, робко предстали пред очи. Франклин, снова жизнерадостный, угостил их еще одним фирменным рузвельтовским напитком – ром, вермут, ананасный сок. Казалось, что он впитывает энергию от публики.
– Он актёр, – сказала Кэролайн самой себе, не сознавая, что делится своим не слишком оригинальным наблюдением с Дугласом, который откликнулся: – Конечно, актёр. Но такой, что пишет свою собственную пьесу.
– Свою? А вы не думаете, что Гитлер и Сталин будут указаны в числе соавторов этой пьесы?
– Конечно, нет, если решение будет вынесено Гильдией сценаристов! 
Кэролайн сменила тему; похвалила его за фильм, где он только что сыграл и где, по сообщениям прессы, меланхоличная шведка Грета Гарбо наконец-то засмеялась на экране. – Мне пришлось постараться, как никогда, – сказал Дуглас, заученно вздернув брови.
– Она такая скучная? – Кэролайн была пленена андрогинным шармом Гарбо.
– Вернее сказать, эгоистичная. – Кэролайн подумала: неужели я больше не молода, и пытаюсь соперничать с этим новым поколением? Но тут к ним подошёл Тим, и момент жалости к себе прошёл. Дуглас направился к своей супруге, губы которой не переставали двигаться с тех пор, как она заняла место рядом с президентом.
Тим мало изменился. 
– Я хотел бы с ним поработать, – он показал на Дугласа. – Не надо ему связываться со всеми этими салонными комедиями, особенно во второй главной роли.
– Ему всё-таки достаётся Гарбо в самом конце «Ниночки».
– Да, – ответил Тим, – а ей скоро достанется разрыв с «Метро». 

Кэролайн всё больше погружалась в свою прежнюю жизнь. Скоро они начнут обсуждать кассовые сборы фильмов и последний студийный предпросмотр в Бейкерсфилде… А тем временем она с интересом узнала, что главная аудитория Гарбо была в Европе, а не в Америке, и когда разгорится война, студии больше не смогут прокатывать свою «продукцию» за рубежом, так что дорогостоящую Гарбо больше не будут приглашать сниматься у «Метро Голдвин Майер». – Впрочем, она говорит, что хочет уйти на покой. А где президент?
– Вон там. – Но «там», за столом, президента не было. В сущности, нигде в комнате его не было. К Кэролайн и Тому подошёл служитель. – Он в Западном зале с миссис Рузвельт. Они сейчас спустятся к обеду.
Кэролайн рассказала Тиму про молодых людей Элеоноры, на что тот ответил: – Хорошо бы их снять в моём фильме.
– Сегодня это исключено. – Выходя из комнаты, Тим остановился перед странным металлическим пианино. – А это что?
– Механический оргàн. Подарок президенту. Он говорил мне, что весь первый срок пытался учиться на нём играть, но пока эта штука сильнее его. Подозреваю, что у него нет слуха.
– Мы можем поговорить?
– После обеда. Он рано ложится.
Западным залом назывался просто конец длинного коридора, отгороженный двумя плохо сочетающимися китайскими экранами. Были отчетливо слышны голоса молодежи и высокий, тонкий голос самой Элеоноры.
– Наверно, пора уже спускаться. Давай пойдём пешком. Лифт, случается, застревает.
– Прямо как дома. У меня дома, в южном Бостоне.
– Это демократия, – сказала Кэролайн.
Обед проходил в умеренном беспорядке. Элеонора председательствовала на одном конце семейного обеденного стола, слева от неё сидели её шесть молодых американцев, справа – Мелвин Дуглас и бюрократы. Тима посадили рядом с Кэролайн.
Президент появился, когда все расселись. Помощник подкатил кресло к его месту во главе стола; все встали. Он жестом предложил им сесть. – Замечательно, что вы здесь, – сказал он с искреннейшей улыбкой в сторону выводка Элеоноры.
Рядом с президентом миссис Дуглас продолжала что-то говорить в его правое ухо, в то время как он обратился к Молодости Нации, радикальный сектор, на противоположном конце стола.
– Я слышал, что вы, молодые люди, отличились сегодня утром на комиссии мистера Дайса…
– Только его там не было, – вставила Элеонора.
– Когда он услышал, что ты приедешь, он понял, что его ждёт встреча с достойным соперником.
– Вряд ли. На самом деле, я была сама кротость. 
– Уверен, что остальные не проявили такой кротости. – Президент взглянул на юных свидетелей – свидетелей чего? подумала Кэролайн. Некоторые из них, несомненно, были настоящие коммунисты, или считали себя таковыми, пока коммунистическая Россия и нацистская Германия не заключили в августе союз, и американские левые стали напоминать муравейник, в который ударила молния.

До этого поразительного события Конгресс молодежи более или менее следовал коммунистической линии, поддерживал Новый курс в стране, а за рубежом поддерживал Францию и Англию против Гитлера. Теперь, если верить Блезу, в инструкциях из Москвы требовалось, чтобы верные примкнули к изоляционистам. Миссис Рузвельт, как одна из вдохновителей Конгресса молодежи до злополучного пакта, оказалась в сложном положении. Её и так уже яростно осуждали консервативные политики, а также пронацистские группы вроде Германо-американского бунда. Пока что ей удавалось безмятежно плыть над бурей, но через неожиданный альянс коммунистов и нацистов проплыть было не так легко.
– Должна сказать, что все они вели себя очень хорошо. – Элеонора говорила с материнской теплотой, но Кэролайн вновь заметила её холодный, настороженный взгляд, при том, что слова сочились мёдом; она постоянно что-то высчитывала, оценивала. – Да вот например, один из них даже предложил… – Она повернулась к сидевшему рядом неряшливому юноше. – Расскажите им, Джон, что вы предложили комиссии. 
Джон не так нервничал, как Кэролайн, если бы она впервые оказалась за обеденным столом у президента Рузвельта. – Мистер президент, я предложил комиссии внести в Конгресс резолюцию об упразднении Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности.
– И чем закончилось? – Франклин наклонился вперёд, локти на столе – характерная поза, когда его особенно интересовал чей-нибудь ответ.
– Видите ли, сэр, исполняющий обязанности председателя, джентльмен из Алабамы, был очень вежлив, он сказал, что это моё право как американского гражданина, и занесет мои слова в протокол, несмотря на мои клеветнические замечания, как он выразился.
– Вот это мне нравится! – Франклин повернулся к Мелвину Дугласу. – Эх, жаль, что не могу накрыть голову простыней и спрятаться где-нибудь в заднем ряду.
– Уверен, – сказал Дуглас своим самым слащавым голосом, – что вас приветствовали бы как почетного посланника от Ку-клукс-клана.
Разговор сделался общим, за исключением миссис Дуглас; её прекрасные глаза сияли умом и целеустремленностью, и она продолжала что-то говорить в постоянно движущееся туда-сюда правое ухо президента.

Еда была, как всегда, несъедобная. У Кэролайн был долгий опыт питания за печально известным столом Рузвельтов, еще с тех пор, когда Элеонора выяснила, что её муж изменяет ей с её секретаршей, мэрилендской красоткой по имени Люси Мерсер. Тогда Элеонора ворвалась на поле боя, как победоносная армия, и продиктовала свои условия мира. Если Франклин пожелает, она даст ему развод, чтобы он мог жениться на Люси, которая тогда станет мачехой их пятерых детей, а Элеонора заживет своей отдельной жизнью. В этот момент на поле боя вышла мать Франклина, грозная миссис Джеймс Рузвельт, и сказала сыну, что в случае развода она лишит его наследства; это означало, что что у него не будет никаких средств и он навсегда потеряет имение Хадсон Вэлли в Гайд-Парке, штат Нью-Йорк. И наконец, ему не надо было объяснять, что разведенный мужчина не может рассчитывать на политическую карьеру. – Так что, – прошептала Кэролайн Тому, – я думаю, он оставил Люси.
– Ты думаешь? – Как правило, Тим не любил сплетни – кто, с кем и зачем. Но это было частью истории, которую он начинал создавать.
– Я сказала «думаю», – отвечала Кэролайн, аккуратно окуная сильно прожаренную куриную котлету в вязкое море белого сливочного соуса, который медленно свёртывался, превращаясь в клейстер, – потому что – я думаю – он по-прежнему встречается с ней, как говорят.
– Откуда это известно? 
– А откуда всегда всё известно? Люси вышла замуж, счастлива в браке, но, по-видимому, время от времени, они встречаются. Рассказывают, что на его первой инаугурации она наблюдала за происходящим с заднего сиденья машины.
– Ах, как романтично! 
– Да уж. Как бы то ни было, он и Элеонора живут каждый своей жизнью. Она всё время в разъездах. При этом они очень спаянная пара. Не могу разгадать, что они думают друг о друге. Возле его кровати стоит корзинка, и она, когда здесь, каждую ночь заполняет её записками – что надо сделать, с кем повидаться. О-о!
Кэролайн увидела то, что жаждала показать Тиму: «Салат». Он материализовался на президентской стороне стола. Издалека он выглядел как молочного цвета холм, утыканный золотыми и красными пятнами; они казались признаками какой-то редкой болезни. – В месть Элеоноры за Люси входит и миссис Незбитт, повариха из Гайд-Парка, а ныне домоправительница, которая распоряжается на кухне, где… Вот посмотри! – Кэролайн уставилась на погружённую в соус, но нисколько не изменившуюся куриную котлету. Свою Тим уже съел.

– А на вкус ничего. Прямо как в «Святом кресте». 
– Ручаюсь, что в «Святом кресте» никогда не видели ничего похожего на «Салат». Это самое агрессивное творение миссис Незбитт. 
– На нём как будто раны Христовы, очень в стиле «Святого креста».
– Наблюдай за президентом!
Негр-официант предъявил спине президента большую гору салата.
– А что в нём? – Тим надел очки.
– Главное там майонез из банки, с ломтиками консервированного ананаса, нарезанной редиской – рыхлой внутри – а иногда, под толстым слоем майонеза, присутствует творог, украшенный засахаренными вишнями, чтобы придать нарядный вид этому фирменному блюду Хадсон Вэлли.
Президент, заметив официанта слева от себя, нетерпеливо обернулся. Когда он увидел «Салат», его улыбка угасла; он печально покачал головой, по движению губ можно было разобрать: «Нет, спасибо».
– А теперь смотри на Элеонору, – прошептала Кэролайн. Их хозяйка удовлетворенно смотрела на мужа. Она уже наполовину управилась со своей порцией салата и теперь зловеще наблюдала за мужем: подчинится ли он наказанию? Не подчинился. Когда официант был вынужден проследовать дальше, Элеонора просто выглядела решительнее обычного.
Тим проникся священным ужасом. – Это страшная месть с её стороны. 
– Что-то несомненно древнегреческое, не правда ли? Еврипид. Эринии.
– А вообще-то, мне, наверно, это понравится. – Тим вволю наложил себе «Салата». Уголком глаз Кэролайн увидела, что Элеонора одобрительно улыбается: Тим делал успехи.
Под конец обеда президент исчез, а миссис Рузвельт и её выводок удалились в овальный кабинет, в сопровождении Дугласов.
– Я тут, – сказала Кэролайн перед дверью в комнату Королевы. – Заходи. Вряд ли нас ожидают увидеть на семинаре. У Элеоноры замечательная, безалаберная манера с гостями. Приходишь и уходишь, когда вздумается. Некоторые живут и по месяцу, и дольше. Там, этажом выше, еще дюжина комнат. – Они уселись перед холодным камином. В комнате преобладал розовый цвет. – Наверху, над нами, живёт секретарша президента живет над нами, в симпатичной квартирке.
– Мисси Лихэнд. – К удивлению Кэролайн, Тим знал её имя. Но ведь он постоянно жил в Америке и читал газеты, а она снова была иностранкой.
– Она фактически и есть жена, по крайней мере что касается устройства его жизни, вытаскивания сыновей из тюрьмы, ведения канцелярии… советов, какие сердитые письма лучше не отправлять... Она очень толковая. 
– А миссис Рузвельт… 
– …не ревнует. Я бы сказала, чувствует облегчение. Обе жены отлично ладят.
– Совершенно по-французски, – сказал Тим, вторя Кэролайн.
Кэролайн казалось странным, что она вновь так близко от человека, с которым жила, большею частью в согласии, и с которым затем рассталась без причин, кроме географических. Она услышала, как произносит: – Видишь ли, мне пришлось вернуться во Францию.
– Кажется, я никогда не спрашивал тебя, почему это «пришлось», – холодно отвечал Тим. – Так почему?
– Я тебе никогда не говорила?
– Если и говорила, я забыл.

Как без причины они расстались, так и сейчас они без причины воссоединялись. Каждый пытался облечься в прежнюю сущность, и каждый готов был высказать именно то, что думал, а может и то, что чувствовал.
– Вероятно, я почувствовала… или подумала, – поправилась Кэролайн, – что дошла в кино до предела, как с изданием «Трибьюн».
Тим снял целлофан с небольшой, тонкой, коричневой как пергамент сигары; откусил кончик. – В кино нельзя дойти до предела. А вот нас оно доводит до предела очень быстро. – Он выдохнул сизый дым.
– Я тогда думала, что я уже старая. Сейчас вижу, что на самом деле ошибалась.
– Во всяком случае не такая старая, как сейчас.
– Благодарю. Мне это было нужно. К женщинам жизнь не слишком справедлива.
– Мне ни к чему это слышать. По крайней мере, от тебя. Возможно, от Эммы Трекслер Мелвину Дугласу. Что ты здесь делаешь? 
– Я нашла книгу.
Тим насторожился. – Для экранизации?
– Нет, для публикации. Рукопись… она была в ящике. В шато. Мемуары моего деда, Чарльза Скермерхорна Скайлера, историка.
Тим кивнул. – Это не он был незаконным сыном Аарона Бэрра? 
– Он самый. В 1876 году он уехал из Европы, где жил тогда, с дочерью Эммой. Она была вдова. Он был вдовец. Они были вконец разорены. Это был год Столетия Америки. Так что он приехал сюда, чтобы написать о своей родине, а она приехала на поиски мужа. – Кэролайн старалась не сказать лишнего.
– Ведь она всё-таки нашла мужа? Твой отец, со всеми теми деньгами, замком во Франции и всем прочим… это всё железные дороги?
– Да. Но для начала ему досталось ужасно много изразцовых плиток из Новой Англии. Не знаю, что это было и как.
Рассказывая Тиму свою историю, Кэролайн непроизвольно начала превращать повествование в фильм, зная, что она теперь на несколько десятилетий старше, чем нужно, чтобы сыграть роль своей тёмной – этим словом она всегда называла свою мать, красивую, но во всех смыслах тёмную. Возможно, ей подошла бы роль миссис Астор, владычицы нью-йоркского общества. – Отец написал о своих впечатлениях о стране в том легендарном году, когда республиканцы украли у демократов президентские выборы.

– Политические фильмы делают еще меньшие сборы, чем фильмы про бейсбол. – Тим передразнивал киношную премудрость; и всё же его всегда тянуло показать на экране, как люди живут на самом деле, и политическую жизнь, если она была, и иногда ему даже удавалось привлечь широкие аудитории.
– Мистер Капра доказал обратное. – Кэролайн знала, как искренне Тим недолюбливал слащавые фильмы Капры про Вашингтон.
– Надеюсь, твоя история не для него.
– Нет. Она слишком… тёмная. – Это прилагательное теперь сидело у неё в голове. – Эмма добилась того, чтобы Уильям Сэнфорд женился на ней. Это светлая сторона. Но тяжёлая сторона, тёмная сторона, в том, что она убила свою лучшую подругу, его жену Дениз, которая умерла при родах моего сводного брата Блеза.
Тим с присвистом выпустил сизый дым; затем притушил сигару. – Как же она её убила?
– Сознательно скрывала информацию, скрывал лекарства, которые могли спасти её. К концу своих воспоминаний дед уже знал всю эту историю. Он выяснил, что она делала, и что хуже, чего не делала. И это убило его.
Наступило долгое молчание, прерванное смехом из овального кабинета. – Итак, Эмма вышла за Сэнфорда, родила тебя, и с тех пор жила счастливо. 
– Нет. После моего рождения, она умерла от осложнений. В этой истории какая-то мрачная симметрия. Всё равно я опубликую её, хотя моя дочь будет шокирована.
– А что Блез?
– Это моя мать, а не его. И потом, он в восторге от Бэрров. Мой дед как-то работал в юридической конторе Бэрра. Он написал что-то вроде его биографии, там он герой, а Джефферсон и Гамильтон негодяи.
– Так, наверно, думал Бэрр.
Кэролайн кивнула. Она действительно всегда находила своего предка гораздо более привлекательным по-человечески, чем любого другого из отцов-основателей, даже при том, что он временами совсем терял рассудок – в этом у нее почти не было сомнений. – Теперь ты знаешь, почему я вернулась.
– Я надеялся, что мы сможем возродить студию «Сэнфорд-Фаррел». После всех этих депрессий, финансовых потрясений, изнасилований и убийств, наркомании, через которые мы прошли, кино теперь огромный бизнес. Надо быть поистине гением, чтобы потерпеть здесь неудачу – в коммерческом плане, я хочу сказать.

В дверь постучали. Это была миссис Рузвельт. Кэролайн и Тим встали. – Я пойду помою пепельницу, – сказал Тим, покорно следуя в ванную с остатками потухшей сигары.
Элеонора засмеялась. – Не беспокойтесь. Это дом престарелых политиков. Здесь народ всё время дымит сигарами прямо в лицо, а Франклин курит слишком уж много сигарет.
Элеонора села. – Я зашла просто пожелать спокойной ночи. Надеюсь, мои хромые утята – так их Франклин называет – не слишком вам надоели.
– Чудесно, миссис Рузвельт. Для меня, – сказал Тим, – особенно сейчас.
Он рассказал ей о своем документальном фильме. Кэролайн была удивлена познаниями Элеоноры в кинопроизводстве; впрочем, последний десяток лет она провела под камерами новостных репортеров. Элеонора считала, что Тиму хорошо было бы сделать серию коротких интервью с ведущими интервенционистами. – Но только с очень… э-э, непростыми, если вы меня понимаете.
– Мне тогда потребуется список.
– Это то, что мы здесь очень неплохо делаем. Я прослежу, чтобы вам дали.
– А нельзя ли взять у вас интервью? 
– О, для меня это слишком деликатная тема. И потом, моим молодым людям действительно ненавистна мысль о войне с кем бы то ни было, и должна сказать, что скорее это они влияют на меня – до известной степени – чем наоборот. В конце концов, они знают, что это им придется воевать. – Она поднялась. – Я вам организую этот список, мистер Фаррел. Спокойной ночи, Кэролайн. – Она вышла.
– Никто из них никогда не высказывает, что думает, но при этом оба они кажутся такими искренними, такими… Кэролайн нашла новое слово: – Прозрачными.
– Мне он показался достаточно непроницаемым. Правда, видел его в действии только раз, когда он отбрыкивался от Салата. 
На секунду Кэролайн задумалась, смогут ли они с Тимом когда-нибудь вновь зажить вместе. Конечно, она слишком стара для него, слишком стара для любых близких отношений, или так она убедила себя. Но это вовсе не обязано быть связующим звеном, может даже ничего не значить, как она видела на примере интересной, хотя иногда необъяснимой, дружбы Франклина и Элеоноры. В разных спальнях, часто в разных городах, и всё же сообща они правят целой нацией. В частной жизни у него Мисси Лихэнд – практичная, самоотверженная жена, а у Элеоноры, по слухам, несколько подруг, из которых она чаще всего встречалась с журналисткой Лореной Хикок, ездила по стране вместе с ней, разрешала пользоваться запасной кроватью в своих апартаментах в Белом доме и в своем загородном коттедже в Гайд-Парке. Такого рода взаимоотношения не были сюрпризом для Кэролайн, которая ходила в ту же школу для девиц, что и Элеонора, основанную известной лесбиянкой по имени Мадемуазель Сувестр. Атмосфера в той школе была довольно тепличная, и эмоции, обычно пресекаемые на корню, там цвели и благоухали. Всё это было эффектно описано в неопубликованном романе одного из преподавателей, который дал его почитать Андре Жиду, который затем дал его Кэролайн с улыбкой: «Кажется, это ваша родная школа». Но ничто из этого, Кэролайн была в этом уверена, не было и не будет доведено до американского народа, хотя по крайней мере один журналист, Джо Олсоп, с удовольствием постоянно касался её сапфических увлечений, в числе которых, по его словам, была некая стриптизерка с веером на недавней Всемирной ярмарке.

– А почему ты не женился? – Кэролайн подобралась ближе ко главному, чем намеревалась. – Дело, конечно, не моё…
Тим криво усмехнулся. – Из бывших католиков не получаются хорошие мужья.
– Это не ответ! 
– Это такое наблюдение. Кроме того, я не хочу детей. А ты почему не вышла замуж?
Возможно, это её шанс? – Я вроде бы всё это уже проделывала. С тобой. С другими до тебя. – И она стёрла эту тему из своих мыслей. Она будет жить, как раньше.
– А тут что-то происходит. – Тим сменил неудобную тему.
– Здесь? Где именно? В Белом доме? 
– Да. И в Вашингтоне. В связи с войной.
– Сейчас всё в связи с войной.
– Нет. – Он подошёл к окну, раздвинул шторы. Патентованная пыль миссис Незбитт на секунду блеснула в свете лампы. Лафайет-парк за проспектом выглядел мрачно и холодно. – Кто раньше жил здесь? В этой комнате?
– За сто тридцать девять лет здесь побывали тридцать президентов, или около того – так что почти каждый из них, я думаю. – Затем память ожила. – Ты знаешь, я была помолвлена с Делом Хэем.
– Еще до меня.
– Да. – Она говорила сухо, спокойно. – Это было очень давно. – Но она не могла заставить себя назвать число, когда она обручилась с Делом. Это испугало бы Тима. Она почувствовала себя кем-то из прошлого; это было неприятно. – Ну вот, отцом Дела был Джон Хэй, который появился в Вашингтоне вместе с президентом Линкольном. Он был одним из двух секретарей, и сказал мне, что это была их комната, и что президент часто не мог спать, у него были ужасные кошмары, как у мистера Рузвельта, которому всё снится, что кто-то влезает в окно, чтобы убить его, и просыпается с криками. В общем, мистер Линкольн заходил сюда, в длинной ночной рубашке, похожий на страуса, с длинными тонкими ногами, с ночной рубашкой горбом на спине. Он садился и читал им что-нибудь смешное, чтобы не думать о войне… Так что, по-твоему, происходит? 
Тим смотрел на неё по-режиссерски, пристально, беспристрастно. – Британцы втихую втягивают нас в войну. Да, я знаю, что пока что снимал в основном изоляционистов, но они убеждены, что британские спецслужбы вовсю скупают членов конгресса, размещают в прессе пугающие истории, выпускают фильмы… – Тим начал было раскуривать сигару, потом передумал. – Меня убедила эта возня вокруг фильмов. Потому что об этом я кое-что знаю. Помнишь Болдерстона? Я его видел у твоего брата. Он тоже этим занимается. Он всегда был англофилом, и это его дело, не моё. Но всё, что он делает – или намерен делать – это восхваление доблестной маленькой Англии, не говоря уже о Франции и всех этих «Алых первоцветах».
– Я не вижу, как бедная Норма Ширер, у которой французская чернь оттяпывает голову, может настроить американцев за Францию.
– Не сможет. Но она настроит их против черни, против большевиков, против России.

Кэролайн напомнила ему их стародавнее стремление влиять на людей, даже пересоздавать их.
– Это конкретнее, чем было когда-либо у нас. Это больше в стиле… как его… человек Вильсона в Голливуде, который курировал выпуск всех этих антинемецких фильмов. Звали его Джордж Крил. – Он вздохнул. Хотел бы я знать, что у президента на уме.
– Думаю, что он тоже хотел бы знать. Он действует чаще по инстинкту, по импульсу. Но не торопится. Он не решается быть слишком уж впереди общественного мнения. Вчера, когда кто-то спросил Элеонору, что президент думает о русском нападении на Финляндию, она сказала: «Президент не думает. Он решает». Конечно, он хочет быть вторым Вудро Вильсоном. Но удачливым Вильсоном.
– И вступить в войну за Англию?
– За себя. Включая нас, конечно. Затем он захочет новую Лигу наций, которой он займётся лично, для уверенности, что она не потерпит крах.
Тим поднялся. – У меня такое чувство, что я на каком-то шабаше ведьм. Все делятся секретами – большими секретами – говоря таким шифром, к которому у меня нет ключа.
– Никто не расположен давать его какому-то ирландцу, который не хочет, чтобы мы воевали.
– Что я ирландец, тут ни при чем. А что я снял «Родной город» – при чем. Я хочу, чтобы американцы оставались дома. Чтобы чинили, устраивали свой дом. Кто такой Эрнест Кунео?
Кэролайн пожала плечами. – Каждый день слышу новую сотню незнакомых имён.
– Он иногда работает юристом у президента. Он еще работает для БКБ…
– Британской координации безопасности. – Кэролайн засмеялась. – Я сказала это сейчас только из тщеславия. Чтобы произвести на тебя впечатление, хотя мне не следовало раскрывать тебе, что я вообще знаю, что это такое. – Она поднялась. – Да, я тоже ведьма. Добрая. Я только надеюсь, что ты не на стороне немцев во всём этом. 
– Нет, конечно. Я думаю, мне надо познакомиться с мистером Кунео.
– Он друг газетного публициста Дрю Пирсона, который был когда-то зятем Сисси Паттерсон.
– Я знал, что ты знаешь.
Кэролайн подумала, не навлечёт ли она беду на Тима, сказав слишком много. Он был совершенно прав насчёт сборища ведьм. В воздухе носилась чёрная магия всех видов, и хотя она была скорее наблюдателем, чем участником, она быстро догадалась, насколько высоки ставки для всех, кто в деле. Мир был готов перевернуться с ног на голову, и так, как еще не было видано. – Надо служить только самому себе. – Она поцеловала Тима в щёку и пожелала спокойной ночи.
Настанет ли теперь такое же тяжелое время, как тогда, когда Джон Хэй и другой – Николас? Николаи? – ночевали в этой комнате, измученные новостями о кровавых поражениях на Юге, тревожимые во сне криками Авраама Линкольна, которому, совсем рядом, снились его страшные сны? Кэролайн приняла снотворное, чтобы отогнать привидения из древних кошмаров, не говоря уже о шёпотах – предвестниках еще не приснившихся ужасов.

– Третий столик слева. Я лысый. – У телефонного голоса был сильный нью-йоркский акцент. Тим вошёл в Президентский зал «Мэйфлауэр», где подавали завтрак всем гостям города, а также важным его жителям, деловым людям.
За третьим столиком слева сидел плотный, лысеющий, узкоглазый человек,
а рядом с ним кто-то худощавый со знакомой внешностью; его седые волосы редели, а усы, напротив, топорщились, как у британского полковника
в каком-нибудь фильме.
– Мистер Кунео? – Тим подошел к столику. Оба встали. Кунео представил Тима усам, принадлежавшим журналисту Дрю Пирсону. Тот пожал Тиму руку
с довольно безразличным видом, но при этом оглядел его весьма цепким взором; контраст между рукопожатием и осмотром настораживал.
– Мистер Фаррел, мне пора, – сказал Пирсон. – Жду вашего документального фильма. Когда вы его выпускаете?
– На МГМ говорят, в июне.
– Жаль, что не раньше. Задолго до июня разразится ад. – Пирсон пошёл
к выходу настороженной походкой. Тим регулярно читал политическую колонку Пирсона «Вашингтонская карусель», где обличались всякие грязные дела. Она выходила сразу в нескольких изданиях, в соавторстве с кем-то по имени Аллен.
– Присядем, мистер Фаррел. – Весёлая улыбка Кунео веселила и собеседника.
– Мне нравится Пирсон.
– Правда? Вам придется долго убеждать его в этом. Он больше привык к тому, что его ненавидят. Посмотрите, как он обходит вон тот стол – это потому,
что за ним сидит сенатор МакКеллар. Дрю боится, что его укусят. А МакКеллар сатанеет при упоминании Дрю. Как и многие. 
– В общем, люди правых взглядов. – Тим еще не придумал, как лучше всего подойти к Эрнесту Кунео. Задавая вопросы уже три месяца, он пришел к выводу, что Кунео некоторым образом центр всего происходящего; во всяком случае,
он постоянно появлялся в самых неожиданных местах. Сначала он был юридическим советником нью-йоркского мэра Ла Гардия, потом перешел
в Белый дом на должность специального юрисконсульта при президенте.
Был он также неким образом связан с британской разведкой и с американскими интервенционистами. Говорили, что он близок к Эдгару Гуверу из ФБР и
к Уолтеру Уинчеллу, тоже влиятельному журналисту национального масштаба.
– Я юрисконсульт Пирсона. – Кунео заказал бефстроганов на гренке; вдохновлённый блюдами миссис Незбитт, Тим последовал его примеру. – «Юрисконсульт» более безопасный термин, чем «адвокат». – Кунео усмехнулся. – На Дрю подают в суд за пасквили каждую неделю, а теперь, когда он на радио, тянут в суд еще и за клевету. Искам нет конца. К счастью, он любит подраться, как истинный квакер. Я советую ему, как выигрывать процессы. Я ведь еще собираю обрывки информации, полезные для людей. Я спас Дрю от того генерала… фамилию никак не запомнить. Напыщенный болван – да вы знаете, тот начальник штаба, который напал на пособия для ветеранов…

– Дуглас МакАртур.
– Он самый. Дрю занялся им. МакАртур подал иск. Мы обнаружили, что у него там, в Маниле, есть евразийская любовница. Сказали ему, что опубликуем. Иск отозван. А я в списке?
Переход был так стремителен, что Тим чуть не пропустил его мимо ушей. – В списке?
– В списке миссис Рузвельт. Людей, с которыми стоит поговорить. «Непростых» людей. – Кунео помахал массивному Джону Фостеру, проходившему неподалеку.
– Нет, нет. – Кэролайн поговорила с Кунео. Если да, откуда она знает его? Всё это время лицо Тима оставалось непроницаемым, как он надеялся. – Нет, вас не было в списке. Как я понимаю, вы знакомы с Кэролайн Сэнфорд.
Кунео кивнул. – Я даже ездил в Сен-Клу-ле-Дюк в прошлом году. Чудесное место!
– Никогда там не был. – Очевидно, были две совершенно разные Кэролайн. Американскую он близко знал, а с французской никогда не был знаком.
– Это был замечательный день. По моей просьбе она пригласила Леона Блюма, и он приехал с Андре Жидом. Это был поистине познавательный день для меня. Я только желал бы, чтобы Блюм по-прежнему оставался у руководства там, во Франции. Он раскусил Гитлера. А другие нет – или раскусили, но думают, что смогут с ним справиться, а это у них не выйдет. Чем могу помочь вам, сэр? 
Тим достал свой список фамилий, полученный в Белом доме. Он зачитал их Кунео, который сказал ему, кратко и даже резко, с кем стоит побеседовать и почему. Тим сделал пометки. Принесли бефстроганов. Сейчас во всем зале пахло жареным кофе и дымом сигарет. Непрестанный шум мужских голосов напоминал отдаленный гром.
– С изоляционистами я в основном закончил.
– Вы удачно застали сенатора Бора тогда в ноябре. Вот мы говорим, а он в этот момент умирает. – Тим отметил, что Кунео никогда не предполагал. Он никогда не говорил «как я слышал» или «говорят». Он просто утверждал. – Когда он умрёт, можете попробовать выяснить, брал ли он деньги у германского правительства. Мы знаем, что брал. Из нескольких источников.
Но подтверждения этому у нас пока нет. Нет сейфа, набитого деньгами.
Если вам интересно, у меня есть некоторые наводки.

– Ведь он всегда был изоляционистом, зачем же ему брать деньги за то, что он и так бы делал? 
– Тим, это Вашингтон. В вашем списке есть кто-нибудь из молодёжи миссис Р.?
– Один. Но я его еще не видел.
– И не стоит. Не сейчас. Они слишком завязаны с коммунистами, то есть с Россией. Так что они еще несколько месяцев будут за Гитлера, пока Гитлер не обманет Сталина и не нападёт на Россию, а тогда детишкам миссис Р. придётся вновь поменять тактику.
Тим изо всех сил старался вместить столько ошеломительных откровений. – Гитлер только что подписал пакт с Россией, а теперь планирует напасть на Россию? 
– Попал в зоопарк, изучай нравы зверей. Вы не читали его книгу Mein Kampf? Там всё изложено. Он раскрывает все карты. Но вряд ли кто-либо дочитал эту книжку до конца, а немногие читавшие не воспринимают его всерьез.
Он сообщает, как намерен разделить Россию. Поработить всех славян. Забрать румынские нефтяные месторождения, которые ему действительно нужны. Избавиться от всех евреев…
– Как?
– А как сможет. Он продает на Запад очень много немецких евреев. Но мы не принимаем столько, сколько следовало бы. Я опасаюсь худшего. Но вот думают, что я алармист, потому что меня тревожит вполне очевидная опасность. Как бы там ни было, благодаря некоторой элегантной потаённой деятельности, Гитлер не нападёт на Россию этим летом, как первоначально планировалось. Он не предполагал, что Англия и Франция вступят в войну из-за Польши, так что ему придётся сначала победить их. А затем он поборется за настоящий приз – Восточную Европу. – И снова весёлая улыбка. Тим подумал, не смеётся ли над ним Кунео. С сентября 1939 года различные учёные мужи предложили много сценариев, но еще ни один из них не высказывался так уверенно, если не правдоподобно, как этот низенький лысый толстяк, который, казалось, знает всё и всех.  
– Вы не думаете, что Англия и Франция смогут победить Гитлера в настоящей войне?
– Нет. Англия слишком маленькая. К тому же Англия банкрот. Франция слаба.
– С Блюмом они могли бы… Да что уж, не будем гадать «что было бы, если бы». Без нашей помощи, наших денег, кораблей, самолётов, информации, – последнее слово он особо выделил, – они пропадут. – Кунео больше не улыбался. Он вдруг стал похож на гангстера Аль Капоне. – Этот ваш фильм нужен нам для работы с общественным мнением. 

– Чтобы молодёжь записывалась в армию и пошла во главе с Рузвельтом на войну? – Тим чувствовал, что говорит более чем холодным тоном.
– Я знаю, вы склонны к изоляционизму. Почему бы и нет? Большинство американцев так настроены, а вы отражаете – а может, и изобретаете – реальную Америку, ту, что вдалеке от столиц. – Кунео достаточно хорошо знал Кэролайн, и получил неплохое представление о её любовнике прежних лет.
– Но мы будем затянуты в войну, несмотря ни на что.
– В таком случае, мистер Кунео, зачем вам – и британцам и всем прочим – эта возня вокруг Вашингтона, Голливуда, «Нью-Таймс?..
– Наша газета – «Нью-Йорк геральд трибьюн». – Кунео усмехнулся. – Вы, наверно, думаете, что «Таймс», где владелец еврей, склонна нам помогать, но Сульцбергер боится показаться «необъективным», как он это называет, так что мы полагаемся на миссис Рид и «Трибьюн», чтобы донести наши взгляды до людей. 
– Во всяком случае, до богатых нью-йоркских англофилов – как сказал бы сенатор Бора. 
Кунео перекрестился, воздел глаза к потолку. – Боже упаси, мы не такие элитарные. Ведь для широкой публики у нас есть Уолтер Уинчелл и Дрю. Колонку Уолтера печатает тысяча газет. Это тысяча двести слов в день, или больше, и это шесть дней в неделю. Потом у него есть воскресная радиопередача, с которой я тоже ему помогаю. Нас слышат миллионы.
– Вы это делаете бесплатно? 
– Я это делаю для президента. Не говоря уже про иски, в которые вляпываются мои клиенты и из которых я должен их вытаскивать. Худший случай – это Дрю. Уолтер выглядит свирепо, когда атакует, но по сути он актёр. А Дрю верующий. Дрю праведник. Дрю убивец. 
Тим был впечатлён. Итак, он объект стараний Кунео. Но с какой целью? Он спросил, и получил ответ. – Нам нужна ваша помощь, вот и всё. – Кунео раскрыл портфель на банкетке рядом с ним.– Посмотрим-ка, что говорит ваш гороскоп. Можете не сообщать мне дату и время вашего рождения, потому что у меня всё это здесь. – Он пролистывал блокнот. – Ну вот. Стрелец, Луна в доме… Он забормотал себе под нос. Затем: – «Вы будете необычно восприимчивы к новым идеям. Ваша природный скептицизм, свойственный Стрельцам, позволит быстро разгадать того, кто пытается на вас влиять». Это, должно быть, я. 

– Вероятно. – Тим сохранял сдержанность. – Видите ли, я не верю в астрологию.
– И я не верю. Но Гитлер верит, как и большинство из тех, кто читает Уолтера Уинчелла, шевеля губами. А также удивительно много политиков. Вашингтон – город ясновидящих. Жизнь политиков так непредсказуема! – Кунео закрыл свой блокнот. – Мы в масштабах страны наняли знаменитого венгерского астролога. Номер один в своей области. Гитлер всегда его читает. В последнее время наш мадьяр предсказывает нам что-то хорошее. Очень хорошее.
– И этому можно доверять? – удивился Тим.
А почему бы и нет? Примерно то же, что опросы, только контролируется не с таким трудом. А нам стоит немалых усилий уговорить доброго доктора Гэллапа, когда он опрашивает наших невинных сограждан, задавать наши вопросы как надо.
В этом Тим разбирался. Голливудские студии годами применяли опросы и знали, что форма, в которой задан вопрос, предопределяет ответ. Кино и политика были непредсказуемы, и их по возможности не следовало оставлять на волю рискованного случая.
– Нам что-то перепадает от опросов Элмо Роупера. Но это потому, что его главный клиент – журналы «Тайм», «Лайф» и «Форчун», а Генри Люс на данный момент с нами. Роупер говорит, что иногда он делает опрос в интересах Генри, а потом выясняется, что Генри передумал, и корректирует опрос. С Гэллапом у нас более осторожные договорённости. Тим, мы все думаем, что ваша картина может этой весной произвести сильное впечатление.
– Я, конечно, надеюсь на это… – Тим был сдержан. Кунео скорее жевал, чем курил новую сигару. 
– Истинные цифры – от Гэллапа и прочих – не очень хорошие. В смысле, для Союзников.
Ему было любопытно узнать, как Кунео планирует использовать его, и сам использовал Кунео. – Ну хорошо, мы изоляционистская страна, и раз мы ничего не получили от той войны, зачем вновь вступать на этот путь? – Тим повторил знакомый тезис изоляционистов.
Кунео кивнул. – Так и зачем вновь помогать Англии таскать каштаны из огня? Люблю придумывать памятные фразы. Действительно, мы от той войны получили чёрт знает как много. Мы получили «Сухой закон», Аль Капоне, войну Братца Вильсона против Билля о правах, и наконец – самое главное – Депрессию! По-моему, очень недурно в обмен на несколько месяцев во Франции не в сезон. …Надеюсь, у вас теперь с изоляционистами перерыв? 

– Приходится… Чтобы такое кино сработало, оно не должно быть односторонним. Не должно выглядеть односторонним.
– Я за честную игру! – Кунео на удивление точно воспроизвёл голос президента c самой яркой проповеднической интонацией.
Тим невольно рассмеялся. – Он будет баллотироваться в этом ноябре? 
– Ну если всё пойдет как задумано, то да, будет баллотироваться на третий срок и победит.
– Что именно «всё» пойдет как задумано?
– Во-первых, надо внимательно изучить астрологический прогноз для Гитлера на 1940 год. Наш астролог вовсю работает над ним, прямо сейчас, когда мы с вами за завтраком в «Мэйфлауэр» проводим специальную экскурсию по мировым горизонтам. В конце концов, Гитлера всё еще можно убить. У нас даже есть под рукой человечек, чтобы это исполнить. Нет Гитлера – нет войны, или возможно нет войны. А раз нет войны, то Франклин уедет домой в Гайд-Парк, к своей коллекции марок, вместе с судьей Сэмом Розенманом, который будет писать за него мемуары, с некоторой помощью Гарри Гопкинса, если он доживёт.
– Но предположим, что Гитлер уцелеет?
– Вероятно, он завоюет бòльшую часть Европы. Не могу понять, зачем ему это нужно. Управлять Францией – каково это будет? Со времен Наполеона ни у кого это не получалось, и то он для этого завоевал Европу, пусть даже всего на пять минут. В любом случае, при нападении на Англию Франклин сделает то, что ни один президент еще не делал. Он пойдёт на третий срок, чтобы спасти мир во имя свободы и демократии, не говоря уже про то и про это. – Тим подумал, что Кунео слишком уж беспечен перед лицом столь катастрофичных событий в истории.
– И что, он уже планирует выдвижение? 
– Если будет война, да. Это всё есть в речи, которую я написал и которую произнёс губернатор Фрэнк Мёрфи двадцать пятого июля 1938 года в Траверс-Сити, Мичиган. «Без Рузвельта в 1940 году», трубил он по моим нотам, «мы окажемся неподготовленными, когда Гитлер вторгнется – а он намерен это сделать – в Западное полушарие». О, это была великая речь. И хорошо обыгранная в прессе. Конечно, бедный Фрэнк Мёрфи проиграл выборы, но ведь нельзя иметь всё сразу! 

Тим уже записал дату, место и имя. В настоящее время Фрэнк Мёрфи был кандидатурой Рузвельта в Верховный суд. Врёт ли Кунео? Точнее, когда именно он врёт, а когда говорит правду? 
– Вам стоит побеседовать с Джимом Фарли. Кстати, я юридический советник Демократической партии. Фарли типа мой босс, и вовсю бьётся за своё выдвижение. Рузвельт убедил его, что сам он не будет баллотироваться. Франклин любит раздувать у людей надежды. Всех заставать врасплох. Конечно, Фарли как президент безнадежен.
Тим, как и все, знал, что генеральный почтмейстер и торговец влиянием будет особенно безнадежным кандидатом, как ирландец и католик из ненавистного города Нью-Йорк. Ничего в стране не изменилось с тех пор, как Эл Смит, еще один католик из Нью-Йорка, потерпел полное поражение в 1928 году, что открыло ФДР путь к губернаторскому креслу штата Нью-Йорк и к последующей славе. Кунео назвал одного или двух соперников-демократов, с которыми Тим, возможно, захочет побеседовать. Затем выписал чек за их завтрак.
– Не так давно в город приехал Уолтер Уинчелл и захотел познакомиться с Дрю Пирсоном. Таких вот две исторических личности. В конце концов, совокупный тираж газет, где их печатают, доходит почти до каждого жителя Земли, или так оба этих мальчугана любят думать. Но ладно. Я юридический советник того и другого, и вот пригласил их однажды утром сюда, за свой обычный столик. Этот столик. Дрю нервничал. Уолтер вовсю шутил и острил. Потом я тактично отполз в сторону. Ну вот, и на следующий день, когда я пришёл позавтракать, вот этот вот Джордж… – Кунео подал подписанный чек улыбающемуся официанту, – говорит: «Мистер Кунео, вы никогда не видали такого спектакля, который устроили те двое начёт того, кто из них не будет оплачивать счёт! Наконец, примерно в полдень, они вытащили из карманов всю мелочь, все никели, даймы и центы, высыпали их на стол, и поделили счёт на двоих». – Кунео потряс головой. – Эти два крохобора миллионы зарабатывают! – Он полез в карман и вынул карточку с написанным на ней именем и нью-йоркским телефонным номером. – С этим мужичком вам будет очень интересно побеседовать. Живой, смышлёный. Связан с банком Моргана. Он и в исполкоме «Борьбы за свободу»… 
– Еще один интервенционист! – Тим говорил напрямик.
– Но есть и отличие. Он американец из глубинки.
– С домом Моргана?
– У каждого дома есть сердце, гласит старая поговорка. – Кунео поднялся. – Если хотите, будьте на связи. Я могу быть полезен в этих делах. И в тех тоже. А сейчас мне надо успокоить Дрю, вон он в том углу, съёжился за пальмой. – Они пожали руки, Кунео пошёл через зал, здороваясь с каждым вторым столиком, а озадаченный Тим смотрел на карточку в своей ладони. – Уэнделл Л. Уилки! Что же это за чёрт такой? – сказал он вслух