Айрис Делакруа заботливо провела Питера в студию. Специалисты заверили его, что с ногами у него на самом деле ничего страшного, и он утешался тем, что артритные боли в его лодыжках и ступнях по крайней мере обнадёживающе постоянны, что не обещало ему никаких серьезных травм, кроме постоянных и нелёгких отношений с идеей земного притяжения. С момента, когда он увидел, как его тётя Кэролайн тонет в вечности, он перестал доверять полам. Наклонив голову, он подозрительно изучал ковёр у себя под ногами. Персидский. Керманский – он вспомнил название, а это значило, что он заслужил виски как приз в игре на скачках памяти; но он знал и то, что этот с виду безобидный синий с песочно-жёлтым ковёр способен напасть на него из засады, так уютно разлёгшись на полу его дома на О-стрит; и дом и ковёр были куплены по предложению Джо Олсопа, который еще любил выменивать гостей Питера на своих пилигримов на Н-стрит. Полвека они был раздражительными друзьями, и вот оказались покладистыми соседями. Но Джо умер. Или это был его брат Стюарт? – Айрис, – спросил он хитро, – когда умер Джо Олсоп? 
Айрис, блондинка шестифутового роста, ответила: – Пять, шесть лет назад. Или десять? Не помню. Со временем в наши дни всё так неясно. – У Айрис была лучезарная улыбка. Эта его обедневшая родственница оказалась если не идеальной секретаршей, то идеальной компаньонкой, поддерживавшей его, в буквальном смысле, в его длительной войне на истощение с силами земного притяжения. 
– Это, в общем, не забывчивость, – Питер ухватил нить собственной предпоследней мысли. – И не то, что шарики за ролики заехали. Нет, это такая внезапная перестановка – сдвиг тех самых шариков – людей, мест, так что они больше не там, где они, по-вашему, должны быть. Вроде тех доисторических насекомых, сохранившихся в янтаре памяти. Мне надо где-то это написать. 
– Да ведь вы уже. И несколько раз. Барбара потихоньку удалила один такой пассаж из вашей последней статьи для «Нью-йоркского книжного обозрения». Мы вам не сказали. 
Питер вздохнул. – Как все добры! – Оранжево-синий огонь пылал в камине братьев Адам, который Джо открыто презирал, ибо он был всего лишь копией. – И плохой копией! – гремел он, бывало. Над поврежденной каминной полкой висел портрет Аарона Бэрра, сыгравшего такую важную роль в жизни их семьи. Дыру от пули Инид заделали так искусно, что лишь слегка озорной блеск в одном глазу Бэрра напоминал, что он уже выглядит по-другому, чем когда он два столетия назад важно позировал Вандерлину для портрета. 
Питер с облегчением опустился в кресло у камина. Айрис налила ему виски. На маленьком настенном телевизоре одно беззвучное изображение сменяло другое. Сейчас миллениум шествовал по планете с востока на запад. Питер уже опубликовал в «Американской идее» своё прощание с двадцатым веком. То, что он сам уже прожил три четверти этого непривлекательного столетия, казалось ему почти нереальным. Столько исчезающих, мелькающих образов, а толку от них не больше, чем от телевизора. Он поднял стаканчик в честь Айрис. Глотнул виски. Закрыл глаза – и очутился в Филадельфии. Тепло от камина стало летней жарой. Лето 1940 года. Он был в зале съездов вместе с Джо Олсопом, щеголеватым и заносчивым. Они говорили об истории, а сами, в сущности, плыли – ну, или брели – в её потоке. Спящие, которые сознают, что спят. Тема: что лучше – творить историю или писать её? Впервые за шестьдесят лет, что он помнил этот эпизод, Питер обратил внимание, что на Джо была белая соломенная шляпа… канотье? поплавок? Как их называли? Каждый мужчина в те давно минувшие годы носил летом белую соломенную шляпу. Потом, после войны, соломенные шляпы исчезли. Все пропали, вместе с запахом довоенных вашингтонских улиц – асфальта, плавящегося на жарком солнце. Он повернулся, чтобы заговорить с Джо, сидевшим в кресле справа от него. Но его место заняла Айрис. 
– Почему я сегодня вечером думаю про Джо Олсопа? 
– Потому что вы знаете, как его злило бы то, что он не дожил до смены столетий. 
Питер кивнул. Сегодня вечером он превзошёл Джо. Но ведь Джо был старше его, и следовательно, с рождения обречён на то, чтобы навечно застрять в 19-м веке… Питеру захотелось проявить заботу к Айрис. – Ты уверена, что не хочешь сходить на Эспланаду – посмотреть, как Клинтоны смотрят в камеры? 
– Мы можем их посмотреть здесь, дома. Тем более ваши потомки зайдут вместе с новым годом. У нас для них готов ужин. 
Питеру всё еще было трудно поверить, что его четверо внуков уже взрослые, но и мама их кажется ему старше, чем была тётя Кэролайн, в честь которой он её назвал. Айрис включила звук на телевизоре. Возбужденные голоса. Фейерверке на экране. Какая-то американская сеть следовала за рассветом по всему земному шару. 

– В Лондоне будет целая огненная река! – сообщила Айрис. 
– Это была вагнеровская мечта Гитлера. Авиацией, – Питер услышал, как он повторяет что-то, что ему говорили много лет назад, – никогда не выиграть войну. 
Айрис нажала кнопку отключения звука. – Вы говорили это по телевизору. На своей программе. Помните? Когда НАТО бомбило Косово. 
– Конечно, я помню. – Раз в месяц Питер вёл по телевизору часовую беседу с бойким молодым журналистом, жаждавшим возродить торжественные, сановитые диалоги, которые еще до его рождения вели Уолтер Липпман и Эрик Севарейд. Эрудированный Липпман, ныне забытый, занимал на телевидении такое же главенствующее место, как и в журналистике. Он знал много такого, чего публика не знала, а в те бесхитростные времена против знаний не возражали, а составители телепрограмм не настаивали, чтобы «глубокое» интервью продолжалось никак не дольше семи минут – тогда как сейчас и «мелкие» измерялись секундами. Каждый непростой вопрос, даже задаваемый Питеру на его собственной программе, всегда предварялся строгой, хоть и с улыбкой, просьбой: «Теперь в двух словах». Это было совсем непохоже на академических историков, которые так же строго просили: «Теперь поподробнее». Таким был д-р Роберт Л. Б. Стёртевант, средних лет профессор истории в одном новоанглийском колледже. Высокий, с обильной пепельно-седой шевелюрой, он получил от одного университета заказ на жизнеописание Питера Сэнфорда. «Свидетель нашего времени», провозгласил он при первой встрече с озадаченным Питером, который тут же спросил себя, чему же такому он был свидетелем, в отличие от того, что просто наблюдал, пока время шло мимо него всё быстрее и быстрее. Казалось, всего лишь месяцы прошли с тех пор, когда на «галерее шёпотов» возникли незадачливые Клинтоны; теперь два их срока были почти на исходе и, отставив в сторону журналистские скандалы, ничего существенного за эти восемь лет не произошло, в отличие от тех восьми лет, которые они просто прожили как все остальные, пока ежедневно изобретались новые скоростные средства связи, а затем сосредоточивались в руках всё меньшего и меньшего числа людей. Тот вид политики, который изначально преобладал в Вашингтоне, перестал что-либо значить. Интернету, как и небесам, было безразлично, кто был, или хотел быть, королём в замке. 
И вот появился д-р Стёртевант – Питер хотел бы знать, почему люди, не занимающиеся медициной, именуют себя таким титулом – чтобы пронаблюдать за историческим Питером Сэнфордом в значимый момент мировой истории. «Заканчивается ваше столетие!» говорил он, облизывая, словно ящерица, острым языком тонкие губы. За тот год, что Питер отвечал на вопросы д-ра Стёртеванта, он нашёл его малоинтересным, но покладистым. Хоть и научный исследователь с должной подготовкой, д-р Стёртевант не очень стремился узнать что-либо, чего он еще не знал. В большой степени придворный историк, он не подвергал сомнению господствующие мифы о нации-государстве вообще и о Соединенных Штатах в частности. И однако, он привязался к Питеру Сэнфорду, незнаменитому субъекту, чьё мировоззрение вряд ли совпадало с принятым в сфере штатных профессорских должностей, грантов от фондов и, временами, показной государственной службы. Но д-р Стёртевант был учеником Иниэса Данкена. Поскольку администрация Кеннеди пришла на смену так и не состоявшейся администрации Овербери, Иниэс прибился к моложавой мелодраматической команде. Правда, литературные услуги Иниэса там не были востребованы, но Кеннеди устроили его в госдепартамент штатным мандарином. Затем, после убийства президента, он подал в отставку и стал заслуженным профессором, даже якобы известным, ряда дисциплин, по которым время от времени присуждались степени; таким образом, Стёртевант стал доктором благодаря докторской диссертации «Вызов Овербери ортодоксии Нового курса».
– Я никогда не был в этой комнате вечером. – К счастью, голос у Стёртеванта был приятный даже в самом неумолчном режиме, и Питер иногда задрёмывал, когда речи слишком затягивались. Сейчас Стёртевант обходил комнату; он задержался у портрета Джеймса Бёрдена Дэя в натуральную величину, на котором сенатор выглядел суровым и красивым. – Я не осознавал, какая это хорошая картина. 
– Для него нужно искусственное освещение, – сказал Питер. – Как и для большинства хороших портретов. Будь то репродукция, будь то холст. 
Рука Стёртеванта потянулась к карману пиджака. Питер еле услышал, как включился маленький диктофон. Он подумал: хватит ли у него энергии прочесть окончательную расшифровку, как договаривались. Даже думать об этом было утомительно. – Жена думала, что жизнь её отца сломал Рузвельт. Каждый раз, когда сенатор Дэй был готов исполнить своё предназначение и баллотироваться на пост президента, его опережал ФДР. Самый ожесточённый момент был, конечно, в 1940 году. К 44-му году сенатор Дэй был слишком стар. 

– Как и президент Рузвельт. – Д-р Стёртевант перешёл к портрету Дианы. 
– Он был написан, – сказал Питер, – в том году, когда жена умерла. Ей было всего шестьдесят лет. Она выглядит горазда моложе, правда? Никогда не красила волосы. 
– Видно сходство с вашей дочерью. 
– Правда? Я не вижу. Кэролайн, она в меня, бедное дитя. – К счастью, в этом сезоне ни отец, ни дочь не набрали вес. 
Стёртевант подсел к Питеру у камина: в руке миниатюрный диктофон с чипом из Силиконовой долины, способным хранить сотню – или тысячу? – часов разговора. 
– Мне надо идти, возиться с закусками. – Айрис с трудом переносила то сырьё, из которого делается биография. 
– Вы не находите странным, что вы здесь, сегодня? – Временами Стёртевант говорил с ним, как добрый взрослый с отсталым ребёнком. Он, несомненно, был прирождённым провозгласителем очевидного. 
– Странно быть дома? В канун Нового года? Или странно, что еще жив в возрасте… Сколько мне лет?
– Семьдесят семь и два месяца. Сколько дней, не помню. Нет, я хотел сказать – всё еще в центре вашего мира, но при этом столько его действующих лиц уже ушло…
– Вы удивитесь… – начал Питер; потом помолчал. Насколько ему следует – насколько ему можно – удивить доброго простоватого Стёртеванта? Он избрал среднюю, довольно заурядную манеру преподносить небольшие сюрпризы: – …как мало старики скучают по кому-либо. Мы давно уже привыкли принимать как должное, что экипаж рано или поздно сходит с корабля, так оно и происходит, и по большому счёту это никого уже не волнует. «С глаз долой»… и так далее. Конечно, мне не хватает Дианы. С ней уже не поговорить… Без неё я просто говорю сам с собой, и вероятно так и во всех счастливых браках. – Питер подумал о старухе Китти. – Мама Дианы разговаривала с птицами и маленькими зверьками. Еще она говорила вслух то, что думала. Сенатор Дэй приходил в ужас, когда на неё накатывало и она была в говорливом настроении. 
Стёртевант достал блокнот из кармана. – Когда я писал книгу про Клея Овербери, то обнаружил, что сенатор Дэй не пошёл на перевыборы в 1952 году из-за того, что получил взятку от какого-то нефтяника и…
– Всё это, – твёрдо сказал Питер, – годится для жизнеописания моего тестя или Клея. Но не для моего. Клей, как я, вероятно, уже высказывал, был очень одарённый человек, с превосходным инстинктом шантажиста – и обольстителя (позволю себе изобрести такое преступление).  Способность обольщать впечатлительного пожилого человека, вроде моего отца, до влюбленности в себя, чтобы тот помог ему возвыситься. По-моему, у всех крупных политиков есть этот дар. Конечно, ФДР был по-своему специалист по обаянию такого рода, и практиковал это на людях типа Гарри Гопкинса. Но он никогда – насколько мне известно, конечно – не действовал на примитивном уровне Клея. – Питер не собирался ничего этого говорить, но сказал – и словно какая-то тяжесть, небольшая, но реальная, упала с плеч. 
– Я знаю, что вы всегда недолюбливали Овербери из-за вашей сестры Инид…
– Когда доходит до политики, я оставляю в стороне такие личные вещи. – Питер не был уверен, что это правда. – Но как бы ни было, после того, как Инид умерла, а мы с Дианой поженились, Клей ушёл из нашей жизни – в основном в публичную жизнь. Вы видитесь с его вдовой?
Стёртевант покачал головой. – Нет. Я никогда её толком не знал. Она переехала в Куэрнаваку после… –  Он остановился. – Я иногда вижу дочь Клея Элис. Иниэс любил её. 
– Я тоже. Моя любимая племянница. – Питер налил себе еще виски. По телевизору с Эйфелевой башни запускали фейерверки. 
Питер посмотрел на часы. – Еще шесть часов – и мы тоже катапультируемся в будущее. Как далеко вот это всё казалось, когда я был мальчиком. Однажды в школе, когда нам было по девять-десять лет, классом была принята резолюция, что в 2000-м году мы все должны встретиться. Мы торжественно подписали документ об этом. Вашингтонские дети с молоком матери впитывают понятия о договорах и протоколах. А вот сейчас я не могу, хоть убей, вспомнить, кто со мной учился в этом классе.
– Не сохранилась ли у вас копия этого протокола? – Стёртевант вдруг стал очень деловым.
Питер засмеялся. – Я не всё храню… Я иногда думаю: а помню ли я вообще что-нибудь? Или я просто вспоминаю последний раз, когда я помнил какое-то событие, что было само по себе воспоминание о предыдущем моменте, когда я об этом думал, и так далее – до давно утерянного первоначального события. 
– Палимпсест – так ваш старый друг Гор Видал описывает работу памяти. 
– Он всю неделю в кабельной телесети Си-Спэн. Они всё повторяют одну из его… как он их называет? Речи о положении в стране. 
Стёртевант кивнул. – Я смотрел, в канун Рождества. Вы видитесь с ним сейчас? 

– Нет. Он приезжает в Вашингтон раз в год. Выступить в Национальном пресс-клубе, и только потому, что это покажут по телевидению, а то ведь никто в Национальном пресс-клубе никогда ни слова не сообщает, о чём он там говорит, и это странно, потому что он действительно собирает толпы. – Питер вдруг вспомнил, как недавно видел одного телевизионного начальника, которому очень хотелось показать Питера и Гора, двух старых вашингтонцев, за разговором в какой-то программе. 
Стёртевант направил рекордер на Питера. – Вы всё еще состоите в Пресс-клубе?
– Не представляю, как бы я мог не состоять. Всё-таки после смерти отца я стал – без большой охоты – издателем «Вашингтон трибьюн». 
– Газеты, которую нельзя было спасти? 
– Я не смог. Блез был… – Какое слово лучше всего подходит для отца в те последние годы? «Безумный» – напоминает короля Лира. «Повредившийся умом» – не то. «…эмоционален в последней стадии». Когда в 78-м году журнал «Тайм» предложил купить «Трибьюн», он был, я бы сказал, в воинствующе-левацкой стадии…
– Которая началась с Клея Овербери? 
– Клей никогда не был левым. Он был… ну, скажем, «клейистом». Нет. Отец в те годы был просто эмоционален. Он выступил против войны во Вьетнаме. И это было странно, потому что ему всегда нравились подобные демонстрации силы. Он жестоко разругался с Дином Ачесоном – ястребом из ястребов. В те годы вашингтонские обеды превращались в поля сражений. Однажды вечером разъярённый Джо Олсоп прямо вот здесь, в столовой, закричал на меня: «Вон из моего дома!» То есть я был изгнан навечно. Я напомнил ему самым тактичным образом, что, поскольку мы находимся в моём доме, уйти придётся ему. 
– И что он – ушёл?
Питер усмехнулся, вспоминая. – Перед этим он прикончил полбутылки коньяку. В общем, отец разругался с Генри Люсом, и таким образом журнал «Тайм» приобрёл «Ивнинг стар» вместо «Трибьюн». Но это ни на что не повлияло. Через четыре года Люс, потратив на «Стар» восемьдесят пять миллионов, прикрыл её, а к тому времени отец умер и город достался «Вашингтон пост».
– Но у вас была «Американская идея». 
– Которая до сих пор процветает, если это подходящее слово для нашей деятельности. Вы знаете, это тётя Кэролайн создала «Трибьюн». Затем, совсем как Хёрст, она нашла кино более интересным и оставила издательский бизнес отцу. Её не сравнить было ни с кем.
Стёртевант согласился. – Интересно, почему именно в Вашингтоне так мало чувства истории. Даже те, кому следовало бы знать, считают, что первой женщиной-издателем была Кей Грэм из «Пост», но задолго до неё была Сисси Паттерсон, а до неё – Кэролайн Сэнфорд.
Питер кивнул, вспоминая одну беседу с миссис Грэм. Она тоже была удивлена короткой памятью Вашингтона. Потом она неожиданно отдала корону не Сисси или Кэролайн, или себе, а родственнице Сисси Алисии Паттерсон, которая успешно основала новую газету на Лонг-Айленде. «Она начала с нуля!» На что Питер, точности ради, добавил: «Не считая состояния». 
Собственное состояние Питер унаследовал не от отца, который всё оставил семье Овербери, а от Кэролайн, которая дала Питеру возможность финансировать не только «Американскую идею», но и почти всё прочее, что вызывало у него симпатию; она также навьючила на него самого большого, после Версаля, белого слона во всей Франции – Сен-Клу-ле-Дюк. В завещании оговаривалось, что он не вправе продавать или отдавать его. Он был привязан к замку не только благодарностью Кэролайн, но и заботливейшими юристами, изощрёнными во всех тонкостях ограничения в правах. К счастью, одной из внучек французская жизнь приглянулась больше американской, и вот внучатая племянница Кэролайн заняла место своей тётки, что было заботливо предусмотрено в завещании. Во время своих редких поездок в Европу Питер помнил, что ему отведено крыло музея, где ему далеко не так уютно было читать и писать, как дома, в Джорджтауне. Но с каждым уходящим годом он всё меньше и меньше занимался и тем, и этим. Для начала, он знал всё меньше и меньше людей (в отличие от неизвестных ему), которые попадались ему на пути с проектами и схемами, основанными на надеждах, которые он, увы, не мог разделить – в отличие от его страхов, которыми он, хоть и мог, не делился, ибо они были слишком далеки от других.

Новые люди принимали как должное мир, ставший более тесным и более контролируемым, и уж конечно более многолюдным. Сейчас он читал про древние города майя; некогда считалось, что их храмы, алтари, пирамиды – это церемониальные центры, существовавшие отдельно от религиозной жизни редкого населения, рассеянного по шалашам среди густолиственных джунглей. Но в последнее время поколения общепринятых воззрений были опрокинуты новыми свидетельствами. Очевидно, уцелевшие памятники находились в середине огромных городов, где миллионы людей ютились в вертикальных строениях – жертвы мальтузианского кошмара перенаселения в стране с ограниченными ресурсами. Поскольку собаки и олени давали слишком мало белка, они могли выжить лишь с помощью человеческого мяса, и постоянные войны сделались необходимым источником пропитания. Под конец слишком многие перемёрли, и остались слишком немногие, продолжавшие влачить скотоподобную жизнь в развалинах, еще хранивших отзвуки старых повествований о том, каким был мир в начале тысячелетия их цивилизации, завершающегося как раз к 31 декабря 1999 года – согласно искусственному христианскому календарю, непригодному для большей части человечества, и тем более для современных майя, уже не способных понять сложные календари их предков, некогда возвещавшие смену времён медленно мутирующей расе, под конец питающейся собственной тёплой кровью. 
– И вот, мистер Сэнфорд: я еще ни разу не поднимал эту тему… – Стёртевант нервно помешивал шампанское указательным пальцем. 
Питер знал, что это за тема. – Да, д-р Стёртевант? – В его голосе, как он надеялся, были нотки суда Божьего. 
– И конечно, за эти годы возникло столько теорий…
– О чём? – Пусть помнётся.
– Про самолёт, который разбился в конце октября 1958 года.
– Первого ноября, – пробормотал Питер, но Стёртевант его не расслышал. Клей тогда боролся за казавшееся лёгким переизбрание в Сенат, после которого собирался готовиться к президентской гонке через два года. Но одним ясным утром, когда нанятый для кампании самолёт зашёл на посадку в аэропорту Америкэн-Сити, один двигатель загорелся. Самолёт врезался в мотель недалеко от рулёжной дорожки. Клей с десятком сотрудников погиб, на сей раз совершенно случайно, в прайм-тайм по телевидению. Вся его жизнь была чередой ярких, волнующих картинок – и закончилась в живописном пламени, вроде того, на Лусоне, из которого он якобы вышел героем, триумфально разгуливал по земле, пока не рухнул и не исчез в реальном пламени. 
– Конечно, от самолёта мало что осталось. Но было достаточно данных… эээ… судебной экспертизы, говоривших, что один из двигателей был кем-то повреждён. Что вы думаете…?
Со дня так называемой катастрофы в Америкэн-Сити прошло сорок два года. Сейчас Питер вдруг задумался о беспощадном ходе времени, а не о старинном убийстве, если это убийство, Клея Овербери. Но Питер хотел удовлетворить Стёртеванта, до известной степени. – Во-первых, кому выгодно? Естественно, нашими первыми подозреваемыми будут братья Кеннеди. Особенно сейчас, когда мы знаем их послужной список по части политических убийств. В 1958 году Клей казался непобедимым на выборах 1960 года. Вполне возможно, что Бобби мог нанять кого-то, чтобы убрать Клея из юдоли слёз, как он позже устроил или пытался устроить с Кастро, Лумумбой, Дьемами и прочими демонами. Но я сильно сомневаюсь, чтобы на этом этапе своих приключений они осмелились бы на что-то столь волнующе креативное.
Стёртевант очень старался скрыть своё потрясение. – Но ведь это совершенно невероятно, не так ли? Я хочу сказать, что они, в конце концов, были серьезными политическими деятелями… 
– Д-р Стёртевант! Согласитесь, вряд ли есть что-то более серьезное, – сказал Питер, донельзя довольный собой, – чем политическое убийство? 
– Да – в Чили. Но с нашим народом такого рода вещи не ассоциируются. 
Питер изобразил удивление. – Несомненно, политическое убийство – это единственное, что ассоциируется с братьями Кеннеди. Бедные подонки, – добавил он больше для себя, чем для записи. – И Джека, и Бобби убили, как и Мартина Лютера Кинга, и независимо от того, какие подозрения у нас есть, мы никогда в точности не узнаем, кто стоял за каждым из этих трёх убийств, и возможно, так даже лучше. 
– Кеннеди можно исключить…
– Никого не исключайте. – Питер неожиданно развеселился. – Нынче канун Нового года…
– Кому еще это, как вы сказали – cui bono? Выгодно?
Питер решил идти до конца, хотя бы для того, чтобы испытать нервы и ум Стёртеванта. – Кто еще летел вместе с Клеем? 
– Только помощники. Люди, занятые в его кампании. И… – Он нахмурился. 

– Да, – сказал Питер. – Продолжайте. 
– Конечно, это было трагично… Жена Иниэса Розамунда…
– Розалинда. Да, и она была на борту. Она всюду ездила с Клеем в тот сезон. Они несколько лет были любовниками. 
Стёртевант пролил свой стакан на каминный коврик. Попытался вытереть платком. – Ничего страшного, – сказал Питер. – Дни этого коврика сочтены.
– Я думал, Овербери был очень похотлив – как Джек Кеннеди, по утверждению некоторых.
– У похотливых тоже бывают любовные связи. Она была не красавица, но очень умная. И еще она была детский психолог, самое то для мужчины, которому не терпится стать президентом...
– А Иниэс знал? 
– Я-то надеялся, что вы сможете поведать мне что-то, чего я не знал… Да, он знал, и в отличие от рогоносцев Кеннеди, он не гордился рогами, которые Клей прилепил ему на голову. У Иниэса был, как говорится, мотив, но я не думаю, что были ресурсы – или умение – устранить разом и жену, и любовника. Так что остаётся только один подозреваемый. – Питер поднялся. – Я намерен подремать перед празднованием. А завтра, если хотите, можете присоединиться к нашему новогоднему мероприятию. Приезжайте в редакцию в полдень. – Питер медленно пошёл к двери. 
Стёртевант поспешил за ним. – Так кто же остаётся, мистер Сэнфорд? 
– Кто? – Питер устремил на него рассчитанно-пустой взгляд. – Это самый интересный подозреваемый. Да только я и остаюсь. Судя по всему, что мы знаем. На Клее была ответственность за смерть Инид. Как же я мог позволить ему стать президентом? 
– Вы шутите? 
– Конечно, шучу, – сказал Питер. – До свидания! Увидимся, когда тот хрустальный шарик упадёт на Таймс-сквер или куда там он должен упасть, и с нами произойдёт метаморфоза, тогда послушаем, как журналисты будут тараторить про эту ночь.

В полдень 1 января 2000 года Питер совершил своё уже традиционное новогоднее посещение редакции «Американской идеи» на Капитолийском холме, в том, что некогда было процветающим анклавом обеспеченных чернокожих, но сейчас напоминало какой-нибудь разбомблённый европейский город в судорогах коррумпированного восстановления. Во всяком случае, редакция пережила гражданскую войну 1960-х годов, когда сердце «столицы свободного мира», как президенты любили называть специфический белый, официальный, город, оказавшийся в середине чёрного, было окончательно и бесповоротно разбито. В настоящее время между расами соблюдалось нервное перемирие: те чернокожие, которые еще не переехали в пригороды, с кротким пренебрежением созерцали господствующее присутствие своих белых хозяев, хорошо защищённых черной полицией, уходящей корнями в черную национальную армию. 
Проезжая мимо Верховного суда, Питер в тысячный раз задумался, кому выгодна американская расовая война. Какая от этого радость сражающимся с обеих сторон? За полвека «Американская идея» опубликовала сотни дискуссий на эту тему, не говоря о высокоучёных, а также вызывающе невежественных эссе. В последнее время академические энтузиасты снова протаскивали открыто расистскую тему, что негры так или иначе генетически ниже своих бледнолицых собратьев, и независимо от того, сколько денег выделяется или даже зарабатывается за умение хорошо петь и плясать – академические показатели чернокожих детей всегда будут ниже, чем у белых; при этом сверх-озабоченные энтузиасты, дабы их не называли расистами, демонстративно унижались перед ордами умных азиатов, которые сейчас получали наивысшие отметки по всем наукам. 
Тут праздный ум Питера сосредоточился – он увидел старого Вернона, сидевшего на своем крылечке. Он помахал рукой Питеру, тот помахал в ответ. Вернону было не меньше ста лет, и он утверждал, что родился рабом, пока Питер не убедил его, что даты не сходятся. «Ну что ж, всё же я почти самый старый в графстве Фэрфакс», молвил он тогда.
Немалую часть уходящего века Питер видел, как Вернон катит свою тележку по окрестностям и точит ножи-ножницы на круге из песчаника. Еще он паял ломаные металлические предметы над синим пламенем. Заходя на какую-нибудь улицу, он обозначал своё появление пронзительным криком, за которым следовала песня; слова её были бессмысленны, но общий смысл был понятен домовладельцам, которые спешили к нему со всевозможными ранеными металлическими вещами, чтобы залечить их. Но теперь, искалеченный временем, он мог лишь наблюдать за улицей, где он некогда царствовал. 
– С Новым годом! – прокричал Вернон, и Питер откликнулся.

«Американская идея» располагалась в двух соединенных между собой кирпичных зданиях, а в их общем дворе пристроено было современное крыло, дававшее убежище нескольких мелким издательствам, каждое из коих было способно причинить больше беспокойства, чем позволяли думать их скромные размеры.  
Водитель помог Питеру выйти из машины. Сегодняшние артритные боли были столь же изысканно разнообразны, как и обещанная на завтра погода. Во всяком случае артрит гарантировал, что он всегда будет получать выразительные извещения о сколько-нибудь заметных повышениях или понижениях барометра. Многочисленные медицинские специалисты, в том числе одна женщина, все до одного заверяли его, что с возрастом всё становится хуже. Что же делать? Самое очевидное – не преувеличивать своё старение, процесс, предусматривающий резкое торможение по его безответственному выбору. Между тем, и дома и в кабинете у него были заготовлены на чёрный день кресла-каталки. 
Образование... SAT: сокращение для тестов, которые нынче были обязательны для каждого школьника в стране. Для замера его ума. Для определения дальнейшего «образования», если оно нужно. Питер всё еще намеревался опубликовать элементарный анализ одного из таких тестов, изобретённых, по его убеждению, посредственностями для продвижения посредственностей через общую образовательную систему, призванную держать в пассивном невежестве тот контингент, которому не особо интересно что-либо делать и совсем не интересно о чём-либо думать, раз уж они выучили то немногое, что им надо узнать, чтобы миновать скучные годы учёбы – и плыть, как… Он вспомнил, как в детстве смотрел на один из аквариумов в подвале Коммерс-билдинга. Большие, плоские бурые рыбы, плывущие в мутной воде. Электрические угри, дремлющие на гальке. Он, бывало, часами ждал, когда они вспыхнут, но этого никогда не происходило. Рыбы в аквариумах. Сбившиеся в кучу майя… 
– Кто был «Человеком года» в журнале «Тайм» на 1999 год? Или это был «Человек столетия»? – спросил он новую редакторшу Дорис Онслагер, некогда профессора истории в том же орегонском университете, где преподавал её наставник, и покойный ценнейший автор в журнале Питера, историк Уильям Эплмэн Уильямс. Нынешняя мода нанимать женщин на должности, привлекающие общественное внимание, была на руку Питеру. Ему с ними было легче, чем когда-либо с Билли Торном или Иниэсом Данкеном. То, что президент Клинтон сделал так много ужасных назначений с радужным оттенком и в духе «плавильного котла» не подорвало сам принцип, усвоенный к концу столетия – не столько «равенства», это вещь в лучшем случае невозможная, сколько взаимозаменяемости, действительно ценного открытия современного общества. Не то чтобы про представителя меньшинства теперь можно было гордо сказать: «Он нисколько не хуже кого-либо из старого белого правящего класса!»; скорее, теперь можно было гордо утверждать, что нынешняя женщина – госсекретарь нисколько не лучше своих предшественников-мужчин. Как только от понятия «совершенства» отказались и о профпригодности стали судить по оценкам SAT или тестам IQ, посредственности смогли свободно перескакивать с иностранных дел на заведование больницами, на нейрохирургию… возможно, пока еще не на нейрохирургию. Но по большей части должности «на виду» так же легко замещаются взаимозаменяемыми гражданами, как всегда замещались и менее видные должности, а вот скученные массы… Как древние майя поддерживали порядок в своих переполненных жилищах? 
Судя по всему, «человек года» журнала «Тайм» «изобрёл» розничную продажу потребительских товаров через Интернет, когда вещи можно продавать из самых отдалённых мест по телефонным линиям и со спутников. Что ж, возможно, это изменит образ жизни людей; и несомненно, способ покупки и продажи ими товаров. Из прошлого, во многом утраченного, он услышал голос Герберта Гувера в Лорел-Хаусе, летним днём, излагавший рецепт от депрессии, а также от гражданских и мировых войн. «Америке сейчас больше всего нужна великая поэма», сказал он тогда. Питер был слишком изумлён, чтобы спросить: Поэма, похожая на что? На «Человека с мотыгой» Маркхэма, про раннюю Америку? На «Бесплодную землю» прежних времён? Нет. Не Элиот. Фрост? Да, по-народному, но мрачновато для предстоящего золотого века. Ему надо спросить Джимми Меррила, лучшего из поэтов середины века. Потом он вспомнил, что после многолетнего стихотворного общения с мертвецами по доске «Уиджа» Джимми тоже умер. 
– Дорис, нам нужна великая поэма! И нужна немедленно. 
Дорис заваривала чай в своём кабинете. В конференц-зале за соседней дверью собрались редакторы и авторы – на яично-ромовый коктейль, приготовленный по унаследованному от Фредерики рецепту восемнадцатого столетия. 
– Нынче это редкость, – туманно ответила Дорис. – Если допустить, что можно определить великое, увидев его. Я спрошу Хелен Вендлер. Она должна знать, если кто-то уже написал или мог бы написать.

– По заказу? – Питер сидел за партнёрским столом, который был в редакторском кабинете со дня основания. – Но ведь и Пиндар, кажется, писал по заказу. 
– Он ведь сочинял для атлетов, да? – Дорис налила им чаю; из конференц-зала доносился смех. – Для победителей в олимпийских играх. Что-то такое. 
Питер угрюмо нажал различные кнопки поиска в своём сознании, которое некогда так быстро выстраивало слова на… Тут произошла небольшая заминка: усталый внутренний хранитель данных искал последнее слово, а оно дребезжало где-то рядом, наверно выскочило из папки. Калейдоскоп? Слова-картинки, появляющиеся на… чём? Внутреннем экране? Нет. На экране компьютера. В яблочко! Это понятие поздно зашло в сознание, не то что Пиндар, хранившийся в старой, надежной памяти. Здесь проблем нет. Он вспомнил дискуссию с… Хранитель данных заработал. На экране замаячил круглый, лысый, веснушчатый человек. В купальном костюме. Тело покрыто обезьяньими оранжевыми волосами. Морис Баура. Большая фигура в классике! Переводил Пиндара. Пляж на Сардинии. Ветер. Тучи мух. Красивый неумолчный голос Бауры. Великий сплетник. Великобритания. Великие…
Хранитель данных начал выделываться. Показывает обворожительную, хоть и бесцельную картинку: совершенно чёрное море с белыми барашками, их гонит не прибой, а ветер. Пикник на берегу, закуска на складном столе. Молодые Питер и Диана, и еще полдюжины других. Зонтики. Хранитель хитро показывает крупным планом бутылки чёрного деревенского вина – чёрного из-за их причудливого освещения памятью. Внезапной вспышкой – лицо Сирила Конноли, меланхоличное, напоминающее моську… он когда-то издавал «тонкий» журнал. Какой? «Нью райтинг»? «Хадсон ревью»? Нет. «Хадсон» принадлежал Корнелии Клейборн. Но она очень давно ушла в замужество, которое привело её к смерти в другой стране. …А теперь на звуковой дорожке Пиндар. Хранитель выкаблучивается! 
«Кто в нежнейшие годы / Встретится с новым, прелестным, / Надежда его высока, летит он на крыльях мужества: / И мысли его ценнее богатства. / Но радость его краткосрочна / И падает наземь / Поспешно, как только ход мыслей досадный / Корни её подрывает…»
Питер произнёс следующую строчку вслух еще до того, как хранитель до неё добрался: «Жизнь человека – день. Что есть он? / И что – не он? Тень мимолётного сна / Вот человек – вот человек…» Злобный хранитель отключил аудио. – Больше ни строчки не помню, – вздохнул Питер.
– Это лучше, чем у меня бы получилось. – Дорис была впечатлена, на что Питер и рассчитывал. – Это перевод Бауры? 
– Да, кажется. Довольно плоский. У него слуха не было. Но мне понравился «ход мыслей досадный». Мы с Дианой часто виделись с ним одним летом, в каком это году… когда Сардиния впервые открылась. Он был другом наших друзей. Важных друзей. Эти старые английские профессора всё замечают. Я так и не выучил греческий. – Ответа Дорис Питер не стал слушать. 
Пепельно-светлые волосы Стёртеванта сдуло ветром в небольшую копну на макушке круглого, как у майя, черепа, что намекало на монгольских или, скорее, египетских предков. – Ты пойдёшь праздновать? – Он держал в руке серебряную чашку с коктейлем. 
– Иду, – сказала Дорис, вставая. 
– Я вскоре буду. Ты сядь. – На стене напротив Стёртеванта висел в рамке «потсдамский» номер, с которого началась «Американская идея». Билли Торн. Деревянная нога. Разноцветные глаза. Хранитель данных без спросу высвечивал на экране разрозненные куски информации. Питер спросил биографа, попалась ли ему в сети эта специфическая рыба. 
– Нет. – Стёртевант включил рекордер. – Кажется, мистер Торн умер. Мне сказали, что его бывшая жена может знать. Я стал её искать, мои поиски привели в дом престарелых. У неё болезнь Альцгеймера. После 1980 года его следы теряются. 
– Нам надо попробовать – вам стоит попробовать по Закону о свободе информации. Уверен, что у него впечатляющее досье. Мне было бы любопытно узнать, действительно ли он служил в ЦРУ, или был просто по… – Слово выпало с экрана. Хранитель, после заслуженного перекура с дремотой, поспешно напечатал «подрядчик», но Питер раздражённо отверг это слово, как и дюжину других. К моменту, когда появилось «попутчик», слово уже не интересовало. Тётя Кэролайн говорила, что Элеонора Рузвельт каждый день принимала таблетки с концентрированным чесноком для улучшения памяти. Может, и ему? 

– У меня есть знакомый из Лэнгли, он этим сейчас занялся. Торн также оставался приближённым Клея Овербери, хотя они с Иниэсом не ладили. Если бы Овербери стал президентом вместо Кеннеди, Торн стал бы ключевым игроком. Его считали сильным кросс-боксёром… 
Когда речь заходила о жизни в реальном мире, Стёртевант любил, как многие тепличные учёные, пользоваться дарвиновскими метафорами и жаргоном спортсменов. Питер подозревал, что «кросс-боксёр», вероятно, неправильный термин, но не был готов просить утомлённого хранителя уточнить его. Но вот «уточнить» доставило ему неожиданное удовольствие. Очевидно, и у него сохранилась эта привычка. Настолько, что не расслышал вопроса Стёртеванта. Только окончание: «…надеяться раскрыть тайну?»
Питер помедлил. «Тайна»? Что это? Смерть Клея? Да.
– Иниэс знал больше, чем показывал. Но я никогда не мог ничего из него вытянуть. Я знаю, что Иниэс разорвал отношения с Клеем за год до смерти Клея.
За год до чего? Обычно медленный пульс Питера заколотился сильнее. – Иниэс когда-нибудь говорил вам, почему всё-таки он порвал с Клеем? 
– Я познакомился с ним гораздо позже. Но вы знали его тогда, знали его всё время. Из того, что вы сказали вчера, я делаю вывод, что это было из-за Розамунды. То есть Розалинды. 
Питер виновато отпил из серебряной чашки густую яично-сливочную смесь с корицей. – Мы очень мало виделись в те последние дни. Ясно, что я был не в восторге от президентских амбиций Клея. Я предпочитал Эдлая Стивенсона. Да, он не смог принять решение, но был человеком с большим потенциалом. Кажется, Иниэс приезжал ко мне – попросить нас поддержать Кеннеди. 
В кресле под потсдамским чехлом материализовался седой Иниэс. Он нервничал, жевал мундштук трубки. Сигарет больше нельзя. Эмфизема. – Наверно, ты скажешь: «Я тебе говорил...»
Питер говорил спокойно, надменно. – Я никогда не говорю таких очевидных вещей. Всё-таки ты продержался с Клеем дольше, чем я предполагал. Джек Кеннеди больше в твоём стиле. 
– Думаю, что он то, что нам сейчас нужно. – Иниэс вертел обручальное кольцо – только Питер с некоторым удивлением заметил, что никакого кольца на нём не было: это стало автоматическим жестом, вроде тика. 
– А что нам сейчас нужно?
– Энергия. Новое поколение…
– Да, да. Все согласны. Итак, мы должны выбрать одного из двух молодых людей с богатыми отцами? Разве что богатый отец Клея – фактически мой богатый отец. Взял напрокат, можно сказать. Но всё равно: ты перешёл к Кеннеди... 
– Надеюсь, я смогу убедить тебя сделать то же. 
– Даже и не пытайся. Я человек Стивенсона навсегда, потому что он в последний раз отклонил предложение и от Клея, и от Джека баллотироваться вместе с ним. 
– И выбрал Эстеса Кефовера! – Приступ кашля Иниэса заполнил память Питера, а потом утонул в шуме празднования за соседней дверью. Айрис открыла дверь. 
– Пора воссиять, – сказала она. – Все ждут!
Стёртевант не пытался его удерживать, и Питер прошествовал на вечеринку, где его встретили небольшой, но, по-видимому, искренней овацией – без особых причин, разве что из-за его долголетия. 
Затем Питер собрал вокруг себя авторов, которых знал. Благодаря усердию Иниэса в первые годы журнала, у них по-прежнему был лучший раздел искусств, чем у любого издания, либерального или иного. – Полагаю, – сказал Питер, которого спросил об этом стильный скептик из «Вашингтон пост», – что это отчасти потому, что мы в наших обзорах не касаемся политики, где это не нужно. И мы продолжаем работать с теми хорошими критиками, которые продолжают работать с нами. 
– Это означает, – сказал человек из «Пост», – что вы должны платить им больше, чем другие журналы. – Питер усмехнулся и сменил тему. Конечно, он был в долгу перед тётей Кэролайн за оклады, которые он мог платить, а другие не могли. Но никому не нужно об этом знать. 
Над камином кто-то вывесил плакат, где золотом по красному сияло «2000 н.э.». Еще кто-то предсказуемо приляпал «от Р.Х.» под «н.э.» Много энергии уходило на то, чтобы приспосабливаться к вечно меняющимся капризам моды в языке, каждый год теряющем всё больше и больше слов, чаще всего полезных и незаменимых. 
Питер сидел на троне перед окном, выходившим на задний двор – ныне это был передний двор современной пристройки, их миниатюрный «издательский квартал». Дорис приводила ему людей – поговорить. Он решил: никоим образом не будет сожалеть о своей жизни. Кроме Дианы, он не скучал ни по кому из тех, кто сбежал в смерть. Старики, всхлипывающие на кладбищах, казались ему вершиной лицемерия – или солипсизма, ибо оплакивали не что иное, как собственную приближающуюся перемену состояния. 

Вдруг появился какой-то небольшой темноволосый молодой человек. Питер раньше его не видел – никогда не видел. – Мистер Сэнфорд! – Они пожали руки; Питер вглядывался в умное, с резкими чертами лицо. Блестящие тёмно-карие глаза, тёмные волосы, зачёсанные назад со лба, который из-за ранней лысины был выше, чем было задумано природой. Белозубая улыбка в обрамлении полных губ. Он представился: – А. Б. Деккер. Питер слышал это имя, и лицо казалось таинственно знакомым. – Я ваш в какой-то степени родственник, сэр. 
– Сын Эммы. Внук тёти Кэролайн…
– Правнук. 
Поколения накатывали на него, как большие волны на пляже Рихобот-Бич в Делавэре, которые чуть не поглотили его, когда ему было шесть лет; сильное воспоминание, заставившее хранителя без приглашения подкатить архивные кадры – громадная волна глазами ребёнка, великая зеленая распадающаяся стена в белых кружевцах, с тяжелым шумом падающая на него; и жёстко она протащила его по грубому песку пляжа!.. – Ты просто вылитый…
– Аарон Бэрр. Я знаю. Так мне говорили – те немногие, кто знает, кто он такой. – Молодой человек сел в кресло рядом с Питером. 
– В последний раз я видел твою бабушку Эмму…
– На похоронах её настоящего отца, сенатора Дэя. 
– Ты всё знаешь? – Питера слегка раздосадовало, что он не смог обрушить столь сенсационную новость на этого самоуверенного молодого человека. 
– А. Б. Деккер. – Питер повторил имя. – Аарон Бэрр Деккер? 
– Да. Меня недаром так назвали. Невероятно, что может быть на уме у природы. 
– Или что было на уме у твоей бабушки Эммы. Ну хорошо, Бэрр начал наш девятнадцатый век эффектно. Он выбрал Джефферсона президентом, а себя вице-президентом, и наследником. А как ты планируешь начать наш двадцать первый век? 
А. Б. засмеялся. – Ничего столь исторического. Столь знаменательного! Телестудия Эй-би-си запустила новый сериал – диалоги. Со старым и с мудрым. Я получил «добро» для вас и вашего старого друга Гора Видала, чтобы вы поболтали друг с другом.
– Кто из нас старый? И кто мудрый?
– Вы оба то и другое. Двое переживших двадцатый век, уже ушедший навсегда. «Американский век». Вы можете по тому, как я только что произнёс этот термин, определить, что я заключил его в кавычки? 
– Когда ты сказал об этом – да. Но по крайней мере, ты не изобразил кавычки пальцами по обе стороны твоего ироничного лица, как это любит молодёжь. Вообще жаль, что Генри Люс не добавил иронии, когда отчеканивал эту поддельную золотую монету. …А Гор согласился?
– Если поедем в Италию. В следующем месяце. Да. 
Появилось несколько оживлённых журналистов из интернета, из… как он называется? Салун? Салон? Ему придётся изображать хозяина. – Что ж, Италия была, да и есть, часть нашей глобальной империи. По крайней мере, в последних кадрах мы не будем позировать на фоне мемориала Джефферсона.
– Или стоять на Арлингтонском кладбище. – Остро. Определённо, это Бэрр. 
– Мы голоса предков, пророчащие… – начал Питер. 
– Войну? 
– Нет. Эта игра, возможно, закончилась. Если не для других, то для нас. – Весь двадцатый век, от гибели броненосца «Мэн» до нестерпимой заносчивости Сербии, когда американским лидерам было совсем уж нечего делать, война была излюбленным средством отвлечения внимания. Но с тех пор, как призыв отменили, немногие американцы добровольно брались за оружие во имя страны; они к тому же придумывали всё более строгие правила, чтобы обеспечить себе не только физическую безопасность, но и комфорт. Уже ни при каких традиционных обстоятельствах (особенно таких, как война далеко от дома в дотоле неведомых странах) их жизнь не должна была подвергаться опасности ни со стороны истеричного врага без чувства юмора, ни при плохо проведённой вакцинации. Во время последней в ушедшем веке балканской авантюры американские бомбардировщики летали так высоко над своими целями, что мазали почти по всему, имевшему военное назначение, зато причиняли значительный ущерб случайным, попавшимся под руку гражданским. 
– Так как у нас слишком много огневой и ядерной мощи, предполагаю, что мы оставим реальную драку нашим клиентам из третьего мира. Пусть дают материал для вечерних новостей – яркими кроваво-красными буквами. 

А.Б. усмехнулся. – Чтобы ТВ было нашим Колизеем, а весь третий мир – гладиаторами? Скажите это на камеру. 
– Лучше ты скажи. – К Питеру начинали подбираться телерепортёры. Он собрался с духом. 
– Вы выступите в программе? – спросил А. Б. – В последнюю неделю февраля? 
Безымянное, но знакомое телевизионное лицо сейчас говорило с Питером, глаза в глаза; другие подошли к ним. Вопросы и Ответы. В и О. Самым экстренно-важным из всех был вопрос: будет ли жена президента избираться в сенат. Да? Нет? Возможно? Журналисты выстреливали в него всё новыми именами. Он чувствовал себя стенкой, у которой разных достойных людей будет убивать расстрельная команда «Международных новостей из Вашингтона». Касались и важнейших тем – кратко, очень кратко. Цена той или иной президентской кампании. Цена удачной президентской кампании – а под покровом таких скучных материй, как внешняя политика и общественное благосостояние, таились вопросы, которые будут определять руководство страны и мира, а именно наркотики и прелюбодеяние. 
А. Б. сменил тему, предложив нечто даже более интересное для вопрошающих, чем близкие президентские выборы. Телевидение! Его роль. Его могущество. Все до одного журналисты восхваляли ведущего, который оставался в эфире, следуя за солнцем двадцать четыре часа – или сорок восемь? Восторгались выносливостью. К удивлению Питера, отмечали и одинаковость всего на нашей планете. Они и вправду так наблюдательны? С какой-то робостью он указал на отсутствие прошлой ночью, где бы то ни было на земле, грустной шотландской песни «Доброе старое время».
– Возможно, – сказал А. Б., – наш век был тем старым знакомым, о котором никто не хочет вспоминать.
– Но вот у нас утро нового века. Будут ли помнить кого-нибудь из нашего времени? – Так как Питер видел, что самое знакомое из телевизионных лиц имеет наготове список заведомо бессмертных имён, он опередил его, сказав: – Говорят, что наш президент беспокоится о своём месте в истории. Это как если бы он забронировал номер, но бронь могут и отменить, если в отеле сменится администрация. А не следует ли ему лучше беспокоиться о том, вспомнят ли когда-нибудь, что были такие Соединённые Штаты? Ну хоть во имя прошлого… Или во имя чего угодно, что придёт на ум. 
Так как никто из журналистов никогда не задавал и не слышал такого бессмысленного вопроса, оригинальная мысль Питера не была оценена. Вместо того они продолжали стрелять в Питера именами, как в стену. 
А. Б. пришёл на выручку. – Кого из сегодняшних политиков, не только наших, но и во всём мире, будут помнить? «Это глобальная экономика, дурачок», как президенту, возможно, не терпится сказать, раз мы пришли к 2000 году живые, здоровые и с индексом Доу-Джонса выше десяти тысяч. 
Питер сделал свой ход. – Несомненно, те из вас, кто делает новости – или те, кто нанимает вас для их создания – в буквальном смысле творцы истории, и первый это открыл Уильям Рэндольф Хёрст. 
– Но если бы не Орсон Уэллес, – спросило самое знакомое лицо, – кто бы сейчас помнил Хёрста? 
– Арсон хто? – озадаченно вопросил опоздавший к прошлому столетию. 
Питер избежал этой бесконечной ловушки – кто есть кто. И тут же попался в новую. – Вы – это сон Шелли, ставший явью. – Шелли! Заговори их. Проворно выбирайся из этого слонового капкана. – Вы – СМИ – это удел, которого он желал для поэтов: быть непризнанными законодателями мира. 
К счастью, это оказалось непризнанным и неузнанным, и их угол комнаты опустел; улыбка Питера погасла. Он повернулся к А. Б. – Да, я поеду в Италию. В… Рапалло? 
– Равелло. – Чёрные глаза блестели, как полированный оникс. – Это будет настоящая конфронтация.
– Вы так думаете? – У Питера были сомнения. 
– Да. Время совершить полный круг. – А. Б. провёл Питера на улицу, где д-р Стёртевант помог ему сесть в машину. 
Крылечко старого Вернона было пусто. Пустыми были и улицы вокруг Капитолия; странно-безлюдный Новый год. Дурное предзнаменование? 
У д-ра Стёртеванта было много о чём подумать со вчерашнего вечера. – Касательно Клея Овербери и… эээ… его смерти…
Сейчас Питер сожалел о своей откровенности прошлой ночью. Он сменил тему. – В чём заключалась теория Иниэса?

– Если у него и была теория, он мне её никогда не излагал. – Они проехали мимо Коммерс-билдинг, в подвале которого был аквариум, где шайка агентов Билли Торна военных времён собиралась тайным конклавом. Затем водитель машины поехал длинным путём вокруг огороженной территории Белого дома. Благодаря так называемому терроризму, официальные лица жили как в осаде. В начале нынешнего срока Первая леди страны жаловалась ему, что теперь президенты – узники Секретной службы. «Он мне сказал: мы были бы гораздо счастливее, если бы президент жил в бункере, а разъезжал повсюду только на танке. Причём он не шутил». Питер вспомнил президента Рузвельта, который катался по городу в открытом лимузине, без настоящей охраны, рядом с ним дама, в руке помятая фетровая шляпа, чтобы приветливо махать ею подданным. При этом воспоминании внутренний хранитель превзошёл себя. Он без спросу наложил на ФДР в лимузине другую картинку: золотой богоподобный человек в причудливой короне. 
– Пакаль! – восторженно воскликнул Питер. – Вот как его звали. 
– Кого звали?
– Императора народа майя. Его гробницу нашли в Паленке. В Центральной Америке. Он жил почти тысячу лет назад. Теперь, когда мы можем прочитать то, что писали майя, мы сможем оживить его для нас. Для тех, кому интересно, конечно. 
– Конечно, вам это интересно. – Стёртевант испытующе уставился на него. – Чувствуете ли вы, что история повторяется? 
Питера покоробил этот глагол. Интеллектуалам не пристало чувствовать. Им полагается думать. Воображать. Делать выводы. – Я не чувствую ничего, кроме интереса к тому, что до нас были и другие империи в этой части света, и что людей у Пакаля со временем стало слишком много, и вот тогда они стали пожирать друг друга. 
–  Вы чувствуете… то есть вы думаете, что нас ожидает каннибализм?
Питер рассмеялся. – Пожирать друг друга можно разными способами, не только кулинарным, и я уверен, что мы их все испробуем. Вообще, ничто никогда по-настоящему не повторяется, кроме… – В его животе вспыхнула кислотная комета. – …кроме яичного коктейля моей честнòй матери.
Д-р Стёртевант вынул из портфеля переплетённую рукопись. – Вот что ожидало меня в клубе «Космос». Дочь Иниэса перебирала его бумаги, и вот… 
Питер открыл на титульной странице. «Золотой век». Подзаголовок: «1945-1950». Он знал, что Стёртевант внимательно наблюдает за ним.
– Вам было про это известно? 
Питер кивнул. – Иниэс всегда грозился написать что-то в этом духе. 
– Это действительно был такой короткий период? 
– Ну, очевидно, он так думал. Мне интереснее знать, было ли вообще такое явление. – Питер вдруг подумал о чём-то. Рэндалл Джаррел в то стародавнее время написал: сейчас, в самый славный из золотых веков, кто-то всегда будет жаловаться, что вокруг всё такое жёлтое. Он усмехнулся при этой мысли, с которой явно был готов согласиться его биограф, но Питер не собирался нарушать своё правило: никогда не разлагать своими шуточками педантичного, упрямого доктора философии Роберта Л. Б. Стёртеванта.