В жгуче-холодный ноябрьский день, ровно в девять часов вечера, Питера и Диану, с чемоданчиками в руках, встретили у главного входа «Юнион стейшен» четверо агентов секретной службы; они вежливо поздоровались, взяли их чемоданы и сопроводили в вокзал, почти пустой в это время. Хоть и столица мира, Вашингтон вряд ли был коммерческим центром, да и центром вообще чего-либо, кроме политики. Питер как местный житель никогда не понимал, зачем – в хорошую погоду – в город приезжает столько туристов. Конечно, весной на берегах Потомака была приятно тропическая погода, и японские вишнёвые деревья, бывшие в опасности в свирепые годы войны, были по-прежнему в цвету, но он недоумевал: что, в сущности, город может предложить среднему обывателю? Мемориал Линкольна был великолепен, и даже верен по пропорциям, но мемориал Джефферсона выглядел на удивление нелепо: статуя слишком большая и неуклюжая для своей стелы в стиле Палладио. Обелиску в честь генерала Вашингтона, скорее всего, было бы уютнее на берегах Нила, а не ледяного Потомака, и притом миля-другая псевдо-римских колоннад создавали нечеловечески монотонный эффект, подымаясь из некогда осушенных болот к Капитолию, вознёсшемуся на холме неправильной формы, сейчас сплошь в бурой грязи и деревьях с опавшей листвой. 
Человек в форме Пенсильванской железной дороги открыл железные решётчатые ворота в депо, где начинались и заканчивались все пути. Агенты секретной службы провели их к 15-му пути, оцепленному полицией. За полицией стояли агенты секретной службы, охранявшие вагоны уже легендарного агитационного поезда, название которого, «Фердинанд Магеллан», было нанесено золотом на тёмно-зелёный пульмановский вагон.
Полиция пропустила их за оцепление. Питер удивился тому, сколько людей также ехали «Магелланом» на запад. 
Один из агентов заметил: – На этот раз у нас целый вагон для службы связи. Мы подключены ко всему на свете. – Его дыхание стояло в холодном воздухе, как дымок.
– А прессы много? – спросил Питер.
– Только телеграфные агентства, сэр. И с телевидения кто-то.
Затем Питера и Диану передали под попечение проводника пульмановского вагона, который занёс их чемоданы в первый вагон от шлагбаума; потом помог им сесть в поезд. Хотя Питер никогда не видел такого усовершенствованного частного вагона, как «Магеллан», в нём был уютный, как всегда, знакомый запах пульмановских вагонов: сочетание игрушечных поездов «Лайонел» его детства, едкого запаха аккумуляторов – и еще того, чем пользуются проводники для чистки ковров и тёмно-зелёных занавесей, которые ночью задёргивались, закрывая верхние и нижние полки. Но в этом вагоне полок не было – только купе, как каюты «люкс» на пароходе, и обшитая дубовыми панелями столовая, где полдюжины стульев окружают стол красного дерева. Через распахнутую дверь им был виден буфет, где два повара в белом готовились к работе. Диана обратила внимание на стулья в столовой, обтянутые дамастом в зеленую и золотую полоску. «Здесь побывала Дороти Дрейпер. Что сказала бы твоя мама?»
Буфетчик предложил им выпить. Питер спросил бурбону. 
За столовой располагались четыре купе – «А», «Б», «В» и «Г». По-видимому, «Б» отводилось для «него», «В» для «неё». «Г» предназначалось для них. «Г» оказалось комфортабельной спальней с двуспальной кроватью и телефоном, «который работает только когда мы на какой-нибудь станции», как пояснил носильщик, укладывая их багаж на полки. Он указал на хвост поезда, сразу за их купе. – Это обзорный салон. Если хотите, можете сесть там. 
Когда они остались одни, Диана поспешно удалилась в ванную комнату, а Питер распаковал часть вещей. Они сойдут в Америкэн-Сити на следующее утро; поезд проследует дальше, в Калифорнию. – Подозреваю, – сказала Диана, выйдя из ванной, – что в этом и заключается замужняя жизнь. 
– Одно купе вместо двух? 
– Один «Фердинанд Магеллан» вместо ни одного. – Они прошли в обзорный салон, где кресла и диван были синих и коричневых тонов. Улыбающийся буфетчик принес Питеру его виски.
– Можно мне выпить прежде, чем он сядет в поезд? – Питера беспокоил протокол. 
Буфетчик улыбнулся. – Вероятно, он составит вам компанию. Супруга не едет, так что всё будет попроще. 
Из вагонного окна Питер видел, что люди, многие в военной форме, всё шли и шли, спеша сесть в вагоны в ближе к голове поезда. Было похоже на возвращение военного времени. 

– В каком он может быть настроении? – Настроение Дианы Питеру было очевидно: бледная, с темными кругами вокруг глаз. 
– Я не очень радовалась бы, – сказала она. – Китай вступил в войну, и их гораздо больше, чем нас. 
– «Просто крестьянская армия», как говорит Гарольд Гриффитс. Её легко победят наши превосходящие силы во главе с полковником Клеем Овербери. Интересно, кого он спасёт на этот раз. 
– Генерала МакАртура. Из пылающей пагоды. – Диана оглядела обзорный салон. – Не могу сказать, что мне нравится сочетание синего и коричневого.
– Потому что это напоминает тебе предательские глаза твоего бывшего мужа! 
Диана засмеялась впервые со дня смерти Бёрдена. – Умеешь-таки меня развеселить!
– Это наш медовый месяц. 
– Очень специфический. Потому что… – Суматоха за окном отвлекла её. У их вагона остановился длинный чёрный лимузин в окружении полиции на мотоциклах. Полицейский открыл заднюю дверь и провел пассажиров, совершенно невидимых из-за ряда массивных полицейских, к вагону, на котором включились лампы-вспышки. Машинист поезда дал предупредительный гудок: посадка закончена.
В обзорный вагон вошёл высокий, грузный человек в шинели. Он жевал незажжённую сигару. – Я Гарри Воэн из Батареи Д. Командир идёт. Чувствуйте себя как дома. Миссис Сэнфорд, соболезную в связи с печальной новостью. – Он пошёл по узкому коридору к купе рядом с президентским. 
Не очень понимая, что делать дальше, Питер и Диана оставались стоять, пока несколько агентов секретной службы проводили формальный обыск вагона. Затем вошёл президент, он был в пальто и из вежливости держал шляпу в руке. – Мистер и миссис Сэнфорд, я надеялся увидеть вас в менее печальных обстоятельствах. – Слуга принял его пальто и шляпу и исчез в Купе «В».  
Гарри Трумэн торжественно пожал им руки. Особое внимание президент уделил Диане. – Ваш отец всегда был добр ко мне, когда я был еще новичком в Сенате. Такое не забывается. 
– Он очень восхищался вами, сэр. 
– О, у нас бывали разногласия. Но такова политика. – В дверях стояла секретарша. Трумэн сказал: – Передайте корейским, что я встречусь с ними в столовой, когда отправимся. – Секретарша исчезла. – Нет мира усталым, – сказал Трумэн, доставая бутылку из буфета. – Садитесь. Прошу, садитесь. 
Президент устроился в середине синего дивана, а Питер и Диана – напротив него, в коричневых креслах. В свете лампы, стоявшей сбоку, Питер видел, какое бледное и осунувшееся лицо у Трумэна, совсем не как на недавних газетных фотографиях улыбающегося беспечного президента наверху блаженства. – Должен сказать, что, уезжая на этом поезде из Вашингтона, я счастлив, как никогда. Рузвельту он тоже нравился, только он заставлял машиниста тащиться медленно, наверно опасаясь за равновесие, а я приказываю гнать во весь дух, на полной скорости. Кто-то сказал, что я в этом поезде за время кампании проехал тридцать две тысячи миль. – Он улыбнулся, вспоминая свой триумф всего два года назад. С тех пор началась Корейская война, а две недели назад, 1 ноября, группа пуэрториканских националистов пыталась убить президента в Блэр-Хаусе.  
Машинист дал несколько гудков, и поезд тронулся. Трумэн выпил; вздохнул с облегчением. – Чувствую себя как Жан Вальжан, когда он выбрался из темницы. – Было известно, что президент много читал; насколько глубоко он понимал прочитанное, можно было только догадываться. Питер знал, что Трумэн любит произносить лекции по американской истории, которые, по словам позднейшего исследователя журналиста Ричарда Ровере, почти всегда были немного не в тему. 
Как только поезд плавно выехал со станции, проводник опустил шторы на окнах. Трумэн вздохнул. – Больше всего люблю смотреть в окно, когда на скорости едешь по сельской местности. Мимо всех маленькие городишки со скудным электрическим освещением, когда видно, насколько велика вся страна. Но…

– Секретная служба? – Питер видел, что со времени покушения о безопасности очень заботились. 
Трумэн кивнул. – Парочка редкостных болванов, вот кто эти пуэрториканцы. 
– Это потому, сэр, что мы всегда хотели вернуть Пуэрто-Рико пуэрториканцам? 
– Нет. Потом что подожди они еще минут двадцать, я вышел бы из дверей Блэр-Хауса, тут-то они бы меня и застали. О Господи, в газетах сообщили, что я буду выступать на Арлингтонском кладбище в тот вечер. Если бы они соображали хоть что-то, они бы отправили меня туда в ящике. – Он покачал головой на несообразительность пуэрториканцев. Затем секретарша положила на кофейный столик перед ним стопку бумаг. Трумэн взял авторучку. – Надеюсь, вы извините меня – я должен подписать семь тысяч писем. Знаете? После покушения. Я сказал, что лично подпишу каждое письмо. 
Этим он и занимался, быстро и со знанием дела, бросая каждый подписанный листок на диван, чтобы просохли. 
– Рузвельт всегда называл это «стиркой». Бедняга. Ему долго приходилось подписывать производство каждого офицера и потом все повышения в звании, но когда численность войск достигла тринадцати миллионов, ему разрешили пользоваться штампом или чем-то таким. 
Питер хотел задать тысячу вопросов, но не знал как. Каков будет протокол? Они были гостями президента. Как только в печати сообщили, что сенатор Джеймс Бёрден Дэй найден мёртвым на мелководье реки Потомак, Трумэн сам позвонил Китти и пригласил её с семьёй вернуться в Америкэн-Сити на его личном поезде. Китти, воплощённое достоинство, отклонила приглашение для себя, но приняла для Дианы и Питера. Она полетит в Америкэн-Сити самолётом. 
По всеобщему мнению, шофёр Бёрдена изложил всё верно: сенатор прогуливался по берегу реки, потерял сознание и упал в воду. Хотя в прессе никто не предполагал самоубийства или насильственной смерти, на галерее шёпотов читали недавнее похвальное слово Гарольда Гриффитса избранному сенатору Клею Овербери, «сражающемуся Солону», сейчас полковнику в Корее, не планирующему немедленно уехать с войны к мраморным залам Конгресса. По словам Гарольда, Клей был обязан баллотироваться вместо сенатора Дэя, по которому велось расследование из-за его причастности к продаже «по бросовой цене» нефтеносной индейской земли. Поспешное отрицание такого расследования министерствами юстиции и внутренних дел, не говоря уже про сам Сенат, не могло отменить первоначального обвинения Гарольда. Питер был вполне уверен, что Бёрден покончил с собой. Диана не соглашалась: она считала, что у отца на берегу реки случился один из обычных обмороков, и он утонул. Но она с горечью признавала, что на Гарольде лежит часть вины. Питер гадал, сколько из всего этого президент принял во внимание. Да, он должен был выступить перед военными на Западном побережье, и Америкэн-Сити был по пути, но вовсе не обязан показывать президентское покровительство обвиняемым в коррупции, кто бы они ни были. С другой стороны, только став вице-президентом, он вызывающе поехал на похороны своего спонсора прежних лет, босса Прендергаста из Канзас-Сити, который отсидел небольшой срок в тюрьме.
– Кроме того, – мысли Трумэна явно текли параллельно их мыслям, – Бёрден был последним основателем одного из сорока восьми штатов. – Он нетерпеливо помахал письмом в воздухе, чтобы чернила поскорее сохли. – Как вам известно, я не из тех, кто жалуется на прессу. – Питер не осмеливался взглянуть на Диану. Ненависть Трумэна к прессе выражалась часто и остро; хоть он и был сама доброта по отношению к своим штатным журналистам, но колумнисты, от Дрю Пирсона до Сестёр Соп и Гарольда Гриффитса, были предметом постоянной яростной критики. – Мне тяжело было читать тот наезд на Бёрдена в газете вашего отца. Я не воспринял его всерьез, как и его сочинителя, но поскольку его перепечатали и другие газеты, всё это стало серьезным для публики. – Трумэн отложил перо и выпил виски. Зоркий буфетчик, прятавшийся неподалёку, подошёл, чтобы наполнить его стакан. Но Трумэн жестом отогнал его. – Вечером надо поработать. – Он снял очки с толстыми стёклами, и его глаза, теперь не увеличенные, мечтательно-голубые и сильно близорукие, производили впечатление, противоречащее его – наигранному? – обычному резко-отрывистому поведению. – Что там произошло? 
Питер рассказал президенту столько, сколько считал безопасным; раз или два он взглянул на Диану, но она молчала. Трумэн слушал с полузакрытыми глазами. Затем: – Ну вот примерно так и я себе это представлял. Я решил, что история с продажей индейской земли – сплошная брехня. Слишком не в характере того Бёрдена, которого я знал. – Диана, сидевшая в кресле рядом с Питером, коротко, придушенно охнула, но президент, кажется, не услышал. Он повернулся к Питеру. – Всё-таки я не могу понять, как это ваш отец позволил этому, как его, опубликовать такое в своей газете. Впрочем, это его дело, не моё. – Наступило молчание. Трумэн аккуратно сложил подписанные письма в стопку поверх неподписанных. – Мистер Клей Овербери, – наконец задумчиво сказал он. – Я бы сказал, он слишком торопится. Увлёкся. – Трумэн взглянул на Диану, она слабо улыбнулась.
– У нас в Сенате большинство в два голоса, и мистер Овербери составляет половину нашего перевеса. – Трумэн заговорил по-деловому. – Поэтому он важен для нас, особенно с тех пор, как, благодаря МакАртуру, мы почти потеряли обе палаты Конгресса. 
– Вы хотели сказать «МакКарти», сэр…

Трумэн надел очки. – А я сказал МакАртур? Ну да, сегодня вечером я о нём думал. И конечно, МакАртур повредил нам на выборах, всеми этими письмами лидерам республиканцев, где писал, чтобы ему разрешили перейти реку Ялу и вторгнуться в Маньчжурию и Китай, при том что он не в силах остановить китайцев, уже зашедших в Корею. И теперь они не торопятся. Ждут какого-то соглашения, по-моему. Но мы не будем с ними договариваться. Если будем, то повторится Мюнхен. Сталин – это то же, что Гитлер. Он использует одно из своих государств-сателлитов, чтобы испытать нас. В сущности, уже два государства, так как Китай вступил в игру. – Трумэн прикончил свой бурбон, его лицо слегка раскраснелось. – История преподала нам всем отличный урок тогда, в тридцатых. С тоталитарными странами нельзя договариваться, потому что они верят только в силу. Цель оправдывает средства. Вот их религия. Что ж, мы отвечаем с большей силой, чем они могут себе представить. Меньше всего я хотел сбрасывать эти атомные бомбы на Японию. Но если бы не они, нам пришлось бы высаживаться в Японии, и не меньше миллиона человек с обеих сторон погибло бы. Теперь у нас другая проблема. Нам надо показать силу прямо сейчас, показать волю к победе – вот почему Джо МакКарти в сущности предатель своей страны, ибо он заставил очень многих в нашем народе усомниться в собственном правительстве, в то время, когда мы могли проиграть Сталину всю Азию, а может и весь мир.
Питеру трудно было отыскать какую-то логику в забавном шаблоне, который президент носил в голове. «Мюнхен». Не заключать договор с Гитлером, ибо он его нарушит, потому что диктатор и хочет покорить весь мир. Сталин тот же Гитлер, поэтому и с ним нельзя заключать договор, ибо… Всё же Питер не видел убедительной аналогии между ними обоими. Это Трумэн, в эйфории от своего нового атомного оружия, решил в Потсдаме, что США не нужно соблюдать условия Ялтинских соглашений, да и любых других соглашений, потому что, Питер это знал, американская политика заключалась в том, чтобы не проводить никаких встреч с русскими, на том основании, что Советы, подобно нацистам, обманут. Это была вполне нормальная пропаганда на время выборов, чтобы запугать народ, который поэтому будет оплачивать всё возрастающие расходы на вооружение. Но Питера тревожила видимая закостенелость сознания Трумэна, если только – напрасная надежда? – Трумэн не играл роль. Но даже если и играл, то в госдепартаменте и военном министерстве царило тихое ликование, когда северокорейцы напали на Юг: теперь Конгресс будет обязан выделить миллиарды долларов, нужные для изготовления водородной бомбы, а также самолётов, кораблей, военных баз по всему миру, чтобы быстро справляться с «очагами напряженности». Может, Генри Уоллес был прав? Теперь нация обречена на нескончаемую войну? 
– Всё это не для протокола, – сказал президент, – хотя вряд ли составляет такую уж тайну. Вообще, история учит нас, что развитие идёт по спирали. Взглянем на Месопотамию. 
Так как ни у Питера, ни у Дианы не было под рукой Месопотамии, чтобы взглянуть на неё, Трумэн охотно пояснил: – Если вы не будете сопротивляться, например, египтянам с применением силы, они быстро завоюют вас и отведут в рабство. Ну а сейчас у нас есть ООН, нечто новое, и они умоляют нас прийти на помощь. Чтобы остановить Сталина. Хотя бы в Корее. Но благодаря МакКарти и некоторым другим предателям, других слов не подобрать, мы не могли попросить Конгресс объявить войну. Поэтому мы делаем это по просьбе всего свободного мира. Это наша задача, нравится вам или нет. Сохранять повсюду мир, даже если придётся драться за него. Ванденберг недавно написал мне про так называемое дипломатическое зондирование со стороны русских. Я ответил ему – он очень болен, к большому сожалению – что вся это штука в точности имитирует Японию, когда она была в Маньчжурии, а Гитлер был в Рейнской области, и Муссолини был в Эфиопии. Все тоталитарные общества одинаковы, и как только они начинают объединяться, готовьтесь к войне. 
В дверях появилась секретарша. – Мистер президент, корейская группа готова, если вы готовы, сэр. 
Трумэн отдал кипу писем секретарше и встал; Питер и Диана последовали его примеру. 
– Я рад, что мы тут немного поболтали, и жаль, что вам вот так пришлось проводить медовый месяц. Боюсь, что история любит завязывать нас в узлы, когда мы меньше всего ожидаем. Знаете, если бы я после войны не занялся политикой, я хотел бы стать учителем истории. 
– Несомненно, сэр, – сказал Питер, – интереснее творить историю, чем преподавать её. 
Трумэн улыбнулся. – Ну, то, что я увидел вблизи по части творения истории, в огромной степени действительно преподавание истории, если пытаться делать всё как следует. У нас – у рода человеческого – какая-то врождённая амнезия. Так что мы снова и снова проходим через одни и те же трудности и лишения. Спокойной ночи. – Трумэн исчез в коридоре.
Питер налил себе еще бурбона. 
Диана приготовила себе выпить. – Я больше не воздерживаюсь, – сказала она.
– Он верит в то, что говорит? – усомнился Питер. 
Диана сказала: – Боюсь, что он верит каждому слову, и не испытывает никаких сомнений.

Церемония в капитолии штата была торжественной, но краткой, так как президент должен был выехать до полудня. Питера и Диану провел через на удивление большую толпу губернатор с несколькими другими чиновниками, многие из которых были дожившими до этого дня свидетелями рождения их бойкого штата. Северный ветер упорно продувал весь Америкэн-Сити, названный так потому, что индейские племена наконец воспротивились тому, как неразборчиво белые узурпаторы пользуются их языком, а также землёй, населением, нефтью. Поэтому Бёрден предложил бессодержательное прилагательное «американский». – Звучит в итальянском стиле, – любил он говорить, к удивлению потомков шотландцев и ирландцев, некогда заселивших страну. 
В зале капитолия было холодно, но, к счастью, он укрывал от непрестанного континентального северного ветра. В середине, прямо под серым рифлёным куполом, на катафалке стоял закрытый гроб. Рядом с ним стояла Китти. Она была в полном траурном облачении, с черной вуалью. 
Диана оглядела её быстро, профессионально. – Она сделала причёску, – с облегчением сказала она Питеру. Рядом с Китти стояла жена губернатора; на противоположном краю катафалка была небольшая платформа, покрытая красно-бело-синей материей. 
Были там и неизбежные прожектора телевидения. Питер отметил, что кроме местного телевидения, присутствовали также и Эн-би-си, и Си-би-эс. Со времени покушения охрана была усилена, и полицейские штата охраняли вход в зал. Провожающие покойника обязаны были предъявлять билеты.
– Я прилетела, – сказала Китти. – Никогда не любила ехать поездом из Вашингтона. Теперь мне никогда больше не придётся сюда ездить.– Диана обняла мать, Питер тоже; его глаза были необъяснимо полны слёз, а Китти было необъяснимо бодра. – У нас на кладбище прелестный участок, – сказала она. – И участок отца рядом. У нас готов и памятник, Бёрден заказал его еще сколько-то лет назад. Он всегда был готов к любому. Кроме этого сукина сына Клея. – Дамы поблизости зашевелились, не вполне уверенные, что они расслышали сказанное Китти слово. Китти продолжала: – У нас и для вас обоих места предостаточно, но вы лучше известите кладбищенских заранее. Сейчас все как сговорились помирать одновременно, так что забронируйте место. 
Диана сменила тему. – Как твои серые белочки? 
– Чесотка у них! – Голос Китти прозвучал эхом в зале, уже почти полном. – Подумать только! Доктор настоял, чтобы лечить их – чем бы вы думали – пенициллином! Они такие заброшенные, шёрстка вся молью поедена...
Губернатор взобрался на платформу. Полицейские стали навытяжку. Рядом с платформой стоял епископ епископальной церкви Америкэн-Сити, готовый выполнить священные процедуры, которые открывают замки в рай. 
– Леди и джентльмены! – Губернатор говорил сочным баритоном. – Давайте вместе со мной поприветствуем президента Соединенных Штатов Америки, достопочтенного Гарри С. Трумэна! – Внезапная вспышка телевизионных прожекторов у входа осветила президента. Трумэн был в тёмно-синем костюме и с торжественным выражением на лице. За ним следовали генерал Воэн и квартет из агентов Секретной службы, встревоженно выискивающих глазами там и сям разъярённых пуэрториканцев; но в тот день в Америкэн-Сити таковых не оказалось. Толпа в зале зааплодировала президенту, пока не вспомнили, что вообще-то идут похороны, и звук «ш-ш!» утихомирил рукоплескания. Трумэн мимолётно улыбнулся в знак признательности. От входа до платформы расстилался красный ковёр, и он шёл по его середине, точный как всегда, даже с механическим оттенком, как если бы он всё еще был армейским капитаном на Батарее «Д» во Франции. 
У платформы он остановился. Губернатор произнёс несколько вступительных слов. За завтраком в поезде Гарри Воэн сказал Питеру, как всё мероприятие может превратиться в кошмар, если сначала дать слово местным: «Каждый кандидат в шерифы будет говорить часами, зная, что здесь сидит президент и пока он не встанет, никто не уйдёт. Поэтому мы сказали: пусть будет только несколько слов от ихнего республиканского губернатора. Потом мы скажем несколько слов – и откланяемся».
Пока губернатор говорил, телекамера блуждала вокруг гроба и наконец остановилась на Китти, по бокам которой стояли Питер и Диана. В этот самый торжественный момент Китти произнесла из-под траурной вуали, обычным голосом, который прозвучал в гулком зале как глас Страшного суда: – В моё время чесотку лечили порцией серы, ну может щёлочью еще. Ветеринары нынче просто убийцы! – Даже Диана затряслась, стараясь не смеяться, а Питер подумал, что телезрители могут заключить, что Бёрден умер от рук злодея-ветеринара. 

И вот на платформе появился Гарри Трумэн. Перед ним был письменный текст. Руки дрожали – нервы? Наследственная предрасположенность? Или, как признался за завтраком говорливый генерал Воэн, «Командир начинает свой день с глотка бурбона. Придаёт ему энергии. Затем прогулка длиной в милю – и за работу». К удивлению Питера, Гарри Воэн, самый закадычный друг в Белом доме, был непьющий. «Так я могу присматривать за командиром». 
Командир произнёс не слишком долгую речь. Но он начертал убедительную картину освоения Запада. Поселенцы, пришедшие на некогда индейскую землю, которая ныне, загадочным образом стала федеральной собственностью вследствие нескольких нарушенных договоров, актов Конгресса и вмешательства сомнительных судов. Нечего и говорить, что Трумэн не сказал ни слова о том, что прежние владельцы были обездолены; напротив, он с теплотой упомянул о храбрости и энергии тех, кто спал под открытым небом на земле будущих городов, которые тогда были всего лишь проведенными в пыли линиями – а утром приступили к постройке домов на участках, определённых государственными землемерами. 
– Джеймс Бёрден Дэй был там. В Сенате он всегда был человеком вашего нового штата. Теперь он здесь, и по-прежнему ваш. Он теперь дома – навсегда. 
Китти вздохнула. Диана заплакала. Питер кашлянул, вспомнив, что Бёрден занимал какую-то должность в Казначействе, в Вашингтоне – именно тогда, когда создавался этот штат, во многом стараниями отца Китти. Но Бёрден столько десятилетий был самым видным из живущих основателей, что немногие помнили, кто на самом деле что делал. 
Затем губернатор провёл президента к выходу, где они пожали друг другу руки. Когда президент шествовал из капитолия, толпа приветствовала его, а национальное телевидение, не глядя на неё, проследовала за ним к «Фердинанду Магеллану».
Китти, Диану и Питера доставили на кладбище в машине губернатора. По дороге, на авеню Дэй, они промчались мимо отеля «Санфлауэр», двенадцатиэтажного кирпичного здания, во время выборов всегда служившего «домом» Бёрдену Дэю, чтобы он смог проголосовать за себя. Клей тоже притязал на официальную резиденцию в «Санфлауэре». Население не очень возражало против того, что его избранники живут не среди них, а в столице, за тысячу миль. Китти, однако, вызвала небольшой скандал, когда за дамским чаепитием в последнюю кампанию Бёрдена её спросили, сколько они на этот раз пробудут в городе, и она беспечно ответила – невесть из какого эксцентричного закоулка своего мозга: «Ах, мы приехали из Нью-Йорка только на этот день». Даже Китти удивилась сама себе. «Я с тех пор, может, и три раза не побывала в этом городе».
Кладбище даже в ноябре было скорее зелёным, чем бурым. На небольшом холмике возвышался памятник Бёрдену из белого мрамора. Могила была открыта; рядом стоял гроб; везде горы цветов. Несколько сот человек, скорее любопытных, чем опечаленных, стояли у надгробия. Настала очередь епископа. Питер немного удивился, узнав, что Бёрден не был баптистом или методистом. Он всегда говорил, как евангелический протестант – в тех редких случаях, когда от него могли добиться клятвопреступления и он публично отрекался от атеизма, который исповедовал всю жизнь, таким образом подвергая опасности свою смертную оболочку. 
К Диане подошла крупная блондинка. – Я Эмма, – сказала она. – Твоя сводная сестра. – К счастью, Китти подпевала какому-то гимну, который затянул епископ, и не слышала их обмена репликами. Диана шагнула в сторону от матери, увлекая Эмму за собой. 
– Это очень… родственное, – сказал Питер.
– Я знаю. – Эмма была, как всегда, благодушна, ибо уверена в своей праведности. – Я подумала, что это мой долг перед матерью. 
– Кэролайн? – Питер был удивлён. – Не подозревал, что кто-то из вас кому-то должен. 
– Ну да. Дар жизни – дар Божий. – Эмма театрально перекрестилась, так что несколько баптистов неподалеку отвернулись от представительницы Рима, вавилонской блудницы. 
– У тебя очень хорошо получилось, – сказала Диана. – Ты практикуешься, наверно. 
– Я уже много лет католичка. Еще до того, как вышла за Тима. – Начался другой гимн. 
– Тим здесь? – Питер не видел их обоих с того вечера в «Голубом ангеле». 
– О, нет. Он в Нью-Йорке. Ставит пьесы для телевидения. Я в Вашингтоне с «Крепостью Америкой». Мы тесно сотрудничаем с сенатором МакКарти: сейчас это может принести много добра. Боюсь, что наши доморощенные коммунисты одолели нас на сей раз. 
К счастью, гимн заглушал слова Эммы. 
– Кого одолели? – Питер говорил негромко, надеясь, что она последует его примеру. 
– Китайцы перешли реку Ялу. Их сотни тысяч. Наша армия отступает. Корея потеряна. Это наше полное поражение. Первое поражение. Трумэн и Ачесон продали нас Сталину. Я едва удерживалась, чтобы не освистать это мерзкого человечка в капитолии. 

– Почему тебе надо всё время говорить? – прошептала Диана. – Всё-таки это похороны твоего отца, и к нему нужно проявить уважение, даже тебе. 
Голос епископа вибрировал в воздухе, когда останки Джеймса Бёрдена Дэя опускали в могилу. «Ибо Я есмь путь и свет. Верующий в Меня…» В какой-то панике Питер подумал: где же Бог, или хоть кто-то, в великом ничто бессмертия?