Иниэса и Питера примирил Джон Латуш. Хотя книга Иниэса, подписанная именем Клея Овербери, помогла избрать предателя отца Дианы, Иниэс по-прежнему оставался ценным автором «Американской идеи». Между Иниэсом и Дианой не всё было прощено, но через два года после возвышения сенатора Овербери Иниэс встретился с Питером и Дианой в вестибюле театра «Феникс», недавно обновленного в качестве альтернативы Бродвею не только по своей географии (далеко за Пятьдесят второй стрит), но и по характеру пьес, которые в нём собирались ставить. После трёх или четырёх лет неустанного поиска денег Джон Латуш и композитор Джером Моросс наконец сумели обеспечить постановку своей музыкальной комедии «Золотое яблоко».
Многие годы Питер слышал, как Латуш, дома и на вечеринках, играет и поёт разные песни и музыкальные номера, всегда указывая, что это из трудного второго акта. Чёткий, хоть и невыразительный голос Латуша передавал остроумие его собственных текстов, но не чувства, заложенные в баллады композитором Джерри Мороссом, который всегда с грустной улыбкой слышал, чтò его соавтор делает с его музыкой. И вот теперь, после продолжительной борьбы и многих фальстартов, наступил день премьеры и весь Нью-Йорк, который что-то значил, в театральном мире как минимум, был налицо. 
Питер и Диана были поражены красочными фигурами в ярко освещённом вестибюле. Эти воплотители или изобретатели вымышленных персонажей казались как-то более реальными и жизненными, чем существующие, и столь же театральные, правители в Вашингтоне.
– Туш не пускал меня на репетиции. – Иниэс был так возбуждён, как будто это была его премьера. Впрочем, Иниэс уже стал заложником своей критической судьбы, когда написал в 1950 году, что музыкальная комедия окажется главным достижением Американского столетия. Как и было задумано, он начал этим дискуссию, которая всё еще тлела не только в «Американской идее», но время от времени и в самых серьезных американских журналах. Послевоенных романистов никто особо не рекламировал, а вот у поэзии всё еще находилось немало рьяных сторонников, хотя читатели стихов словно повымерли – в отличие от публики на чтениях, устраиваемых поэтами, желательно в пьяном виде. Это тенденция последнего времени во многом объяснялась выступлениями валлийского поэта Дилана Томаса, умершего в прошлом году в Нью-Йорке от алкоголя и переохлаждения. 
Изобразительное искусство по-прежнему имело своё безжалостное денежное лобби на Пятьдесят седьмой стрит, а также свою весьма жульническую биржу – там господствовал, само собой, один из Рокфеллеров, который изобрёл нечто под названием «Музей современного искусства», или, как любил произносить Уоллес Стивенс своим самым поэтическим голосом, «му-зэ-эй совре-менного? иску-уства?», причем слова «современного» и «искусства» заканчивались недоумённым вздохом. Но этот музей, как и большинство рокфеллеровских учреждений, имел очень важную финансовую функцию: рекламировать и расхваливать художников, коллекционируемых их патроном, и таким образом вздувать их цены. Всё это, как написал Питер однажды, напоминало взаимовыгодную поддержку министерством обороны различных оружейных компаний, которые в свою очередь поддерживали Пентагон и их приветливого посредника – Конгресс.
Когда они заняли места, Питер задал Иниэсу обычный бродвейский вопрос: – И что говорят? 
– Все связанные с представлением, конечно, в экстазе. 
– Конечно. 
Вероятно, в ответе Питера прозвучала насмешка, потому что Иниэс ответил резко: – Все работают за сто долларов в неделю или меньше. 
– Ну, это уж… – Питер не мог подобрать слово. 
– Витрина, – предложила Диана; её щеки зарозовели от возбуждения. – Про что это?
– Про Троянскую войну, – ответили Питер и Иниэс, оба сразу. Питер засмеялся. – Иниэс слышал, как Туш наигрывает большую часть номеров. И я тоже. Однажды – когда пристав уже стоял в дверях, чтобы выносить мебель. Кажется, Туш уговорил его инвестировать.
Иниэс что-то царапал в своем блокноте. – Это про Троянскую войну и Суд Париса. Действие происходит в городке под названием Гора-Олимп, штат Вашингтон. Во время испано-американской войны. Улисс – местный парень, который уходит на войну. Действие начинается с его возвращения домой к жене, Пенелопе…
– Это не «Одиссея»? – Диана села между ними.

– Это после той войны. Когда Парис… – Иниэс читал программку. В проходах громко переговаривались: люди, желающие быть замеченными, не торопились рассаживаться. В яме настраивался оркестр.
Иниэс продолжал: – Парис – коммивояжёр, прилетающий на воздушном шаре. Он присуждает золотое яблоко местной Венере, замужем за военным, конечно, и этим раздражает местных Юнону и Минерву. Затем Парис улетает с самой хорошенькой девушкой в городе, Еленой. И вот Улисс с полдюжиной бывших солдат едут за Парисом, чтобы привезти Елену домой.  
– Не слишком ли это претенциозно? – Питер желал Тушу успеха, но использование классического сюжета, вроде «Одиссеи», значило нарываться на непонимание со стороны американской публики, пребывавшей в гордом неведении классики. 
– Это элементарная мифология. Так что почему нет? Коул Портер отлично справился с Шекспиром. «Целуй меня, Кэт» будет идти вечно. 
– Вечно – это долго, – сказал Питер. Через десять лет её позабудут. 
– «Мадам Баттерфляй» идёт до сих пор.
– Но то Пуччини… 
– Ой, да замолчи ты, Питер, – резко сказала Диана. Не будь таким снобом. – Затем свет в зале погас, и началась увертюра. Музыка Моросса состояла из мелодичных баллад, перемежавшихся с блюзами, регтаймами, вальсами начала столетия. Питер был очарован, несмотря на то, что клялся самому себе не быть захваченным энтузиазмом Иниэса к самому банальному, по мнению Питера, виду совместного творчества – музыкальной комедии, которая даже в лучшем случае и не музыка, и так себе комедия.
Занавес поднялся. Громкие рукоплескания декорациям. Поскольку публика состояла в основном из людей театра, они приветствовали своё. Но даже Питера ошеломили яркость сцены и ощущение, что на дворе и вправду 1900 год и что начинается новый век. Со всеми войнами покончено. Все парни возвращаются домой. Все девушки их ждут. Мать-Зайчиха, местная ведьма, расстроена, что никто не погиб.
Затем внезапно забил фонтан остроумия, за которое Туш был полностью изгнан из кино и с телевидения; к счастью, национальные цензоры еще не распоряжались на Бродвее.
Улисс и его товарищи «Парни в синем» вспоминают последнюю войну с Испанией. Улисс начал: 

Чудесное нас ждало приключенье!
На Филиппины наши прибыли отряды,
Туземцы все нам были очень рады, 
Надели лучшие воскресные наряды! 
Мы их очаровали в тот же миг,
Как будто не война – один сплошной пикник!
Там каждый был наш друг, 
И ели все из наших рук 
Но почему они нам руки отгрызали?
 ПАРНИ В СИНЕМ (хором)
О, почему они нам руки отгрызали?
УЛИСС
На Кубе было то же!
Там весело мы обстреляли порт.
И хоть жестокую шрапнель 
На них обрушил Тед Ру-уз-вельт,
Все знали – это в шутку, это спорт! 
Куда б мы ни пришли, нас обожали,
Нас осыпали розами и прочими цветами, 
Да, нас встречали ласками,
И песнями и плясками, 
Но вот зачем они нам бошки отрывали?
ПАРНИ В СИНЕМ (хором)
Но вот зачем они нам бошки отрывали?
УЛИСС
Куда мы ни придём, нас сразу любят,
Приветствуют, лелеют и голубят;
Все смотрят так умильно,
И чествуют так сильно,
Что и не знаю, как живыми воротились мы домой!
ПАРНИ В СИНЕМ (хором)
Ох, и не знаем, как живыми воротились мы домой! 

Мощная волна аплодисментов прокатилась из глубины зала через оркестровую яму и на сцену, где ранее напряженные актёры вдруг начали играть – легко, даже игриво. Вот почему, подумал изумлённый своим откровением Питер, на нашем языке «пьеса» называется «Игра». Он повернулся к Иниэсу, чтобы сообщить ему своё открытие; тот увлечённо записывал в маленький блокнот, освещаемый маленьким фонариком.
Питер подумал, насколько же эта нью-йоркская публика, состоящая из известных театралов, отличается от остальной страны. Уж конечно, она отличалась от публики в вашингтонском Национальном театре, где борцы с красной угрозой, ныне полностью овладевшие конгрессом и прессой, сочли бы куплеты Улисса и Парней в синем изменническими. Поражение Соединенных Штатов в Корее прибавило аргументов тем, кому повсюду мерещилась рука Сталина. МакКарти был по-прежнему грозен, враги его большей частью укрощены; затем, после выборов 1952 года, Трумэн уехал домой в Индепенденс, а его место занял генерал Эйзенхауэр, известный своей раздражительностью; он согласился, в самой мягкой форме, на капитуляцию перед северокорейцами, за спиной которых стояли красные демоны Китая, поддержанные в свою очередь кукловодами в Кремле. 
Погибло тридцать тысяч плохо обученных американских солдат. Тем временем все руководители Американской коммунистической партии оказались за решёткой, хотя их партия легально существовала. Но ведь и большинство законов страны было позабыто в той ужасной чрезвычайной ситуации, в которой оказались Соединенные Штаты, у которых не было в мире ни военных, ни экономических соперников, но был великий страх перед атомным Пёрл-Харбором, к которому школьников готовили предписанными государством тренировками, так что когда грибовидные облака завесят страну, они сумели бы спрятаться под парты и таким образом уцелеть, чтобы затем отразить азиатские орды линейками, тряпками для доски, бейсбольными битами. 
На сцене худощавый мужчина средних лет танцевал на мягкой подошве. Одновременно он и пел – в роли Гектора, побеждённого троянского героя. У актёра было много того же обаяния и стиля, что и у Фреда Астера, и он несомненно вышел из той же школы водевиля. Он задумчиво созерцал опасности, с которыми Улисс и Парни встретятся на пути домой.

ГЕКТОР
Кого-то можно за деньги купить, 
Кого-то славой можно прельстить;
Кто-то уступит свою безупречность 
За безопасность и обеспеченность,
А кто-то привык мечты свои в виски топить.
Иным подавай бесполезные знания,
Иные на секс обращают внимание;
Нашим героям дня
Власть, только власть нужна
Да, у каждого, друзья, своя цена – 
Кроме благородных,
Милых, превосходных, 
И чудесных, 
И прелестных,
В общем, исключительных – 
Таких, как ты
И я! 

Зазвучали аплодисменты, и Гектор гордо удалился за кулисы.
– Джек Уайтинг, – сказал Иниэс. – Он… – Но Питер из-за хлопков больше ничего не расслышал.
Худенькая, жизнерадостная учёная дама с непреклонной весёлостью предсказывала материальный прогресс последних лет, с триумфальным припевом: 
«Ах, мы обречены,
Обречены, обречены,
Ах, мы обречены,
Обречены, обречены,
Обречены мы, чтоб исчезнуть без следа!»
Потом Мать-Зайчиха с чувством спела песню дьявола.
«Добро – это слово для дураков,
А зло – это заповедь мудрецов.
Дураки, добряки зла не замечают,
Проходят мимо, не замечают.
Но жизнь без зла пуста и бесплодна,
Без зла добро изменить невозможно!
Как, не меняясь, сможет расти человек? 
Спросите Улисса. Он умный. Он даст вам ответ».
Питеру хотелось бы, чтобы у Туша хватило смелости показать, как зло способно процветать в атомном мире Америки; впрочем, если бы он был так дерзок, никогда бы и не добрался до сцены театра «Феникс». 
Перед финальным занавесом повторно прозвучала смутно знакомая мелодия из первого акта, и Питер понял, что Туш уже играл её для него во время их первой встречи, много лет назад, в отеле «Челси». Это был дуэт наконец воссоединившихся Улисса и Пенелопы в духе «любовь, ты наше всё».
«Возвращаться домой вместе,
Окончив дневные труды» 
Тут все актёры вышли на сцену; Пенелопа и Улисс запели: 
«Любить того тебя, который – я,
И ту меня, которая есть – ты».
Сцена была залита мерцающим золотым светом, в честь того золотого яблока, которое столь беззаботно было отдано любви, а все на сцене пели: 
«Возвращаться домой вместе 
Проходя через целую жизнь!»

Когда музыка стихла, публика всё ждала, что будет что-то еще. Но занавес упал. Рукоплескания. Топот. Свист. Актёры выходили раскланяться. Иниэс поспешил вверх по пустому проходу; остались только обозреватели дневных газет. Пока они с Иниэсом дошли до вестибюля, Диана громко высморкалась, а Питер вытер глаза тыльной стороной ладони.
– Что же в этом так действует? – спросил Питер Иниэса в ярко освещённом вестибюле; за ними публика, оставаясь на местах, продолжала аплодировать.
– Война кончилась – сказал Иниэс. – Вот что действует. – Он спрятал фонарик и блокнот, протёр очки. 
– Только она не кончилась. Русские всё еще идут. Мы все это знаем. 
– Война, – проворчал Иниэс, – закончилась на сцене театра «Феникс» одиннадцатого марта 1954 года. Вот почему все так аплодируют. Это то, чего хотят все. Это то, что мы чувствовали, когда закончилась Вторая мировая война. Мы все были готовы начать жизнь заново. Потом у нас была Корея – и…
– Но, – сказала Диана Питеру, – теперь она действительно закончилась. И мы можем, – пропела она из песни, – «вернуться, наконец, домой».
– Я бы на это не рассчитывал. – Но Питеру было ясно, что в американской душе боролись все виды конфликтующих эмоциональных встречных течений, и Латуш, несомненно, затронул одно из них. Тут улыбающийся человек в смокинге – продюсер?– сообщил им: «Мы отмечаем узким кругом внизу. У туалетов».
К узкому кругу понемногу добавились многие из исполнителей и многочисленные друзья Латуша. Официанты, безработные актёры, подавали шампанское. На площадке была уже толпа, все говорили одновременно.
Тим Фаррел и Гор Видал стояли у подножия лестницы. Питер с некоторой болью заметил, что Гор сохранил стройность, тогда как он сам еще никогда не был таким толстым и голодным. Он уже прикончил бумажный стаканчик арахиса из бара, несмотря на предостерегающее хмыканье зоркой Дианы, стоявшей рядом. С завтрашнего дня – диета. 
Питер поздоровался с Тимом и Гором. Приветствия по такому случаю не обошлись без многочисленных «чудесно!» со всех сторон – отмечался триумф Латуша, не говоря уже про композитора Джерри Моросса, который тоже стоял у подножия лестницы со своей женой Хейзел, и ждал Туша. Рано или поздно все должны были ждать Туша, который одновременно вёл десяток жизней, создавая атмосферу для других. 
– А где Эмма? – спросил Питер.
– В Вашингтоне. Выполняет свой долг перед МакКарти.
– Если бы я знал Тима получше, – сказал Гор, – я бы предложил ему развестись с ней.
Тим засмеялся, но как-то слабо. – Ну, это уж немного резко. В любом случае, мы католики.
Питер поинтересовался, что свело вместе романиста и кинорежиссера. – Студия Один, – сказал Гор. – Сочиняю пьесы для ТВ. Для хлеба насущного. Тим у них один из постоянных режиссеров. 
Тим повернулся к Питеру. – Ты когда-нибудь видел пьесу по телевизору?

Питер признался, что не видел. – У нас в офисе есть «телевизионная машина», как выражается президент Трумэн. Чтобы смотреть сенатское расследование МакКарти по нашей армии. Которая, получается, кишит коммунистами.
Тим помрачнел – из верности Эмме? 
Гор пришёл на помощь: – В сущности, только армейская Зубоврачебная служба изобилует коммунистами. В стоматологии есть что-то, что делает любую веру правдоподобной.
Тим нахмурился. – Это не тема для шуток. И потом, реплики такого рода слышат наверху. 
– Наверху – это где? – Питер был заинтригован.
– Наверху в «Коламбиа бродкастинг систем». – Гор казался скорее весёлым, чем встревоженным. – Где-то на верхних этажах здания этой самой Си-би-эс в нашем городе сидят цензоры на полной ставке и проверяют лояльность у каждого. Это означает, что когда кого-то приглашают на роль, его имя сообщают наверх, и там-то решают, коммунист ли он, или был им, или мог бы быть им. 
– Да это всё слухи, – Тим выглядел очень неуютно. 
Гор покачал головой. – Естественно, они отрицают, что проверяют кого-то на благонадёжность, хотя, конечно, проверяют всех. Но что поистине запутывает мозги – это когда кого-то запрещают в феврале, а потом внезапно разрешают в марте! Такая крутая перемена часто означает, что персонаж ездил в Сиракьюс повидаться с Мясником.
– С Мясником? – Питер жалел, что не может это записать; а может, Гор его разыгрывает?
– Мяснику принадлежит сеть гастрономов, и он ненавидит коммунистов; это значит, что никого из тех, кто упомянут в «Красных каналах» или даже просто Уолтером Уинчеллом или Ли Мортимером в газетах Хёрста, нельзя принимать на работу на телевидение, потому что если примут, то Мясник откажется продавать продукцию, рекламируемую в данной телесети. Если что, я предлагаю выход, – инквизиция явно веселила Гора больше, чем Тимоти К. Фаррела, – работать только на телевизионный театр «Филко-Гудъир» на Эн-би-си. Их спонсоры – машины «Понтиак» и шины «Гудъир»: ни то, не другое не продаётся в гастрономах города Сиракьюс. 
В этот момент по лестнице спустился Джон Латуш. Он только что пил и плакал. Его окружил обычный эскорт – друзья, поклонники, совершенно незнакомые люди, все, притянутые его силовым полем. Он обнял Тима. – Теперь, наконец, мы сможем снять фильм!
Туш обнял Гора. – О телевизионный Лопе де Вега! Каждый раз, когда я включаю телик, показывают очередную твою пьесу. Де Вега сочинил пятьсот пьес. Или это был Кальдерон? – Латуш пристроился на нижней ступеньке. Кто-то принёс ему большой бокал коньяка: руки в крапинках дрожали, когда он поднёс его ко рту и выпил залпом. То, что свалило бы с ног Питера или любого человека обычного телосложения, освежило Туша. Хотя голубые глаза налились кровью и высыхающие слёзы блестели на бледных круглых щеках, он вдруг просиял. – Сейчас бы еще чашку молока, на запивку, и я стану ходячим коктейлем «Бренди Александер»! 
На лестнице за его спиной Дон Пауэлл нагнулась вперёд, обвила его шею руками – он сделал вид, что его душат, уродливо свесив голову набок.
– Туш, милый! – промурлыкала она, передвинув его голову в вертикальное положение. – Это твоя крошечная Дон. 
– Они запороли второй акт! – Он начал всхлипывать. Это не была игра на публику, и Питер с Дианой отошли. 
Диана спросила Питера, будет ли Гор писать для «Американской идеи» про театр. Он уже написал одну статью – о том, что, независимо от ситуации, единственной темой современного драматурга является любовь, желательно между мужчиной и женщиной, состоящими в мещанском браке. Закончил он так: «Вот моя рука, Дорис. – Я здесь, Брюс».
– Он сказал, что будет, если выкроит время. – Питер нахмурился. – Только вообразить: Тим Фаррел, великий кинорежиссёр-новатор, дошёл до того, что ставит телепьесы. 
Питер и Диана подсели к Тиму на скамейку между мужским и женским туалетом. Тим ответил про себя. – Нынче в Голливуде нет работы. Для старых режиссёров во всяком случае. К тому же они думают, что я снимаю только документалки про войну. Конечно, я бы с радостью поработал с Тушем, но он в чёрных списках. Ни одна голливудская студия не прикоснётся к тому, с чем он связан. 

Питер снова воздержался от осуждения своей кузины перед её мужем. Кроме того, с его стороны было бестактно, и даже жестоко, критиковать Эмму, мать которой оставила Питеру всё своё состояние, включая Сен-Клу-ле-Дюк, в признательность за его здравомыслие в стране, где в последние годы на всех уровнях наблюдается прискорбный сумбур. Кэролайн поставила в завещании только одно условие: «Питер Сэнфорд должен продолжать издание «Американской идеи», располагая теперь средствами для её финансирования, как минимум до конца столетия; в этот период он должен быть голосом, призывающим к разуму в обществе, восприимчивом ныне к разного рода манипуляциям. Однажды он сказал мне, что надеется дожить до дня, когда цивилизация всё-таки приживётся на нашей почти бесплодной земле. Я отвечала, что тоже надеюсь это увидеть, хотя и не вполне разделяю его восхитительный оптимизм. Сейчас я уже никогда не узнаю, что нас ждёт, но Питер Сэнфорд может дожить и, возможно, порадоваться моему непродолжительному возвращению, желательно с какой-нибудь экскурсией на Хэллоуин, чтобы самой всё увидеть. Но подозреваю, что правила того света требуют постоянного присутствия обитателей в сердце излюбленного Генри Адамсом «Динамо», где они просто вихрящаяся атомная пыль, дающая энергию и создающая силу для достижения метаморфозы от некогда человеческого к…
Последняя воля Кэролайн Сэнфорд Сэнфорд заканчивалась многоточием. Как и жизнь? Бесконечная.
В середине площадки Латуш обнимал впалощёкого певца и танцора, который играл Гектора. 
– Милый мой! Ты был… ты был… – Не найдя достойного комплимента, Латуш повернулся к Диане и Питеру. – Это Джек Уайтинг. Это мистер и миссис Сэнфорд, которые «Американская идея».
– Рад слышать, что есть такая, – дружелюбно сказал Уайтинг. 
– Как поживает твой дурашливый сынок? – Туш теперь был в озорном настроении. 
– Мальчик-то? О, неплохо. Кажется, у него сейчас последняя славная попытка. Вообще он хороший парень!
Тут Латуша и Уайтинга окружили поклонники. – Представляешь, – смеялся Иниэс, – он называет его «мальчик»!
– Так если это его сын, – сказал Питер, – он для него мальчик…
– Это его пасынок. Я тебе в театре говорил, кто он. 
– Я тебя не расслышал. 
– Уинстон Черчилль. Джек Уайтинг женился на матери Черчилля, Дженни Джером. Черчилль по возрасту годится Уайтингу в отцы, даже в деды. Однажды, вскоре после начала войны, Уайтинг ехал в такси, а по радио раздавалась речь премьер-министра. Он попросил шофёра подъехать к обочине. «Я хочу послушать своего сына, если вы не возражаете! – Его чуть не притащили в Скотланд-Ярд как угрожающего безопасности.

Питер ждал у подножия лестницы, пока Диана попрощается с Латушем, который собрал свой двор у полуоткрытых дверей в женский туалет; дамам, которым было срочно нужно, приходилось пользоваться мужским. 
– Мне надо домой, – сказал Иниэс. – Не следовало мне быть здесь допоздна. 
Питер всё еще любовался зрелищем, развернувшимся перед ним. Соно Осато, звезда «В нашем городке», танцевала с актёром, лицо которого Питер всегда знал, но имя его так и не запомнил. – Как Клей? – Питер выпил достаточно, чтобы назвать неназываемого. 
Иниэс пожал плечами. – Я думал, он сегодня будет здесь. Но Элизабет похитила его и унесла на Лонг-Айленд. 
– Он теперь дворянин из Ойстер-Бэя…
– Нет, – сказал Иниэс, вдруг пожелав уточнить, – это она. Он так, примазался. 
– Там еще и деньги, – не удержался Питер. – Приз в конце поездки. 
– Республиканские в основном. 
Питер издал комический вздох. – Я-то надеялся, он найдёт другого спонсора. Снимет этот груз с бедного Блеза. 
– Не волнуйся. Клей весь настроен на 1960-й год. Поддержка всё растёт. Этот твой «Лусон в огне» забыли. 
– Даже и дыма нет? И сентиментальных огоньков? 
– Уверен, что их еще раздуют. Но он давно уже это проехал. Всё-таки он сейчас дважды герой! Ты ему сослужил реально большую службу. Вытолкал его снова на войну. Так начал создаваться Президент Овербери. 
Питер поморщился, чего и ожидал Иниэс. – Он пока еще так высоко не забрался.
– Я тебе всё время напоминаю, что по-прежнему больше никого нет.
– Вы оба всё еще думаете, что Джек Кеннеди не доживёт до 1960 года?
Иниэс пожал плечами. – Сейчас он опять в больнице. На этот раз операция на позвоночнике. Он может оттуда и не выйти. Но если выйдет, проголосуют ли люди за человека с таким неустойчивым здоровьем? 
Питер был впечатлён тем, насколько продуманной была долгосрочная кампания Клея. К нему как к суперпатриоту прислушивались в Комитете по военным делам, где на него можно было рассчитывать, когда проталкивались очередные ассигнования Пентагону; к сожалению, Кеннеди не отличался от Клея в тех немногих случаях, когда он был достаточно здоров, чтобы присутствовать в Сенате. В сущности, в политике он был точно таким же реакционером, как и Клей – несомненно, под влиянием своего отца, подпольного торговца спиртным. Хотя в политическом отношении выбирать между ними было затруднительно, Кеннеди казался Питеру чуть более интересным. 
– Две Американские Идеи, – возгласила Дон Пауэлл. – Вы от меня не спрячетесь, как бы ни старались, в страницах вашего очень маленького журнальчика. 
Она повернулась к Питеру. – Вы, наверно, мистер Данкен. 
– Питер Сэнфорд…
– О! – Она просияла. – Богатый. Я люблю поощрять богатых. Воистину, благотворительность бедняков! Мы даём им то, для чего им жить, и много чего, за что им платить. – Она повернулась к Иниэсу. – Мистер Данкен! Не хочу говорить как добрая Мать-Зайчиха, плод глубокого многолетнего изучения моего характера Тушем, но как могли вы написать такую лживую чепуху про моего старого приятеля и собутыльника Эрнеста Хемингуэя? Да, я знаю, вы думали, как и все мы, что он умер в Африке, где его настоящее место, в глубине джунглей, в авиакатастрофе, его мальчик-жена Мэри в кусках рядом с ним, всё саблезубыми штампами, рассыпанными в девичьей прозе мистера Данкена – но хоть «о мёртвых или ничего» и так далее, правда в какой-то момент должна робко выглянуть. Да, и в самой тривиальной книжной болтовне должна оказаться неудобная истина или, как говорит Билл Фолкнер, достоверность. Я знала, и тогда, когда мы пили мартини в память нашего мёртвого друга, откровенного гиганта, некогда ходившего по земле, по нашей самой любимой земле, кроме случаев, когда он сидел в баре «Риц» или пасся в садах Торчелло, с некоей итальянской графиней, обвязанной вокруг его бычьей шеи, и вот, в отличие от нас, рядовых литераторов… На чём я остановилась? Этот мой ход мыслей!.. Ох! В те выходные, когда мы думали, что он умер, мы плакали и пили за его всегдашнюю, с его слов, храбрость. Мы пили за те страшные аварии, из которых он всегда ухитрялся выходить, чтобы написать что-то, а другие оставались покалечены. И вот случилось так, что к утру понедельника старая дурацкая история повторилась. Когда мы лелеяли наше похмелье, Эрнест и жена-мальчик Мэри выплыли из джунглей в море газетной краски, сплошь хвалебной. Ах! Я была в отчаянии, узнав, что он жив, потому что он всё скомкал, не уйдя со сцены там, в глубине, в ужасе глубочайшей Африки! «Миста» Эрнест мёртв. Но нет. Он жив – и обречён. А вы, Питер Данкен…

– Иниэс, – сказал Иниэс, ошеломлённый, как и Питер, этим словесным потопом.
– Иниэс – то есть Эней, а его мы оставили в театре, когда опустился занавес. Нет. Эрнест скомкал свою смерть. Ему досталась вся шумиха и все бешеные славословия до того, как он на самом деле умер. Теперь ему придётся наблюдать как всё это съёживается. Вот результат всегдашних ударов в спину всем, кто когда-либо делал ему добро. По крайней мере в этом он был искренним. Но вы, Данкен… О, крепко спит Дункан в могиле после лихорадки жизни; измена поработала; ничто его не тронет... – Дон остановилась и прикончила, что оставалось у неё в бокале. – Данкен, вы заслуживаете смерти! Вы расхвалили «Прощай, оружие». И вот я перечитала его, и слёзы текли по щекам, когда я представляла себе Эрнеста, насаженного на манговое дерево, словно канапе на шпажку. Но и сквозь слёзы я сознавала, что это такая же ужасная книга, как и всегда. Деревянная, хуже, чем у Вальтер Скотта. Такой неуклюжей книги не было ни у кого, пишущего по-английски. По-английски! Что я говорю? Эрнест пишет на ломаном английском, на котором, по его мнению, говорят и пишут настоящие мужчины, хотя сам совершенный слабак. Ах, как я любила его! Всё еще люблю. Он тоже меня любит. Дочь моя, визжал он своим тонким кастратским голосом, если женщина и может стать великим писателем, то это ты -–или он сказал «то это она»? Неважно. Так о чём я говорила? 
– Пишите для нас! – пылко вскричал Питер.
– О чём, дорогой мой? – Дон заговорила вдруг в нос, как довольная домохозяйка в телевизионной рекламе. – О дитя! Благодаря стирке в новенькой машине «Бендикс» всего лишь с щепоточкой моющего средства «Ринзо Уайт» утро у меня занято, но послеобеденные часы не слишком отягощены благодаря трудосберегающим устройствам от «Дженерал электрик», так что остаётся масса времени, чтобы читать детям книжки и разогреть пакет с готовой едой в синей миске специально для мужа-симулянта после трудового дня в офисе.
К ним подошёл Гор Видал. – Гор, ты не представляешь, что сказал мне мистер Данкен про бедного Эрнеста Хемингуэя, и подумать только, – улыбка Дон сияла в сторону Иниэса, когда она медленно, размеренными шагами поднималась по лестнице к вестибюлю. – Я всегда защищала вас. Теперь – предательство. Но я не злюсь на вас. Я просто жалею вас. 
Когда подошёл Гор и стал рядом с ней, Питер сказал: – Ну, будьте на связи.
– Это вы не серьезно говорите, – ответила Дон.
– Я буду, – сказал Гор, и держал слово много лет. 
Питеру был слышен голос Дон с верхней площадки лестницы: – Не понимаю, почему у вас, молодого поколения, такая неприязнь к бедному старому Хэму. 
– Может, потому, что он скучный? Или оттого, что мы недостаточно много пьём, чтобы оценить его?
– Туше! Твоя взяла, – сказала она. – О Господи! Я забыла попрощаться с Тушем!
Когда они исчезли в вестибюле, Питер повернулся к Иниэсу. – Должен сказать, что мне тоже не понравилась твоя надгробная песнь про Хемингуэя. 
– Наверно, это бесит, – задумчиво сказал Иниэс, – когда знаешь, насколько ты лучше хоть Хемингуэя, но, раз ты женщина, у тебя нет шансов. 
– Посмотрим еще, – сказал Питер, в котором взыграл дух старой Матери-Зайчихи, – кому в конечном счёте достанется приз.
– Вот насчёт призов, – он повернулся к Иниэсу, – Клей предложит стране свою кандидатуру в 56-м году? 
– Мы думаем, что очень скоро. Кроме того, Эдлай Стивенсон снова собирается баллотироваться.
– Он говорит, что нет. – Питер был очарован цивилизованным Стивенсоном, который некогда так красноречиво проиграл генералу Эйзенхауэру. 
– Он делает десять противоречивых заявлений в день. Но мы знаем, что он выдвинется снова, и знаем, что он проиграет, и это очень годится для нашего плана на 1960 год. 
– Вашего плана? – Питер с удивлением обнаружил, что некогда несветский Иниэс стал совершенно своим человеком на политических высотах. 
– Да, нашего плана. Клей часто видится с губернатором. Он консультирует его. 
У Питера зазвучал внутренний сигнал тревоги. Неужели Эдлай Стивенсон станет очередной жертвой милейшего афериста? – И с какой же целью? 
Иниэс улыбнулся приближавшейся к ним Диане; затем, прежде чем она подошла, сказал: – Клей будет выдвигаться с Эдлаем как его вице-президент. Так что понимаешь, с какой это целью.
Диана сказала: – Пора идти. Как Розалинда? 
– Вовсю готовит справку о психическом здоровье – для Клея, – благодушно отвечал Иниэс.
– Он овладел всей семьёй, – сказала Диана, беря Питера под руку, и тихонько запела: – Возвращаться домой вместе, окончив дневные труды… – Они пошли домой.