Приехав в Нью-Йорк, Питер остановился не у Иниэса, а в «Готэме» на Пятьдесят пятой стрит, у Пятой авеню. Сразу по прибытии он пообедал с Корнелией Клейборн, смешливой, как всегда. Он пригласил её к Роберу, напротив отеля. Элегантный Робер говорил по-французски – швейцарец? Бельгиец? Он всегда носил визитку и брюки в полоску, и настойчиво поощрял Питера практиковаться во французском.
Робер объявил, что поступила свежая икра гудзонской сельди и первая в сезоне спаржа. Заказали и то и другое, ибо последний зарок Питера соблюдать диету был забыт, как только он вошёл в ресторан, который он знал с детства.
– Ты сюда за культурой? – спросила Корнелия. Они сидели рядом на банкетке, их отделяла друг от друга изгородь из желтых роз и бахромчатого зелёного папоротника.
– Куда, к Роберу?
– Нет, в Нью-Йорк.
– Да. Миссис Мейсон Мортон, – сказал он.
– Мисс Мейсон Мортон! – Оба рассмеялись. Эта дама была необходимой принадлежностью Вашингтона времён их детства. Добросовестные, но «занятые» родители приглашали эту сухопарую, энергичную балтиморскую старую деву возить их детей в Нью-Йорк для прикосновения к высокой культуре, которой Вашингтон гордо пренебрегал. Она водила своих подопечных в музеи, в театры – обычно на Шекспира, с участием Мориса Эванса, слюна которого, освещенная огнями рампы, во время длинных речей сверкала, падая на зрителей, как у девочки из сказки, с каждым словом испускавшей изо рта бриллианты и розы, совсем не так, как у дурных девочек, у которых с губ слетали только жабы да скорпионы. Мисс Мейсон Мортон любила и оперу. Питер до сих пор вспоминал своё волнение в ложе «Метрополитен-оперы», когда вдруг становилось тихо, свет гас, красный плюш и позолота вокруг него погружались во тьму, и начиналась увертюра.
Корнелия в детстве проходила то же самое. – Хотя мне, кажется, досталось побольше, чем моя порция «Щелкунчика». Как называлась твоя первая опера?
– «Мадам Баттерфляй» с Личией Альбанезе – она всё еще в отличной форме.
Оба признались в детском увлечении планетарием Хайдена, с его вечно меняющимся звёздным куполом и характерным запахом в кафе-мороженом.
Потом Корнелия принялась обсуждать «Хадсон ревью», который она помогала основать. Он лишь видел обложку этого литературного ежеквартального журнала, элегантного и академического (сейчас он читал «Партизан ревью»), но Иниэс считал его серьезным, разве что немного увлекающимся «новым критицизмом» (как сейчас выражались), очень похожего на «старый», за исключением того, что весь исторический контекст – единственное, что интересовало Питера – надлежало сурово отдирать, обнажая текст в его стыдливой наготе, слегка усыпив его эфиром на столе перед критическим вскрытием.
– Гор злится на меня, потому что редакторы, под псевдонимом «Шрайк», в первом номере напали сразу на него и на Капоте.
– Скорее всего, он уже привык к нападкам. В конце концов, это он и д-р Кинси оклеветали великую республику, назвав её страной половых извращений.
– Ну, если точнее, он возражал только против упоминания Капоте рядом с собой.
– Уверен, что он предпочёл бы д-ра Кинси.
– Мама думает, что Шекспир был бы уместнее.
Когда подали сельдяную икру, Питер спросил Корнелию про одну тенденцию последнего времени. Он заметил, что большинство пишущих для «Хадсон ревью» преподаёт в университетах, и даже политизированный «Партизан ревью» публикует необычно много школьных учителей. – Мы-то держимся от них подальше, – сказал он. – Предпочитаем независимых авторов вроде Дуайта МакДональда или Эдмунда Уилсона, или творческих критиков вроде Вирджила Томсона.
– А разве не всегда так было? Как ты назовёшь школьных учителей, пишущих о том, что они преподают?
– Я не очень-то помню, как было «всегда». – Питер положил на икру ломтик бекона. – Но англичане способны быть писателями и критиками, не становясь учителями, или хотя бы не признаваясь в этом. Полагаю, у большинства наших «академиков» беда в том, что они пишут не очень хорошо. 
Корнелия нахмурилась. – Возможно, это оттого, что их дело не писать, а учить. Хотя и я не воображаю, что знаю что-то про «всегда». Хочу сказать, что вообще я ни в литературном, ни в политическом отношении… Но может быть, это потому, что многие молодые люди, прошедшие войну, пошли учиться в колледжи по Закону о льготах для демобилизованных, а потом надумали оставаться в колледже и дальше.

– Пустить корни в научной среде, а писать для получения постоянного места в колледже? – заметил Питер. – Но когда они в таком случае смогут увидеть мир? 
– Они видели войну.
– Большая часть жизни проходит в мирное время. Или так было до прошлой недели.
Питер уже работал над анализом Организации Североатлантического договора – постоянного военного союза западноевропейских стран под контролем Соединенных Штатов. Предполагалось, что она послужит для сдерживания всем известного стремления Сталина завоевать весь мир – такого же зловещего, как у Гитлера – но и Питеру, и Иниэсу было ясно, что НАТО призвано быть ничем иным, как внешним, наглядным знаком военной аннексии Западной Европы Соединенными Штатами под разумным предлогом, что американские базы в стольких странах отпугнут любое западное правительство от левого уклона. Мозгом НАТО было сверхсекретное Центральное разведывательное управление, которое публично поставило себе в заслугу поражение коммунистической партии на итальянских выборах в апреле 1948 года.
Годом позже Форрестол, первый министр обороны, разместил в Англии базу самолётов Б-29 для защиты Британских островов от неожиданного ядерного нападения. Питер написал, что это было бы действительно неожиданно, поскольку у Советов всё еще нет атомного оружия. На это Форрестол беззаботно ответил, что даже и при этом британцев следует приучить к постоянному американскому военному присутствию на их уязвимых островах. Сам Форрестол лежал сейчас в военном госпитале, страдая от «нервного расстройства»: его скрутили, когда он бежал по вашингтонским улицам, крича «Русские идут!». По крайней мере тако объясняли на галерее шёпотов поспешное увольнение руководителя обороны последней свободной нации на Земле. Но Питер тогда же встревоженно добавил: А разве США, как и Великобритания, не оккупированы всё возрастающими вооружёнными силами, которые стоят кучу денег? Иниэс напомнил ему старинную поговорку «Не ломись в открытую дверь». Питер убрал фразу.
– Сожалею, что не смогла приехать на похороны, – робко произнесла Корнелия. 
– Я тоже терпеть их не могу. – Питер придумал несколько ответов на соболезнования, самый эффективный – сменить тему, но так как Корнелия была подругой Инид, он снова рассказал про побег сестры из заведения д-ра Паулюса в машине доктора (он оставил ключ в зажигании); к югу от Ричмонда она врезалась в грузовик фермера с двумя коровами. – Да. – Питер предвосхитил вопрос Корнелии. – Да, она была пьяная. Она должна была остановиться где-нибудь по дороге. Она собиралась развестись с Клеем.
– Ей очень не повезло. – Корнелия ела спаржу пальцами. 
– Очень не повезло. А вот Клею везёт больше, чем обычно.
– А что обычно? Фауст?
– Фауст – это что-то сверхъестественное. Блез как главный соблазнитель – что-то более банальное. Разве что я не представляю своего одуревшего папашу пленительным, как Мефистофель. На эту роль я бы взял Клея.
Корнелия удивилась. – Он такой… белокурый. То есть балагурный. – Она засмеялась. – И то и другое!
Сомелье налил им остаток «шассань-монтраше». – Белокурые могут быть и дьяволами. Не ты, конечно.
– Я сомнительная блондинка. Да наверно, и балагурка.
Питер пригласил Корнелию сходить с ним в кино. – Я сегодня планирую посмотреть как минимум четыре. Мне в Вашингтоне редко удается хоть один посмотреть. Иниэс обычно заведует у нас всеми искусствами, и без устали ищет некую «Американскую идею». Я начинаю думать, что он считает, что всё сойдёт. Да, мы отказались от определённого артикля в названии журнала. Никому не говори. 
Корнелия отклонила приглашение посмотреть «Сокровище Сьерра-Мадре», «Ки-Ларго», и наконец, в маленьком кинотеатре на Бродвее – «Лусон в огне» с Оди Мёрфи в главной роли. «Это история героизма на войне на основе реальных событий». На гигантской афише был изображён Мёрфи, симпатичный юноша, который в реальной жизни, на реальной войне заслужил орден Почёта за убитых немецких солдат; он выносил раненого морского пехотинца из пылающего здания.  
Клей Овербери был указан в титрах как герой-прототип этой «истории из реальной жизни», взятой из книги Гарольда Гриффитса, этого «Гомера американских солдат». Питер сомневался в том, что эта классическая аллюзия, без сомнения принадлежащая Гарольду, сильно увеличила кассовые сборы. Несмотря на это, на не слишком позднем вечернем сеансе, кинотеатр был наполовину пуст – сидели мальчики-подростки и несколько солидных женщин. Избирателей. 

Главный герой, то есть Клей, был показан как юноша из американской глубинки. У него были сомнения насчёт войн за пределами страны, но когда япошки разбомбили Пёрл-Харбор, он пошёл в армию, хотя и должен был жениться на девушке, которая по какой-то неясной причине жила далеко от глубинки, в Вашингтоне, округ Колумбия. Благодаря поразительным подвигам Оди Мёрфи на настоящей войне даже самые липовые боевые сцены в фильме казались жизненными. Эпизод за эпизодом удача не подводит Клея. Под конец благодарные соседи направляют скромного Оди с молодой женой в Конгресс, чтобы не было больше войн в новом мире, для рождения которого Оди-Клей так славно рисковал жизнью.  Почерк Гарольда Гриффитса чувствовался везде: в конце фильма молодожёны парят вроде архангелов над куполом Капитолия – лучащимся белоснежным черепом среди пышной зелени. Питер отметил: «Почему в американских фильмах желто-зелёная гамма выглядит так фальшиво?»
Питер взял такси до Ист-Сайда. Солнце только что село, и небо было по-апрельски ярко-голубое.
Офис доктора медицины Хью Пендлтона находился на первом этаже солидного кирпичного дома на Ист-Сайд. Раздражительная секретарша немедленно проводила Питера в кабинет доктора; было почти пол-девятого вечера, и часы работы учреждений в стране исцеления давно окончились.
Д-р Пендлтон встретил его с профессиональным благодушием. – Надеюсь, вы не возражаете против такого неподходящего времени, но у меня сегодня был напряженный график. В «Мемориале», –добавил он леденящую нотку.
– Рак на подъеме? – У Питера было некое болезненное, если и не совсем ипохондрическое, влечение к болезням. Д-р Пендлтон знаком пригласил его сесть в кресло коричневой кожи под несколькими музейными плакатами с восточной живописью. Рядом с его медицинскими титулами на стене висела китайская картина на свитке – птица на ветке ивы, в весьма смелом исполнении. – Ну да, вроде бы мы делаем больше операций, но по-моему мнению, это оттого, что мы стали лучше распознавать на ранней стадии. – Он снял очки, надел другие. Он был примерно того же возраста, что и Клей.
– Как вы знаете, – сказал Питер, – вашу фамилию дал мне адвокат моей сестры Эл Хартшорн.
– На похоронах миссис Овербери. Да. Мистер Хартшорн сказал мне, что говорил с вами. Очень печально. Очень печально.
– Да. Во всяком случае, для некоторых из нас.
– Да. – Д-р Пендлтон говорил нейтральным тоном: его интересовали симптомы?
– Я только что из кинотеатра. Был на дневных сеансах. Боюсь, что я немного декадент.
– Я вообще редко хожу в кино. Слишком устаю.
– Но вы смотрели то, что я только что посмотрел – «Лусон в огне».
Д-р Пендлтон кивнул. – Я почитываю про конгрессмена Овербери последние несколько лет. И узнал, что есть книга про него, которую я не читал, но «Лайф» или «Лук» напечатал отрывок из неё, про залив Лингаен. Естественно, я заинтересовался. – Д-р Пендлтон смотрел на Питера с некоторым любопытством. 
– И естественно, – Питер преодолел заминку в разговоре, – что я заинтересовался, когда услышал, что мистер Хартшорн связывался с вами. Он готовил иск о разводе для моей сестры, когда она скончалась.
– Это явно не был полюбовный развод.
– Нет. – Питер не хотел больше подробностей, чем нужно. – Вы сказали одному знакомому, что были там в тот день, когда… Оди Мёрфи спас морпеха из горящего ангара.
Д-р Пендлтон улыбнулся еле заметно. Его брови соединялись в прямую линию – дьявольский признак. Так Питеру сказал в юности кто-то из домашней прислуги в Лорел-Хаусе, постоянно остерегавшейся Люцифера и всех дел его. – Нет. Я в тот день не был на аэродроме. Я был в госпитале в джунглях, примерно в десяти милях от него. Это был просто сборный барак на самом деле. 
В животе у Питера забурчало от напряжения. Недавно заметил за собой. Диспепсия?
– А если вас там не было, как вы узнали… что случилось?
– Я и не знал. Но я зато знал, что и Клея Овербери там не было. Он порезал ступню, в рану попала инфекция – гангрена это всегда непросто, особенно в джунглях. Я вовсю лечил его пенициллином. Нам только что впервые завезли партию, и боюсь, что мы его транжирили. Безрассудно, учитывая, как мало мы знали о побочных эффектах.
– Итак, он не мог быть на аэродроме, когда японцы бомбили именно этот ангар?
– Нет, не мог. – Странная улыбка. – Но мне показалось, что Оди Мёрфи очень убедителен. Конечно, он на самом деле был там. На съемочной площадке, я хочу сказать.
– А как мистер Хартшорн нашёл вас?
– У нас есть общая знакомая. Кажется, я рассказал ей эту забавную историю. А она пересказала мистеру Хартшорну.

Питер напряженно думал. И д-р Пендлтон, по-видимому, тоже. – Я вполне сознаю, что тут могут быть политические и этические проблемы, – сказал он. – Политические – для конгрессмена Овербери, очевидны. Этические же, для меня, щекотливы. Нам не полагается говорить о наших пациентах, мягко говоря.
– Но ведь вы говорили, не так ли? – Тон Питера был мягкий, почти примирительный. – Так что эта история не только известна, но была бы оглашена, прямо или косвенно, в разводном иске моей сестры. Ничего нельзя поделать с тем, что уже сказано или сделано. – Скажите, – продолжал Питер после этой мягкой угрозы, – как выплыла наружу эта история, если начать сначала? Был ли раненый морпех в ангаре? Спасал ли его кто-нибудь? В присутствии оператора? 
– В бухте Лингаен было много морпехов, убитых и раненых. И кто-то вынес одного из них из пылающего ангара. – Д-р Пендлтон вынул из ящика глянцевую фотографию. – Должен сказать, мне стало любопытно, как произошла ошибка. И вот я распечатал этот снимок с оригинала, с негатива. Очень помогло в этом «Юнайтед пресс». Как видите, никак нельзя определить, кто же именно был этот спасатель. Свет от пожара был ему в спину. То есть в общем мы видим просто силуэт. Знаков отличия нет. Офицеры перед боем их снимали Так что это мог быть Клей. Это мог быть я. Мог быть… короче, это был тот, кто был. Только он о себе не заявил, насколько мы знаем.
– Мы? Но вы узнали об этом очень много.
– Эл сумел меня заинтересовать. Но единственный, кто действительно знает, это журналист, который был там и изобрёл всю эту историю. Генри… нет, не Генри. – Он нахмурился. – Всё время забываю его имя.
– Гарольд Гриффитс. 
– Да. Лично мне больше понравился Эрни Пайл.
– Еще бы! – Питер поднялся, собираясь уходить.
В дверях доктор протянул ему бланк рецепта с нацарапанной на нём фамилией. – Это может быть вам полезным.
Питер взял листок.
– Это фамилия фотографа. «Юнайтед пресс» сообщает, что он еще жив. Вам надо сбавить вес. 
На следующий день Питер встретился с Билли Торном в баре «Латунный прут» на углу Седьмой авеню и Таймс-сквер. К тому времени, как приковылял Билли, Питер уже занял кабинку и заказал сэндвич с ростбифом на ржаном хлебе, фирменное блюдо этой кормушки для плотоядных. Через витринное стекло ресторана прохожим были видны повара за работой, нарезающие ломтями говядину, ветчину, индейку.
Питер знал, что если не будет есть знаменитый творожный пирог «Латунного прута», то просто от говядины без жира он не прибавит в весе. Он уже ощущал себя добродетельным.
– Никогда здесь не был. – Билли ввалился в кабинку. Он ничуть не изменился, это настораживало. – Мимо проходил много раз. Когда смотрю в это окно, всегда мысли о людоедстве. – Он содрогнулся.
– Ты просто вегетарианец с подавленными инстинктами.
– Мне сэндвич с ветчиной, – сказал Билли официанту. Потом отодвинул свою деревянную ногу подальше от ноги Питера.
– Как ты узнал, что твоя нога рядом с моей? – Питер был искренне удивлён.
– Я всегда отодвигаю, даже если не рядом.
Питер с удивлением заметил, как бывало и раньше, что один глаз у Билли был карий, а другой голубой. Хотя он предпочитал смотреть в карий глаз, сейчас Билли глядел на него голубым. – Как Диана? – спросил Питер у неправильного глаза.
Билли пожал плечами. – Ты, наверно, её не видел с тех пор, как мы договорились о разводе. Она, наверно, уже едет в Рино. Сенатор не держит тебя в курсе?
– Мы давно не виделись. Она ушла из журнала.
– Чтобы выйти за Клея. Бедная Диана!
– Почему это «бедная»?
– В частности потому бедная, что у неё нет денег, и значит, теперь, раз Инид умерла, Клей её бросит и женится на богатой.
Питер даже не пытался изображать удивление. – Да. Именно это он сделает. – Он повторил: – Бедная Диана!
– И тогда ты женишься на ней. Если честно, я не понимаю, почему она оставила тебя и вернулась к нему. Брошенная ворона и куста боится, или какая там народная мудрость.
Питера бросило в жар. – Каким образом она могла меня «бросить»? И каким образом она могла «вернуться» к Клею?

– Он заставил её так думать. По своим соображениям. Ему надо было избраться с помощью её отца, и вот он её заново очаровал, чтобы обеспечить себе помощь старого жулика на последних двух выборах, и таким образом, и благодаря деньгам твоего отца, пройти в Сенат в следующем году.
Питер подавился говядиной. Билли весело похлопал его по спине, чего не следует делать, когда пища застряла в дыхательном горле. К счастью, Питер сумел выкашлять хрящ на тарелку. Вытер салфеткой заслезившиеся глаза.
– Что же из моих слов тебя так расстроило? – сказал Билли, теперь удовлетворённый.
– Что Клей идёт в Сенат в следующем году. Откуда ты знаешь?
– Во-первых, ему это надо, так как это его последний большой шанс. «Лусон в огне» еще теплится. Люди думают, что Оди Мёрфи – это он. Но к 1952 году он будет всего лишь одним из конгрессменов. Так что вперёд, Клей!
Питер намазал говядину хреном и обжёг своё затравленное дыхательное горло. – А Диана это знает?
– Зачем же, по-твоему, она приехала в Нью-Йорк встретиться со мной?
– Поговорить о разводе?
– Это решается звонком за пять центов. Нет, она хотела знать всё про…
– Про старого жулика? – Тут голос Питера сорвался: хрен как следует обжёг ему горло.
– Мои показания хранятся под замком, по официальной версии. Но мне сказали, что один экземпляр где-то болтается. У меня были сложности, знаешь, с допуском к работе на правительство. Новые правила! Они думают, что повсюду коммунисты. Так что я заключил сделку с министерством юстиции. Меня допускают к определённой государственной работе, которой я занимался – и сейчас занимаюсь, – если я сообщу то, что знаю про сенатора Бёрдена Дэя и продажу индейских земель в 1940 году. В том году Бёрден считал, что может стать президентом. И вот он заключил сделку с этим лоббистом...
– Эдом Нильсоном. – Питер не был уверен, что ему нужны детали – ему было нужно всё.
– Он самый. Эду был нужен участок федеральной земли, с индейцами на нём и с нефтью под ним. Земля не подлежит продаже ни в коем случае. Но в подкомиссии Бёрдена сказали, что её можно продать за несколько бусинок. Когда подкомиссия голосовала, Бёрден был в Канаде. Но решение продать индейцев было его. Тогда Эд стал казначеем хорошо финансируемого комитета «Джеймса Бёрдена Дэя в президенты», который, конечно, ни на что не повлиял, когда ФДР вступил в гонку.
Питер смотрел из витринного окна на прохожих, а они пялились на него в ответ. Получался как бы аквариум с рыбами по обе стороны стекла. – И Диана всё это знает?
– Теперь знает. И знает также, что и Клей это знает.
– Так что же это будет?
Билли пожал плечами. – Я этим не занимаюсь.
– А чем ты занимаешься? – Надо было сменить тему.
– Пишу для «Уолл-стрит джорнал». Анализ зарубежных рынков. Моя специальность – Европа.
– Благодаря бригаде имени Линкольна?
– Несмотря на бригаду Линкольна. Кое-что делаю и для Казначейства. Они мне кое-что сообщают, а я – им.
– Звучит как ЦРУ, – с удовольствием отметил Питер.
– ЦРО? – Билли научился актёрствовать за годы чтения лекций о том, как его охмурили коммунисты.
– Центральное разведывательное управление. Это клуб для «Дочерей американской революции», спонсируемый, как всегда, Илаем Йелем.
– А, это! – Билли втянул воздух сквозь зубы– старая привычка, которую Питер только сейчас вспомнил. – Ну вот я знаю, что последнее заявление этих дам, в их женском клубе, конечно, было про то, что первым шагом Советов к конечному мировому господству – это их выражение – будет аннексия Китая. Первейшая цель Советов – азиатский материк.
– Они верят в это или просто так говорят?
– А ты не веришь? – спросил Билли.
Питер вдруг понял, что глядит в «честный» карий глаз. – Я верю, – сказал Питер, – что если бы Сталин нажатием кнопки мог захватить Китай, он нажал бы её. Но Мао скользкий тип. Китай гораздо более крупное явление в истории, чем Россия. Мао скорее склонен манипулировать Сталиным.

– Это подтверждает мою точку зрения. Ачесона волнуют экономики Западной Европы, выборы в Италии, берлинский воздушный мост, а настоящие события происходят в Азии, и их он игнорирует. Тебе стоит об этом написать.
– Пиши лучше ты. Ты знаешь больше моего.
– В «Уолл-стрит джорнал»? – На мгновение издёвка Билли почти сдула идеальную оболочку. Он быстро вернул свою маску. – Они очень хорошо следят за Европой. Но, как и Ачесон, они думают об Азии только когда Формоза и Чан Кай-ши оказываются в опасности. Никак не могу их раззадорить.
Питер взглянул на часы. Через полчаса ему предстояло встретиться с Латушем. «По срочному делу», гласило сообщение. – А что вдруг твоё ЦРУ, то есть «Дочери американской революции», так всколыхнулись из-за Сталина и Мао?
– Если бы я состоял в ЦРУ, то не сказал бы тебе, а если бы в «Дочерях американской революции», то не знал бы. А говоря от имени нашей группочки в Казначействе, могу сказать, что мы считаем, что скоро начнутся некие военные действия. Мао всё выпрашивает у Москвы самолёты, годные для высадки парашютистов. Высадки куда? На Формозу. Куда же еще? – Питер решил, что энергичный Билли еще и на жалованье у китайского лобби, которое за последние несколько лет выкачало больше двух миллиардов долларов у американского правительства и за деньги американских налогоплательщиков купило само американское правительство, начиная, если верить слухам, с агитационного поезда Трумэна, а также многочисленных конгрессменов, из которых некоторые очень славились своей продажностью, а другие поменьше.
– Почему Администрация не следит за Азией так же пристально, как ты?
Билли заказал творожный пирог. – Самый простой, – сказал он Фрэнку, официанту-скандинаву с квадратной челюстью, которого обычно можно было видеть в витринном окне за нарезкой говядины.
– А вам как обычно, – сказал Фрэнк Питеру. – Творожный пирог вишнёвый.
Рот Питера медленно раскрылся, чтобы сказать «нет»; потом закрылся; Фрэнк ушёл, а с ним суровый спартанский режим, который Питер намеревался ввести с сегодняшнего дня. Потом ему придётся двадцать раз проплыть бассейн в «Нью-йоркском спортивном клубе», к которому он пробежит трусцой несколько кварталов. И всё же это Фрэнк, а не он сам, принял фатальное решение.
Тут Билли заговорил: – Европоцентризм.
– У нашего правительства?
– Для Ачесона весь мир заключается в Европе, как некогда и для Рузвельта. Но напала-то на нас Япония! Эти люди ничему не учатся. Кстати, есть кое-какой новый материал по Пёрл-Харбору. Я Диане отдал. В рамках бракоразводного соглашения.
Принесли творожный пирог. – Сталин не выступит против нас в Европе до 1954 года, если вообще выступит.
– Откуда такой срок? 
– Потому что к тому времени он достигнет паритета по атомному оружию. У него уже есть что-то вроде атомной бомбы. Ачесон готовится к этому. Где-то этой осенью она будет испытана, и знаменитый баланс мощи Олсопов – Трумэн называет их «сёстры Соп», между прочим – поколеблется. Тогда мы полностью перевооружимся.
– Да мы этим занимаемся с Потсдама!
– Ты читаешь слишком много своих статей, – поддразнил Билли.
У Питера заурчало в животе. – Сначала, – сказал он, – объявили призыв. В мирное время. Затем перевооружение Германии …?
– Горсточка полицейских… Да и призыв пока что много не даёт. Мы набрали, наверно, тысяч сто человек, и всем требуется серьезная подготовка. Четыре года назад у нас было двенадцать миллионов закаленных в бою солдат. Сейчас у нас меньше двух миллионов, а всё потому, что мамаши Америки насели на своих конгрессменов, которые заставили Трумэна вернуть их домой.
Питер тихо рыгнул. – Если бы не вернул, они бы взбунтовались. Война была выиграна. Они знали, что для нашей республики никогда не предусматривалась непрерывная милитаризация.
– Старые формы должны приспосабливаться к новым условиям, как говорил хитроумный старина Ленин. Джордж Вашингтон полагал, что Атлантика и Тихий океан – непреодолимые преграды. Но неважно: в этом году всё изменится, так как для нас это вопрос выживания. Сталин и Мао уже контролируют в этом мире больше, чем мы.

– В том числе пара миллиардов нищих крестьян? Нет. Сила у нас. И… – Питер увидел знакомое выражение убеждённого «ястреба», который уставился на него поверх творожного пирога. Но Питер не дал ему паузы, чтобы начать сыпать цитатами: настало время, когда ястребы и голуби занимались такими стилизованными дискуссиями, что любая цитата могла мгновенно оказаться в его пользу – или в пользу его оппонента. – Цифры, которые «дочери американской революции» так любят цитировать, что мол Советы тратят на войну больше тринадцати процентов своего валового национального продукта, а США всего семь процентов, не имеют никакого смысла, если принять во внимание богатство американской экономики и нищету советской экономики, даже в лучших своих образцах слабой и неэффективной. – Питер заболтал Билли, принудил к молчанию; затем занялся своим красочным вишнёвым пирогом.
Билли заговорил миролюбиво. – По-моему, ты неправ. К счастью для Администрации, «красная угроза» МакКарти предоставила Совету национальной безопасности все нужные ей оправдания, чтобы сделать то, к чему она всегда стремилась – то есть самый большой, самый дорогостоящий рост военных расходов в истории, и главной жемчужиной в этой короне будет водородная бомба на несколько миллиардов долларов.
– Кто же платит за всё это?
– Народ. Кто же еще? Благодаря атомной бомбе ему никогда не жилось так хорошо. Так что мы их теперь пообтрясём, чтобы заплатили за водородную бомбу и еще большее процветание, после чего они почувствуют себя в чудесной безопасности, платя самые высокие налоги в нашей истории.  
– Даже толпа, вопящая «русские идут!», не купится на это.
– А мы не продаём. В сущности, мы не оставляем им шансов. Зачем? В конце концов, мы перекраиваем страну, чтобы спасти их жизни. Оборона. Безопасность. Свобода. Демократия. Вот четыре всадника абсолютного мира…
– Который будет достигнут, надо полагать, через войну.
Билли пропустил это мимо ушей. – Конечно, это обойдётся нам в копеечку, но русских обанкротит. Так что, возможно, средняя американская семейная пара ограничится только полутора «крайслерами» в год, но это только на одно-два десятилетия. Самое большее – всего лишь одно поколение. Тем временем наши оборонные отрасли будут становиться всё богаче и богаче, платя всё большему числу людей всё большие деньги, чтобы делать всякое оружие, а благодаря налогу у источника дохода, гениальному ходу Рузвельта, когда дело дошло до финансирования глобальной войны во имя глобального мира, едва разбогатевший рабочий класс будет с благодарностью оплачивать, посредством скромных маленьких налогов, федеральную машину, нанимающую их для изготовления оружия, нужного нам для защиты свободы и демократии – вечно. Люди Трумэна научились, на примере вынужденного поступка Рузвельта в военное время, применять в мирное время те же методы для финансирования постоянно разрастающегося федерального аппарата, чтобы спасти нас от свирепого супостата, жаждущего уничтожить нас. О, они держат страну за яйца, и благодарны за это безумному бреду сенатора МакКарти. – Билли выдохся; закурил сигару.
– Я не верил, – сказал Питер, проглотив последний кусок пирога, – что ты такой искренний служащий «Уолл-стрит джорнал». Ты, в общем, описал полный круг от коммунизма к капитализму.
– Наконец-то пелена упала с глаз твоих. – Билли выдувал дым через стол. – Если взять их логическое завершение, оба они практически неотличимы. Если идеальное коммунистическое государство использует национальное достояние для блага граждан, разумеется строго регулируемых централизованной финансовой властью, то мы сейчас, ради защиты от врага, сатанинского и безбожного – очень важный пункт, «безбожного», для оправдания высоких налогов перед простыми американцами глубоких религиозных убеждений – мы создаём полностью милитаризованное социалистическое государство, игнорируя разные мелочи, вроде благосостояния самих граждан. В конце концов, истинный американец любит стоять на своих двоих, на собственных строго независимых ногах, и наше ядерное государство будет поощрять его к этому. Он также волен посещать любую церковь по своему выбору, не как русские рабы коммунизма. Признаюсь, нечаянная гениальность нашего руководства всё еще поражает меня. Галантерейщик Трумэн, адвокат Ачесон и офицер Маршалл создают милитаризированную экономику и государство, за которым эти два халтурщика Сталин и Мао будут тащиться в пыли, пялясь в небо на наши Б-29, которые скоро затемнят их красные небеса. Питер, из-за тебя я стал выражаться поэтично!

– Прибереги это для «Джорнала».
– Они ни слова из этого не напечатают. Нам не положено раскрывать свои карты. Но отдаю должное моим редакторам: они верят в то, что пишут, хотя это всегда неверно, что и отвечает намерениям хозяев нашей новой нации.
– Милитаризованное кейнсианство, – сказал Питер. Ему принесли сдачу с пяти долларов.
– Неплохая фраза. – Билли был в хорошем настроении.
– Так что ты не знаешь, возможна ли при этом новом мировом порядке Третья мировая война?
– Кто знает? Да, мы всё время толкаем, отталкиваем русских. И они, возможно, однажды толкнут нас в ответ, по-настоящему. Но я сомневаюсь. У них был шанс в истории с Берлином, и тут они обнаружили, что наш воздушный мост работает. Через месяц они примут наши условия. Мы уберём воздушный мост и снова окажемся победителями – на сегодня. Потом Конгресс начнёт проводить в жизнь приказ Национального совета безопасности номер двадцать-сколько-то-там, и ты увидишь, что все республиканцы – крохоборы все до одного – проголосуют во имя обороны страны за самые большие государственные расходы, какие видел мир. Мы ныне изобретаем мега-социализм, чтобы защитить свободный мир.
– Больше похоже на переизобретение фашизма…
– Муссолини не был родом из Миссури. – Билли достал сигару. – Промышленность будет поддерживаться не только федеральным правительством, но и университетами.
– Как?
– Крупные федеральные гранты высшему образованию, чтобы изыскивать новые научные методы защиты свободы. И новые способы глушить так называемые гуманитарные науки. Мы даже планируем основать независимые журналы и газеты по всему миру для противодействия реакционным, антиамериканским изданиям вроде твоего. Наши периодические издания будут называться «либеральные», конечно, в смысле «Американцев за демоническое действие». Наконец, настанет истинный, милосердный социализм.
– Раньше социализм был неправильный? А почему?
– Он был русский, а русские были слишком бедный и тёмный народ, чтобы осуществить такую благородную идею. Они также хотели приглядывать за образованием и всем прочим своего народа. Это не для нас. Никогда. Что хорошо для «Дженерал моторс»…
– То хорошо для «Дженерал электрик». Да. Я понимаю тебя, Билли. – И Питер подумал, что теперь, наконец, понимает.
У дверей «Латунного прута» они расстались. Последнее, что сказал Билли, было: – Я совершенно уверен, что Клей в следующем году будет баллотироваться против моего бывшего тестя. Надеюсь, Диана не будет слишком переживать. Жестокость – часть обаяния Клея. Знаешь, он ведь собирается стать президентом. Если не в 1960-м, то в 1964-м… Ты прочитай его книгу.
– Я читал. «Лусон в огне»…
– Нет. Нет. Это обильное словоизлияние Гарольда Гриффитса. Прочитай «Видение для Америки» Клея.
– Я её и не видел.
– Это потому, что я еще её не дописал.

Билли поковылял по Седьмой авеню к Таймс-сквер. Питер вернулся в «Латунный прут», позвонил Латушу и отменил их встречу. По-видимому, кинозвезду Джона Гарфилда собирались убрать из какого-то фильма, потому что в молодости он был знаком с коммунистами. Питер сказал, что сделает что может, хотя мог он мало. Повесив трубку, он подумал, не окажется ли счёт за милитаризованное государство, которое держит граждан в постоянной панике, в конечном счёте более разорительным, чем Третья мировая война, которая, по столь возбужденным предсказаниям столь многих, была на пороге.
Хотя «Нью-Йорк пост» была старейшей и самой либеральной из нью-йоркских газет, её оборудование выглядело весьма изношенным – от времени или от либерализма? Питер спросил себя: переживёт ли она новый мир, мир без печати, который он уже предвидел. Жаль, конечно, будет лишиться задиристого голоса «Пост», день за днём предупреждающего о преступлениях в высших сферах, восхваляющего добродетель в низших.
В небольшом кабинете издателя повсюду валялись корректуры. На маленьком столе лежали словари и справочник «Кто есть кто». Издательница Долли Шифф встретила его в дверях. Это была стройная симпатичная женщина, только вступившая в средний возраст, с квадратным подбородком, тонкими губами, и более или менее светлыми волосами. – Я так рада, что вы смогли зайти! 
Она столкнула кипы корректур с дивана и предложила Питеру сесть рядом с собой. – Векслер говорит, что вы откажетесь, но я всегда за то, чтобы попытаться уговорить. Нам нужен молодой автор. Нам в особенности нужен кто-то в Вашингтоне, кто знает Вашингтон. Маррей Кемптон чудесно пишет на эти темы, но ему приходится брать на себя еще и весь Нью-Йорк…
Питер слушал внимательно. Он уже решил отклонить её предложение – стать постоянным колумнистом. У него и так уже было слишком много работы. Но в каком-то смысле сама идея его привлекла. Было что-то приятно-непосредственное в том, чтобы появиться в печати рядом с новостями, вместо того, чтобы ждать месяц или больше, пока прочитают твоё мнение о всё менее актуальном предмете.
Питер хотел знать, верны ли слухи, что она хочет продать газету. Долли унаследовала состояние и имела возможность поддерживать «Пост» на плаву, какие бы трудности ни испытывали другие газеты. Но она считалась легкомысленной, или, как выразился Иниэс, «сначала она захочет, чтобы ты был главным редактором. Если у тебя это не получится, она захочет, чтобы ты на ней женился. Если у тебя и это не получится, она предоставит тебе колонку». 
Питер отклонил приглашение на обед. – Мне надо обратно в Вашингтон. – Он полез в карман за билетом на поезд, но вместо него обнаружил корешок от билета в кино. «Лусон в огне». Хватит ли у него смелости? Должно хватить. В память Инид. Но не сейчас. Он отклонил приглашение миссис Шифф. Она проводила его до двери.
– Напомните обо мне отцу. И тёте Кэролайн. Она была первой женщиной в этом бизнесе. Я правда ей восхищаюсь.

Кэролайн всегда нравился палаццо Блеза в итальянском стиле на Массачусетс-авеню. Так как он стоял рядом с элегантным, цвета слоновой кости, посольством Японии, японцы перед самой войной пытались купить его для посольства недавно захваченной ими «страны» Манчжурии. Администрация Рузвельта праведно отказалась признать столь свежее приобретение. Затем Блез сдал этот дом внаём и переехал – как он думал, навсегда – на набережную Потомак Палисейдс. Теперь он вернулся, а Лорел-Хаус стал принадлежать миссис Сэмюэл Блок.
Салон выглядел великолепно. Летний свет падал на гобелены «мильфлёр» из Сен-Клу-ле-Дюк, подарок от сводной сестры сводному брату. С усилием, вызывавшим у неё страшную головную боль, Кэролайн ухитрялась не хромать. Доктора рассказывали о чудесах хирургии последних лет: искусственное бедро успешно заменяло вышедший из строя оригинал. Кэролайн отклонила это великодушное предложение. В Сен-Клу-ле-Дюк она отлично обойдётся креслом-каталкой. Ведь Франклин управлял миром из инвалидного кресла, и она не видела причин, почему бы ей не управлять своим замком так же, или еще лучше. Конечно, у него было гораздо больше помощников, не говоря уже про более удобного оппонента – Сталина, который был сама кротость по сравнению с поистине подлым мэром-коммунистом её деревни. Сейчас она пришла попрощаться с Вашингтоном, с Соединенными Штатами, с этим восхитительным, пусть немного деревенским, миром, в котором она так долго играла какую-то роль – иногда как ведущая актриса, но чаще, в последнее время, как привилегированный зритель.
– Настало мне время возвращаться домой, – сказала она Блезу, стоявшему под двумя из четырёх Пуссенов, которых она продала, чтобы купить и возродить «Трибьюн» в те дни, когда её тогдашний враг Блез сумел удержать за собой её наследство. Добившись успеха с газетой (не без помощи Хёрста), она увенчала свою победу, приняв Блеза в качестве соиздателя; затем выкупила обратно все четыре картины, подарив Блезу две из них и оставив себе две других, получше. Теперь, полвека спустя, её американское приключение подошло к концу.
Блез тепло обнял её. На заднем плане Фредерика занимала гостей. Весь Вашингтон – лё гратэн, как сказала бы Ирэн на своём отличном французском – собрался, чтобы попрощаться с одной из своих, которая, не проиграв выборы, приняла загадочное решение уехать далеко-далеко от единственного мира, который имел значение для его обитателей, особенно сейчас, когда их провинциальный городок стал столицей мира. 
– Я эксцентрична, – сказала Кэролайн Блезу, который виднелся в каком-то тумане. Ей требовались новые очки.
– Ну, если Вашингтон наш естественный центр, то ты уезжаешь на самый край – во Францию, что в буквальном смысле эксцентрично.
Зал заполнялся знакомыми лицами из ей прошлого и лицами, знакомыми по заглавным статьям журналов «Тайм» и «Ньюсвик». Эти красочные статьи приносили, казалось бы, настоящую славу таким персонажам, но на самом деле то была лишь известность на одну неделю такого-то года, в котором, к унынию мыслящих, содержались еще пятьдесят одна неделя и столько же лиц.
– Мне предложили продать «Трибьюн», – сказал Блез. – Твоё мнение?
– За сколько?
– Это всё еще обсуждается. Я старею, ты уезжаешь, а Питер… – Он нахмурился.
– Он не простой парень. Да, я знаю. – Она думала о том, есть ли у неё в сумочке аспирин. – Он хочет быть голосом. Властью. Но отказывается от газеты. Этот его журнальчик хоть окупает расходы?
– Чуть лучше этого. К тому же он унаследовал еще один небольшой траст-фонд. От Фредерикиной тёти. Тот, который в Уотертауне, Коннектикут. В Гражданскую войну там делали латунные пуговицы. Он теперь может до скончания века нести кое-какие потери.
Кэролайн подмывало спросить, почему Блез не захотел передать свои акции Клею, но она не была уверена, что про такое можно спрашивать даже уезжающей сводной сестре. – Делай, что считаешь наилучшим, – сказала она. – Всему своё время, в том числе – время посылать всё подальше.
– Что нового от Тима?
– Пошёл он подальше! – Кэролайн засмеялась; слегка потёрла тыльную часть шеи. – Он снимает фильм в Голливуде. Сейчас такого почти никто не делает. Сейчас везде натурные съёмки. Или снимают для телевидения. Все старые студии тоже идут подальше.
– Я видел Эмму на прошлой неделе в театре «Чеви-Чейз».
– Вы поговорили?

– Она говорила за двоих. Как всегда. Она работает на Джо МакКарти. Похоже, Элджер Хисс был только вершиной очень большого айсберга. У неё есть доказательства. что Дин Ачесон – это мозг коммунистического заговора в Соединенных Штатах.
– Несомненно, – сказал Дин Ачесон, услышавший последние фразы, – настоящий мозг здесь у президента Трумэна. Я лишь выполняю приказы. Верный долгу пехотинец. – Элегантный госсекретарь поклонился брату и сестре. – Я вас никогда не вижу, – сказал он Кэролайн, – а теперь вы уезжаете.
– Я могу ехать с уверенностью, что госдепартамент возглавляет верный пехотинец.
– Бестактный солдат – кажется, так один из ваших колумнистов назвал меня. – Улыбка Ачесона была как у кота, еще не решившего, зевнуть или нет, что у котов служит сигналом – всё ли хорошо, или надо шипеть и выпускать когти.
– Ну, Дин, ты же знаешь прессу, – небрежно заметил Блез.
Кэролайн заявила прямо: – Вы заслуживаете все возможные ордена за ваши дуэли с МакКарти.
– Вот это приятнее всего слышать!
Кэролайн уселась на диван, а Блез отвёл Ачесона в сторону – поздороваться с какими-то поклонниками из сената. Как всегда, она была поражена, насколько занятыми все стали в некогда сонном городе с африканским климатом, ныне изгнанным – по крайней мере в помещениях – воздушным кондиционированием. Правительство жужжало без остановки, и это было так непохоже на долгие тихие вечера, когда государственный секретарь Джон Хэй, Генри Адамс и она сидели, бывало, в великолепном кабинете старика Генри, обсуждая Расина, а Кэролайн излагала правильные, как она надеялась, прочтения «Комеди франсез». В начале века времени было бесконечно много. Теперь, в середине века, дни были слишком коротки даже чтобы делать необходимое, а в календарях месяцев было не только меньше, но они становились всё короче. Но ведь за полвека с тех пор, как она впервые появилась на вашингтонской сцене, этот неторопливый мир, вряд ли сильно отличавшийся от мира Джона Квинси Адамса, был потрясён Первой мировой войной и коррупцией, которую всегда приносит война; затем еще раз потрясён второй мировой войной, после которой весь мир, нравится это или нет, стал сферой ответственности Америки.
Кто ж мог уследить за кипучей деятельностью Ачесона? Он только что взял три куска западной Германии, сшил их вместе и создал новую республику. Затем он навёл порядок в беспокойном французском доме. Он даже помог финансировать попытки французов восстановить контроль над индокитайской империей Франции в юго-восточной Азии, которой угрожала растущая волна коммунизма. Он поддержал и британцев. Эти хлопоты были увлекательны – для человека молодого и участвующего в них. Но она не была ни тем, ни другим. Она тосковала по старому Вашингтону, «городу, где беседуют», как отметил Генри Джеймс, и не совсем иронично. К сожалению, не осталось никого, с кем бы она могла поговорить. Для неё галерея была сейчас безмолвна. Головная боль в затылке определённо не могла пройти с помощью ледяного кондиционера, который Блез установил в гостиной. Потом рядом с ней сел её племянник и заговорил с ней.
С Питером было на удивление интересно; она обнаружила это в последние годы своих, как она начала думать, длинных прощальных гастролей в стиле Сары Бернар. – Вы действительно уезжаете?
– Несомненно. По крайней мере, в страховом отношении. – Она увидела неподалёку низенького толстого человека со львиной головой и гривой. – А это не сенатор Бора?
Питер улыбнулся. – Его уж десять лет как нет.
Лицо Кэролайн похолодело, словно порыв зимнего воздуха отыскал именно её в этот солнечный июньский день. – Теперь ты знаешь, почему я уезжаю. Я больше не могу различить, кто жив, а кто умер.
– Это для всего города проблема. Уйти с должности – значит уйти из жизни.
– Лучшей политикой всегда было – сначала уехать из города. Но видеть призраки – это мило. Я недавно видела Гарри Гопкинса на Пятой авеню. Он выглядел лучше, чем за многие годы. Уверена, что он меня узнал. Наверно, им там предоставляют свободное время – ну, например, за плохое поведение.
– А может, нам просто разрешают думать, что мы их видим.
И снова холодный воздух обдувает щёку. – Ну, это как-то мрачно. – Кэролайн отошла от мира призраков. – Я слышала, ты отказываешься принимать управление газетой, которую я изобрела, да еще с таким трудом.
– Да не будет из этого ничего хорошего. Видите ли… – Он помолчал, словно не был уверен, что сказать. Потом заговорил: – Проблема в том, что через десять-двадцать лет газет не будет – таких, как раньше, или даже как сейчас.

– Телевидение?
– Вот оттуда и будут узнавать новости. Пока вы доберётесь до первой страницы «Трибьюн», вам уже расскажут всё, что нужно знать, ну хоть о встрече Мао и Сталина.
– Нет! – резко сказала Кэролайн. – Телевидение – это лишь то, что на поверхности. И надо смотреть прямо в линзу, а это вредно для глаз, не говоря о концентрации. Кто через пять минут вспомнит, что видел? Сейчас проводятся исследования. Как ТВ отключает сознание. Как оно ухудшает память. Не думаю, что мистеру Сарнову это приятно.
– Но его аудитория расширяется. А наша сокращается.
– Мы всё-таки сможем анализировать новости.
– А кому-то будет действительно интересно, что Гарольд Гриффитс думает о планах генерала Эйзенхауэра стать президентом? Или что сёстры Соп, то есть Олсопы, думают о Жёлтой опасности?
– Липпмана стоит почитать. – Кэролайн удивлялась, почему она так необычно слабо спорит на столь близкую ей тему.
– Если и правда стоит, то он в конце концов придёт на телевидение. Нет, по-моему, в городе будет одна утренняя газета, «Пост». Одна вечерняя газета, «Стар», полная предсказуемых мнений и ошибочных догадок. Потом вечерняя газета уступит место теленовостям, а утренняя газета станет чем-то вроде «Придворного циркуляра».
– Ты уйдёшь на телевидение? – Кэролайн словно попала в фантастическую повесть Герберта Уэллса или, скорее, в одно из блестящих путешествий Э. Несбит в будущее или прошлое. Эти два понятия уже трудно было различить, так как в зале становилось всё больше мёртвых лиц, а давно умолкнувшие голоса настойчиво бормотали из невесть какого чистилища – их приносил неослабевающий холодный ветер из ужасного воздушного кондиционера Блеза.
– Нет, я буду писать историю. – Питер смотрел на неё с любопытством. Она подумала, не кривится ли у неё рот. Она дрожала на ветру.
– Отец не понимает, чем я занимаюсь, – продолжал Питер. – Ему всё равно. Его интересуют новости – неважно, устаревшие или нет. Меня – нет. Мне интересна только история… – И голос Питера потонул в рёве ледяного воздуха, возвестившего о прибытии Генри Адамса.
– Дорогой Генри! – Кэролайн нетвёрдо поднялась ему навстречу, но он её не увидел, прошёл мимо. Она заковыляла вслед за ним, пока на середине зала пол не показался ей самым желанным местом отдохновения; и она осталась лежать на нём; головная боль наконец прошла.

Блез сопровождал тело во Францию. Эмма тоже хотела поехать, но Блез запретил, сообщив своевременную новость: раз её нет в завещании матери, ей не стоит беспокоиться. Питер и Фредерика увидели Блеза и продолговатый ящик в аэропорту. По приказу министра ВВС военно-транспортный самолёт должен был доставить их в Париж. 
Наверху трапа Блез помахал жене и сыну. Потом вошёл в самолёт. Фредерика беззвучно плакала. Питер всё еще был ошеломлён. Он никогда не видел мёртвых, тем более умирающих во время беседы. По-видимому, случился обширный инсульт, очень похожий на тот, который унёс её друга Франклина Рузвельта.
– Что ж, это произошло быстро, – сказал он невпопад, когда они садились в машину.
Фредерика перестала плакать; велела шофёру везти их прямо домой. – Быстро или медленно – когда уходишь, это всё равно. Сейчас почти никого уже не осталось. Но если она уезжала во Францию на жительство, мы, вероятно, всё равно никогда бы её больше не увидели. Так что для нас это, наверно, всё равно.  
– Ей казалось, что она видит сенатора Бора, перед самой…
– Как это ужасно для неё, – сказала Фредерика, вдруг придя в себя. – Нам надо помнить, что кроме всех умерших, которые были важны для нас, там еще миллионы и миллионы жутких зануд, и, между нами, мы с Кэролайн наверняка с ними со всеми знакомы. И я не думаю, – сказала она с таинственным, знающим видом,  – что смерть будет для любого из нас таким уж облегчением.
Фредерика вышла из машины на Массачусетс-авеню, а Питер поехал дальше в Рок-Крик-Парк.
Вокруг дома сенатора Дэя всё было в цвету. Китти на опушке рощи кормила двух белочек бисквитом. Она сделала Питеру знак, чтобы не шумел. Он проскользнул в дом. Диана была в гостиной.
Они обнялись как неразлучная супружеская пара. Это произошло неожиданно, после её возвращения из Рино. Только во время их разлуки Питер убедился, что им суждено быть вместе всю жизнь, и Диана согласилась. Пока что никто из них не упоминал Клея, и Питер надеялся, что эта тема никогда не будет подниматься.
– Папа на лоджии. Ждёт тебя.
Питер удивился. – Но ведь сейчас сессия сената?
– Он хочет знать про твою тётю. Он… в последние дни очень раздражительный. По-моему, он еще не вполне оправился от череды обмороков, которые у него были.
Диана провела Питера на лоджию, где в тугих, твёрдых нефритовых гроздьях рос молодой зеленый виноград. За лоджией Питеру были видны ряды фиолетовых ирисов в полном цвету, благоухающие лимоном.
– Извини, что не встаю. Я еще хромаю немного. – В левой руке Джеймс Бёрден Дэй держал трость, а правой пожал Питеру руку. Пожатие было крепкое, и старик выглядел достаточно бодрым.
– Слышал, ты только что проводил Кэролайн в Европу. – Он говорил самым сухим тоном. 
Диана оставила их. – Мне надо обратно в офис, сказала она.
Питер сел в плетёное кресло. Яркий, золотой солнечный луч падал по диагонали поперёк его груди, как цепь некоего небесного ордена.
– Да. Мама и я проводили их с аэродрома Эндрюс-Филд. Военно-воздушная транспортная служба нашла для них место. Отец… лишился дара речи. Это не значит, что он перестал говорить. Совсем нет. Но он не знает, что делать, что сказать по поводу случившегося. В конце концов, это произошло без репетиций, как сказала бы тётя Кэролайн. Я последний, кто говорил с ней. Она выглядела отлично. Только всё видела людей, которые не были приглашены на её прощальный вечер. Прощальный в буквальном смысле, как выяснилось.
– Это каких людей? – спросил Бёрден сдержанно, даже буднично.
– Мёртвых.
– О-о! Каких-нибудь знакомых?
– Сенатор Бора шёл через комнату, или так ей казалось.
– Будем надеяться, что Элис Лонгворт тоже его видела. Еще кого-нибудь?
– Она встала с дивана и пошла за Генри Адамсом по комнате. Но так и не нагнала его. Просто опустилась на пол. И больше не говорила.
– Неплохо! – Казалось, Бёрден сравнивает уникальный способ ухода Кэролайн с другими, известными ему. – Жаль, меня там не было… Но у меня было заседание Финансового комитета.
– Вы бы уговорили её не уходить? 

– Трудно сказать. Когда приходит время… Забавно: я однажды видел своего отца, несколько лет назад. То есть его призрак. Или, вернее, мою галлюцинацию. Это было возле реки, у Форта-Марси. Ну знаешь, вверх по Потомаку. К северу от Лорел-Хауса. – Он прикрыл глаза. Содрогнулся. Потом взглянул на Питера. – У меня скоро кампания. Еду в свой штат, посмотрю, помнит ли меня кто-нибудь.
– Вы несомненно победите на праймериз!
– В этом бизнесе только дураки не сомневаются.
– Ваша речь в Историческом обществе штата принесла вам еще пять пунктов в опросах. 
Бёрден улыбнулся. – К тому же я не заглядывал ни в какие записи. Мне не надо было. Я просто вспомнил, как всё было, когда мы сколачивали новенький штат, чтобы присоединить его к Союзу, из которого большинство наших отцов стремилось выйти. Эмма поехала домой с Кэролайн?
Питер не сразу понял, кто такая Эмма. Потом вспомнил сильную руку, упорно соскребающую майонез с омара в «Голубом ангеле». – Хотела, но Блез отказал.
Бёрден покачал головой. – Жаль, что они так и не примирились. Мне следовало прилагать больше усилий. – Он никогда не был так близок к признанию своего отцовства; потом сменил тему, всё еще слишком опасную для него. – Ну что Питер, идёт большое наращивание военных расходов. Только мы еще не выделили президенту денег. И не можем, пока на МакКарти нет управы. Хорошо бы кто-нибудь его пристрелил, – задумчиво сказал Бёрден. 
– Почему сенат не исключает его?
– Слишком запуганы. Все они. Все мы. Он грозится в ноябре победить Тайдингса и Лукаса, и тех и других. Он даже может в этом преуспеть. Я видел кое-какие тревожные опросы. Пол-страны думает, что коммунисты уже овладели нашим правительством.
– Я знаю. Я даже написал заметку, где говорится, что, если коммунисты уже командуют Белым домом и Конгрессом, не говоря уже про Гарвард и Йель, то они уже победили по очкам, так почему бы и не примириться с ними?
– Ирония – антиамериканское понятие. Впрочем, сейчас всё антиамериканское. Я думал, худшее из этого мы прошли еще в 1917 году, когда «зауэркраут» превратилась в «капусту свободы», и оркестрам нельзя было играть Бетховена и любую другую немецкую музыку, но вот нынешнее гораздо хуже, коварнее, гораздо более…
– Рассчитанное?
– Рассчитанное. Да. Но кем? Кому выгодно? Гарри Трумэн хотел запугать американский народ, чтобы начать свое наращивание вооружений, но он, конечно, не имеет ничего общего с тем пьяным шутом, который трезвонит, как Гарри с Ачесоном потеряли Китай – он никогда и не был нашим, чтобы его терять. Нет, в наших людях всегда была какая-то крупинка безумия. И всегда были демагоги, знающие, как нажимать все нужные кнопки, чтобы запугать их до потери последнего рассудка и натравить их на собственное правительство…
Питер знал эту ектению, и сам её повторял на разные голоса в разных местах. – То, что вы сказали, сенатор, говорим и все мы, но, слушая вас сейчас, я услышал и что-то новое. Болтовня МакКарти про коммунистов в госдепартаменте, или армии, или еще где-то – чепуха, конечно, и мы это знаем, потому что знаем, как устроен Вашингтон, но то, что я сейчас слышу, это что-то другое, что-то более серьезное. Это страх людей перед правительством, потому что они начинают думать, что оно больше не «из народа и для народа».
– Ну, такова была линия республиканцев с 35-го года. Вот смотри, когда мы впервые предложили в Конгрессе социальное страхование, они объявили, что это просто коммунизм, и предупреждали народ, что если наш законопроект пройдёт, имя каждого человека заменят номером, назначенным правительством. – Бёрден усмехнулся. – Это ваша классическая плутократическая клевета. Большой бизнес никогда не хочет платить никаких налогов, не хочет никакого регулирования, и не желает отдавать ни пенни из своих прибылей вообще никому, даже голодающим. Это древняя битва со вполне ясными правилами для обеих сторон. А теперь МакКарти взял да и поломал все правила, а Гарри Трумэн слишком слаб, чтобы вернуть ситуацию на правильный путь.
Но Питер почуял что-то совсем новое в этом знакомом уравнении. – Факт тот, что, начиная с ачесоновского инструктажа, который вы, сэр, с Божьей помощью, так практично записали…
– Практично и секретно. – Бёрден всё еще беспокоился насчёт своего меморандума.
– Совершенно секретно. Началось что-то странное. Знаменитое запугивание народа перешло в стремительное вмешательство правительства в жизнь каждого. Клятвы в верности. Призыв на военную службу в мирное время. Право решать, кому можно, а кому нельзя выезжать за границу. Неконвертируемый доллар. Повышение подоходного налога. 

Затем, в интересах американизма, всякого рода независимые издания, вроде «Контратаки» а теперь и «Красных каналов» решают, кому можно работать в кино, в театре, на телевидении.
– Ну, эти бдительные потуги вряд ли финансируются правительством.
– Их бы не было, если бы их не поощряло и не санкционировало правительство. Я хочу сказать – как им позволили отказывать другим в праве на свободу высказываний, собраний, в праве на работу и надлежащее рассмотрение дел? – Латуш посылал Питеру немало информации о чёрных списках по профессиям, которые становились всё длиннее и всё чернее. Он писал, несомненно с обворожительной улыбкой: «Несколько страниц посвящены и моей собственной предательской деятельности».
Бёрден подтянулся, выпрямился в кресле; трость лежала теперь на коленях, как некое оружие. – Ты действительно считаешь, что наше правительство стало нашим врагом?
Питер уклонился от прямого ответа. – Я считаю, что оно принялось пользоваться такой… антиамериканской, – Питер улыбнулся, наконец найдя этому слову должное применение, – властью над нами, что никогда уже не выпустит её из рук.
– Никогда? Нет. Ничто не живёт вечно. 
– Мы – это точно. Но в настоящий момент «Американская идея» включена в список генерального прокурора… какая там у них последняя категория? «Подрывные периодические издания».
На лоджию вошла Диана.
Выразив подобающие соболезнования, Питер попрощался с сенатором, который остался сидеть. Но Питер с радостью заметил, что его щеки здорового, розового цвета и глаза блестят.
– Ты кое-что пропустил, – сказал Иниэс, выключая телевизор, когда Питер вошёл в офис.
– Что пропустил? – Питер сел на своей стороне партнёрского стола. Офис Дианы был этажом выше; там она распоряжалась молодыми сотрудниками.
– Конгрессмен Клей Овербери только что сделал заявление из зала партийных собраний старого здания палаты представителей. Там была вся пресса.
То, чего Питер боялся, наконец произошло. – Он объявил, что выдвигает свою кандидатуру в Сенат.
Иниэс всё вертел и вертел на пальце обручальное кольцо. – Ты действительно был так уверен, что он это сделает?
– Да. – Питер напряженно думал. – Никто не спросил его, как же его обещание никогда не баллотироваться против своего ментора – кажется, он любит это слово – Бёрден Дэя?
– Гарольд Гриффитс спросил. 
– Это постановочное. Дальше!
– Гарольд задал этот вопрос, и Клей весь источал подростковое очарование – он даже стал похож на Оди Мёрфи. Одну интересную вещь он сказал. Что он никогда не выдвинется, если не будет убеждён, что проблемы сенатора Дэя со здоровьем не воспрепятствуют основателю их штата так выступить в кампании, как люди ожидают от столь великого государственного деятеля, и так далее.
Питер нахмурился. – Здесь недостаёт какого-то звена. Либо Клей знает про здоровье старика Бёрдена что-то такое, чего никто не знает, либо он…
Питер позвонил Диане в офис. Сообщил ей новость. – Поезжай домой. Скажи отцу. Узнай, почему Клей так уверен, что Бёрден не будет баллотироваться, когда он только что собирался объезжать штат…
Иниэс перебил: – Клей всё-таки сказал, что если сенатор действительно хочет рискнуть здоровьем на выборах, которые будут долгими и трудными, он – Клей – конечно, отойдёт в сторону.
– Конечно. – Питер повторил Диане это сообщение. Затем положил трубку. – Ну вот, – сказал он Иниэсу и себе, – мы на краю пропасти, как написал бы Гарольд Гриффитс.
– И кто в неё упадёт?
– Я не упаду, – сказал Питер, переполненный несвойственной злобой.
Офис Клея был умеренно-скромной кельей своего героического обитателя. Только одна афиша «Лусона в огне» виднелась в углу. Рядом с ней помещались несколько наград под стеклом. Питер заметил, что Серебряной звезды за героизм среди них не было, несмотря на утверждения Гарольда Гриффитса; впрочем, Бронзовая звезда за чуть меньший героизм присутствовала.

Обычные фотографии политика. Одна с президентом Трумэном, одна с генералом МакАртуром… надо полагать, героический государственный муж, будущий президент с нетерпением отбывал срок в этом довольно убогом офисе. Питер теперь увидел, почему депутаты Палаты представителей так стремились продвинуться в Сенат, с его просторными кабинетами, широкими коридорами, мраморными каминами, и, как кто-то однажды заметил, уютной атмосферой благостной мегаломании.
Клей вышел из-за стола, пожал неохотно протянутую руку Питера. Голубые глаза блестели в свете идеального, пока что, весеннего дня. – Это честь для меня! – Шарм Клея никогда не казался вымученным, потому что никогда не выставлялся напоказ.
Они сели в чёрные кожаные кресла; между ними стоял стол с фотографией Элизабет Уотресс. Рядом с ней стояла фотография Клея: он держал на поднятых руках свою дочь, глаза которой, жутко напоминавшие глаза Инид, встретились с глазами Питера.
– Да, – произнёс Клей, как всегда уловив невысказанное. – Она очень похожа на свою мать. Она всё еще у Блеза и Фредерики. Но Элизабет и я надеемся к этой зиме обзавестись своим домом. Наконец-то у неё будет нормальный дом.
– Ты женишься на Элизабет?
– Таков план. После выборов, конечно.
– Точно такой же план был для Дианы. – Питер не мог удержаться. – Так ведь?
– Да, был. – Улыбка у Клея была задушевная, почти мальчишеская. – Но потом я понял, что на самом деле она интересуется тобой. 
Питер был поражён дерзостью, тем более уместностью, этой лжи. Ведь как мог он сейчас, когда Диана снова была с ним, признать, что она всегда предпочитала ему Клея, и вернулась к нему только когда Клей её бросил? А Клей тем временем переключился на богатую наследницу – все знали, что она потребуется ему для финансирования его карьеры, когда он наконец отделается от Блеза, своего суррогатного отца, кассира и, если верить Инид, любовника. Этот последний момент, если принять его за истину, мог быть омерзительным для Клея, но бизнес есть бизнес.
Клей взял в руки папку. – Твой старый друг Билли Торн чудесный писатель. Он…
– Пишет для тебя книгу.
– Ну, можно и так сказать, хотя мы должны всем говорить, как я пыхтел над текстом, проникая вглубь нашей политической системы. К сожалению, он не смог закончить моё откровение. 
– Почему ж не смог?
– А он даёт секретные показания в Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности. Он называет имена. Тысячи имён. Он теперь дома, на свободе. Но я не могу доверить бывшему коммунисту, каким бы патриотом он сейчас ни был, писать… то есть проводить исследования для меня. Разве не так?
– Почему бы и нет? – Питер пожал плечами. Сейчас такие штуки самое то. Взять хоть Уиттекера Чемберса.
– Я нашёл другого. Но Билли, конечно, умный парень. Не думаю, что Диана когда-либо ценила его по достоинству.
– Что ж, он обрёл себе дом в ЦРУ.
Клей изобразил недоумение. – Он ведь в Казначействе, разве нет? Когда не пишет для «Уолл-стрит джорнал».
– Это легенда, прикрытие. 
Клей улыбнулся: шарм былых времён был отполирован до полного глянца. – Питер, ты бы успокоился. А то выходит очень уж в твоём стиле. Везде заговоры! Ты становишься похож на бедного старину Джо МакКарти.
Инициатива перешла к Питеру. – Но заговоры есть! Их тысячи. Повсюду. Особенно в Вашингтоне. Хоть на тебя посмотреть. Плетёшь заговор, чтобы стать сенатором. Потом президентом. Не перестаёшь… нашёптывать тем и этим. 
– Я не очень согласен, – легко сказал Клей, – с этим словом «нашёптывать». Я больше говорю вслух. Вот как недавно говорил в зале собраний старого здания. Всё в открытую. – Голубые глаза, не мигая, смотрели на Питера, который отвернулся. Клей говорил с необычной твёрдостью, но он и сам был такой, по крайней мере занимаясь такими делами.
– Но ты опять-таки врал прессе, когда говорил, что ты вступил в гонку потому, что Бёрден не будет участвовать из-за… что там было? Состояние здоровья?
Улыбка Клея стала похожа на оскал. – Это правда. Я еще сказал, что если он снова захочет участвовать, я выйду из гонки.
– Так он отказался или нет?
Клей посмотрел на часы. – В пять часов он сделает заявление. Вовремя для завтрашних утренних газет. Недавно у нас с ним произошло недоразумение. Я, наверно, недопонял его. Но это уже неважно, вчера у нас была прекрасная встреча. В конце концов, я обязан ему практически всем.
– Ты должен ему как минимум то, что не должен моему отцу.
Клей рассмеялся. – Только не говори, что ты ревнуешь!

Питера бросило в жар. Не злиться. Аккуратно, потихоньку. – Нет. Несомненно, ты доставил отцу много удовольствия. Ты и… твоя карьера. Я ему ничего такого не дал. Ничего за ничего – это закон родственных отношений, а что-то за что-то – это абсолютный закон.
Клей предпочёл обойти это потенциально опасное направление спора. – Что ты имел в виду, говоря, что я «снова» соврал прессе? 
– Вот она, твоя действительно большая ложь. – Питер указал на фигуру человека, выносящего морского пехотинца из огненного ада.
Клей засмеялся. – Ну, для начала, это не я, это Оди Мёрфи!
Питер открыл портфель и достал фотографию, полученную от «Юнайтед пресс». – Вот свежий отпечаток с оригинала, с негатива. Я получил его от фотографа, который был там – когда тебя там не было.
Клей взял фотографию; он всё еще улыбался. – Штука в том, – сказал он наконец, – что тут не разобрать, кто это.
– К счастью для тебя.
– Что ты задумал? – Улыбка исчезла. Он уронил фотографию на пол, показывая, что она ему больше ни к чему. Но Питер поднял снимок и положил обратно в портфель.
– Я хочу, чтобы ты позвонил Бёрдену и сказал ему, что не надо ему делать никаких заявлений, что ты передумал насчёт своего выдвижения.
– Нет. Выдвигаться я буду. Так что… – Долгая пауза. Затем Клей взял в руки книгу Гомера американских солдат «Лусон в огне». Открыл её там, где было несколько страниц глянцевых кадров с аэродрома бухты Лингаен. – Как ты это объяснишь? Вот это – я на аэродроме. Я с ранеными. Я и взрыв японской бомбы. Все снимки сделаны в тот же день.
– Сделаны на следующий день. Кто-то даже заретушировал твою перевязанную ногу. – Питер закрыл книгу. – Я нашёл твоего доктора. Нашёл фотографа. Я разоблачил твой умысел. – Питер улыбнулся собственной аккуратности. – Почему бы тебе просто не подождать еще два года, как было сначала задумано? Уверен, что Блез вовсе не так уж спешит. Он явно доволен тем, как всё идёт, после того как Инид умерла.
Клей откинулся на спинку кресла. Зевнул. – Ты знаешь про Эда Нильсона?
– Да. Я знаю также, что он не жаждет быть замешанным во всё это.
– У него не будет выбора, если Бёрден пойдёт на переизбрание. Я не оставлю ему никакого выбора. Я им обоим не оставлю никакого выбора. – Клей уставился на фотографию себя с Трумэном. – Почему сейчас. а не через два года? Потому что после Трумэна у нас по крайней мере восемь лет будет республиканский президент. Вероятно, Эйзенхауэр или МакАртур. А затем демократ. Кто-то новый. Родившийся в этом веке, не из того старичья, пережитков эпохи карет и извозчиков. Всё поменяется. Ну вот, чтобы мне быть готовым в 1960 году, мне потребуется не меньше восьми лет в сенате, на виду у всей нации. Вот чего я намерен добиться.
– Зачем?
– Зачем что?
– Зачем всё это нужно? Зачем тебе становиться президентом?
– Некоторым суждено стать им. Некоторым нет. Тебе, очевидно, нет.
– Очевидно! Этого еще мне не хватало. От моей работы обычно больше пользы.
– Как от д-ра Швейцера в африканских джунглях? – Клей поднялся. Потянулся. На секунду Питеру показалось, что Клей выгнул спину. – Теперь у меня всё готово, чтобы начать долгий поход. Да и никого нет на горизонте, что тоже недурно.
– Хьюберт Хамфри?
– Слишком забирает влево. Юг его не примет.
– А Линдон Джонсон?
– Техас? Взяточник? Никогда.
– Твой коллега, конгрессмен Джек Кеннеди? Его отец всегда сможет выложить больше денег, чем мой.
– К 1960 году он уже помрёт. У него надпочечник не действует. Его прозвали «Жёлтый Джек». Да просто посмотреть на него! Это скелет. Нет, поле для меня свободно.
– Десять лет – большой срок, и поле не всегда будет свободно.
– Я знаю. Вот почему мне предстоит многое сделать. Вот почему я предлагаю тебе… заканчивать с этим.
Питер встал. – Возможно, ты передумаешь, когда я напишу о том, что в действительности случилось на аэродроме у бухты Лингаен.
– К чему беспокоиться? Бёрден сам выходит из гонки.
– А если он не выйдет?
– Эд Нильсон вдруг станет очень знаменит, а Бёрден может сесть в тюрьму.
– А как насчёт тебя? Липовый герой, творение Гарольда Гриффитса!

– И твоего отца. Нужны по крайней мере двое, чтобы сотворить национального героя. – Клей неожиданно развеселился. – И это я! И ничего ты с этим не поделаешь.
– А вот поглядим, что я смогу сделать. 
– Ты действительно больше не хочешь видеть отца?
Питер засмеялся. – Что за странные вещи ты говоришь! Я и сейчас его почти не вижу. В любом случае он твой. Подарок тебе от меня. Подарок на похороны, можно сказать. На похороны Инид. Ведь чтобы они состоялись, нужны были вы двое.
Когда Питер уходил, Клей стоял в середине комнаты и всё еще улыбался.
За партнёрским столом сидел Билли Торн.
– Иниэсу надо было зайти на Холм, так что я сказал, что подожду тебя здесь.
– Читаешь наш последний номер?
– Ну… пытаюсь.
Питер сел напротив Билли, который не пошевелился. – Вообще-то я зашёл повидать Диану, но она скорее всего в Рок-Крик-Парке, утешает отца. А я определенно не хочу туда ехать. Но у меня к ней есть дело. Мелочь… брачного характера.
– Утешает отца?
– Да. Он снялся с выборов. Час назад. Это будет в новостях.
Питер позвонил Бёрден Дэю домой. Трубку взяла усталая Диана. – Да. Всё кончено. Заявление ушло в прессу.
– Но я говорил ему, что ему не придётся этого делать! Что… – Питер смотрел через стол прямо в разноцветные глаза Билли Торна. – Что этого будет не нужно. Что Клей передумает.
– После обеда зашёл мистер Нильсон. Он сказал, что единственный способ обойтись без шума, это…
Тут Питер перебил её. – Здесь в офисе Билли Торн.
– Как тебе повезло, – сказала она.
Билли передал Питеру конверт. – Скажи ей, что я отдаю ей этот совместный, наш с ней, страховой полис. Их было два. Один у меня, другой я отдаю ей.
Питер сказал: – Я передам ей. – Затем проговорил в трубку: – Я буду работать допоздна. – Положил трубку, повернулся к Билли. – Что-нибудь еще?
– Нет. – Билли поднялся. – Полагаю, ты теперь не будешь шантажировать Клея?
Питера передёрнуло судорогой ярости. – Такие дела больше по части Клея. И по твоей.
– Клей так не считает… Мы собирались коснуться этого в книге, в общих чертах. Но мне пришлось уйти, как ты знаешь. У нас не было выбора после моих показаний в комиссии палаты представителей. – В дверях Билли помедлил. – Пальто моё всё еще у тебя?
Питер показал на стенной шкаф. Билли достал оттуда пальто, а также фетровую шляпу. – – Не забудь передать Диане этот страховой полис.
– Не забуду. До свидания.
– Кстати, у Клея новый писатель, и действительно хороший, я считаю.
Питер молился, чтобы Билли ушёл, да побыстрее. – Тем лучше для Клея.
– Ты, наверно, еще не знаешь, кто это. – Билли был очень доволен собой. – Это Иниэс Данкен. – Затем Билли ушёл. Питер, словно в полной концентрации, всё смотрел на копию законопроекта Мундта-Никсона, требующего изоляции всех американских коммунистов в концлагерях, впрочем еще не построенных.
Наконец Питер включил селектор. Секретарша ответила: – Да, мистер Сэнфорд?
– Соедините с миссис Шифф, пожалуйста. В «Нью-Йорк пост». Номер я дал вам вчера. – Он отключил селектор и начал делать записи в большом жёлтом блокноте, всё больше и больше расслабляясь. Было что-то очень удовлетворяющее – и даже облагораживающее – в сочинении политического некролога Клея Овербери.

Иниэс совсем не собирался защищаться. – Хочу некоторое время поработать в машинном отделении. Когда Клея изберут в сенат, он станет ведущим политиком своего поколения, что означает… – Иниэс выдул идеальное колечко дыма. – Вообще это твоя вина. Вечно цитировал Генри Адамса и его друзей, пока я не начал находить привлекательное в том, что они находили соблазнительным. Сотворить президента, просвещая политика.
– Если перед нами «подлец», вряд ли это осуществимо.
– Не преувеличивай. С учётом времени и места Клей – это просто сила, концентрированная и персонифицированная.
– Генри Адамс желал бы большего.
– Да неужели? Я думал, что вы, мудрецы нашей республики, усвоили хоть один урок – что в конечном счёте ничто не имеет значения, кроме силы и энергии.
– Удивляешь ты меня, – только и смог вымолвить Питер. Иниэс сидел на прежнем своем месте за партнёрским столом. Он вернулся, чтобы отработать июнь месяц; затем вернётся в Нью-Йорк навсегда, на издательскую работу. Питеру уже его не хватало. Но Клей – мародёр, как Питер теперь называл его про себя – снова преуспел в своём деле.
– Что ж ты напишешь такого, чтобы хоть кто-то поверил? – Материал Питера должен был выйти в «Нью-Йорк пост» в понедельник, 26 июня. Сегодня было воскресенье, и Питер с Иниэсом составляли следующий номер.
– Ну… своё видение Америки – а не то, что политик должен говорить и делать, чтобы его избрали. – Иниэс вертел обручальное кольцо. – Как я себе представляю, в книге не будет почти ничего личного.
– Просто программа?
– Или другое видение мира. Во многом то же, что мы пытаемся делать здесь.
– У Клея не может быть другого видения мира, отличающегося от опросов Гэллапа о видении мира американским народом сегодня утром.
– Увидим. Билли и правда проделал много хорошей работы. Я сохраню многое из неё. Публикуем в октябре. А ты? – Иниэс уставился на него сквозь сигаретный дым.
– В понедельник. После этого уж не знаю, каким образом…
Но понедельник принёс свой сюрприз. В воскресенье армия коммунистической Северной Кореи вторглась в Южную Корею, войска которой поспешно бежали, а столица Сеул скоро оказалась в руках противника, что заставило поддержанного американцами диктатора Ли Сын Мана скрыться в относительно безопасное Тэгу.
Питера нервировало, что Иниэс сидит напротив него, как раз в момент, когда выходила в свет его сенсация про Клея. Диана проводила уикенд с отцом в Рок-Крик-Парке, а Иниэс жил в негритянском пансионе неподалеку, единственном месте в Вашингтоне, по его утверждению, где можно получить приличную еду.
Питеру принесли «Нью-Йорк пост». – Вот, пожалуйста! – Молодой человек сиял, глядя на обоих, не ведая, что Иниэс теперь во вражеском лагере, а может и шпион в дружеском.
Иниэс сделал вид, что занят рукописью от молодого историка из Мэдисона, Висконсин, а Питер переживал удар: его статья была не на первой странице, заполненной мрачными военными заголовками. Девяносто тысяч северокорейских солдат перешли тридцать восьмую параллель, разделительную линию между красной диктатурой на севере и свободным миром на юге, под великодушной защитой генерала МакАртура в Токио.
Питер быстро прочитал немногие корейские новости. Президент вернулся из Индепенденса, Миссури, и находился теперь в Блэр-Хаусе (в Белом доме шёл ремонт). Собрался Совет национальной безопасности. Известили ООН. Ожидалось, что президент выступит перед конгрессом с предложением объявить войну. Тем временем…
Тем временем, в центре «таблоида «Пост» красовалась статья Питера на полных две страницы и фотографии Клея, Оди Мёрфи и заретуширванной ноги. Его история, даже в тени событий, срабатывала. После быстрого, профессионального просмотра Питер отодвинул газету через стол. Не менее профессиональный Иниэс медленно прочитал текст. – Это всё правда? – сказал он наконец.
– Нет, я всё выдумал. Прямо как «Гомер американских солдат».
– По-моему, ты неправ.
– Насчёт того, что произошло, или что не произошло? – Питер испытывал огромное облегчение, рассказав, наконец, эту историю. Теперь счёт сравнялся. – Не беспокойся. Я прав. Теперь дело за избирателями. Это если Клей продолжит гонку.
– Продолжит, еще бы!
– И проиграет?
– Может быть. А может, и нет.

Питер вдруг вышел из себя. – Черт возьми, зачем ты связался с этим монстром? Почему ты помогаешь ему?
– В монструозное время нам нужны собственные монстры, разве нет?
– Это честно, но не ответ. Почему именно Клей?
– С тех пор, как Генри Уоллес пропал с горизонта, никого не осталось…
– Клей? Поборник Нового курса?
Иниэс пожал плечами. – Ярлыки на самом деле ничего не значат. Он будет тем, чего потребует время, а оно чаще всего требует кого-то с чувством собственного предназначения, кого-то, кто будет смещаться в ту и другую сторону, пока не наступит время сделать ход.
Питер засмеялся. – Ну, это может быть Рузвельт, или, например, Гитлер… Нет, я не думаю, чтобы заурядный оппортунист в политике – большая новинка у нас, среди янтарных пшеничных полей.
– Но несравненный оппортунист вроде Рузвельта – это как раз то, что нам нужно. А Клей ближе всего к этому, из имеющегося.
Питера удивила видимая серьезность Иниэса. – Где, и в какой момент, на долгом пути в Дамаск узрел ты это видение?
Улыбка Иниэса была заметна, несмотря на сигарету в его губах. – Когда я понял, что герой Гарольда Гриффитса – обманщик.
Питер не верил своим ушам. – Я думал, что ты моралист, а я релятивист…
– Кто бы ни был. Но я изучаю искусство. Помнишь? Золотой век, который по моим – и по твоим – словам нам принадлежит. Цивилизация, которой нам раньше не удавалось достичь, но теперь... – Иниэс замолчал, потушил сигарету; подвинул номер «Пост» через стол. – Клей художник наивысшего разряда: он изобрёл сам себя. Это лучше, чем конвейерная продукция, предлагаемая политической партией или классом. 
– Мой отец в счёт не идёт?
– Твой отец определённо в счёт не идёт. Часть искусства Клея в том, чтобы использовать его, как и тебя.
– Меня! – Питер ударил кулаком по фотографии Клея на обложке «Пост»; партнёрский стол издал удовлетворительный скрип. – Как?
– А вся эта история в конечном счёте пойдёт ему на пользу. Подожди и увидишь. Сейчас вышла некоторая заминка, но подобно Рузвельту…
– Не будешь же ты сравнивать её с полиомиелитом Рузвельта?
– Я об этом не подумал. Но почему бы и нет? В любом случае, эта история далеко не закончена.
– Иниэс, после всех лет, что я тебя знаю, ты сумел меня удивить. 
Бёрден Дэй провёл Питера в столовую Сената, синюю от сигарного дыма. Стоял сильный запах жареной говядины и уксуса. Сенаторы сидели за столиками друг с другом или с избирателями. Официант-негр сопроводил их к обычному столику Бёрдена. Разные сенаторы, мимо которых он проходил, приветствовали его. Он был популярен среди узкого круга, неофициально контролировавшего Сенат. В силу старшинства он имел влияние в финансовой комиссии, председательствовал в сельскохозяйственной. Питер очень хорошо сознавал, что в этой величественной столовой с её белым мозаичным полом девятнадцатого столетия его впервые узнавали почти все присутствующие. Он больше не был «сыном Блеза»; больше не был «Американской идеей», которую отцы-сенаторы по-прежнему не читали; больше не был «неофициальным женихом дочери Бёрдена». Он был, скорее, победителем дракона. Он, теперь уже в тысяче газет, вывел на чистую воду великого героя Второй мировой войны, нынешнего конгрессмена и будущего сенатора и короля. После первого потрясения от вторжения северокорейцев, затмившего его откровения, пресса начала подхватывать историю Овербери. Гарольд Гриффитс ругал Питера в «Трибьюн», предположительно с благословения Блеза. Отец и сын разорвали все отношения. Наконец, позвонила Фредерика, сообщив, что Эмма пытается нарушить завещание Кэролайн. – Слишком типично, – вздыхала она по телефону. – Папа так сердит на неё!
– Наверно, и на меня?
– Почему на тебя?
– Из-за истории с Клеем.
– Ах, это! Я вырезала её из «Вашингтон пост». И прочитаю, как только смогу. Я наняла Дороти Дрейпер, чтобы сделать ремонт в здешнем доме, и она не даёт мне ни секунды покоя. У неё всё полосы. Зелёные и белые полосы. Я ненавижу полосы! 
Вероятно, это и была точка зрения реального мира. Что было важно в столовой Сената, вряд ли интересовало даму, у которой вовсю работал дорогостоящий декоратор на другом конце города.

Питер заказал фирменное блюдо сената, фасолевый суп – с накрошенным сырым луком для тех, кому такое нравится; к ним принадлежали и Бёрден, и он.
По-видимому, Бёрден не был ни доволен, ни раздосадован творением Питера. – В любом случае, шансы на выборах будут почти равны, и если Клей проиграет, демократы могут потерять большинство в Сенате.
– А что, небо обрушится?
– Нет. От Клея было что-нибудь?
Питер покачал головой. – И не думаю, что будет.
– Он приезжал в штат. Выпускал опровержения. Ну, меня это уже не касается.
– Я бы хотел, чтобы это снова вас касалось!
Бёрден положил себе в суп устричных крекеров, свидетельствуя, что в душе он остаётся южанином. – Нет, спасибо, – сказал он.
К ним присоединился Том Конноли, неправдоподобно грубая карикатура на техасского сенатора, с волнистыми белыми волосами, которые курчавились над его воротником, как у государственного мужа девятнадцатого века, а пара больших розовых ушей готова была улететь в любой момент. – Братец Дэй, здорово! – Он пожал Бёрдену руку; уставился на Питера пустым взглядом, но скоро узнал. – О, вы молодой мистер Сэнфорд. Я начинаю дрожать в вашем присутствии, сэр. Ведь все мои неправомерные деяния будут выставлены вами на публичное обозрение?
Питер заверил сенатора, что такого добродетельного человека, как он, невозможно оклеветать. – Жаль, конечно, – Конноли повернулся к Бёрдену, – что мальчик не выскочил со своим материалом до того, как ты снял кандидатуру.
– Я тогда еще перепроверял данные. – Питер избавил Бёрдена от затруднения с ответом.
Конноли перешёл к делу. – У нас тут конституционная проблема. Этот корейский инцидент произошёл, когда мы были не на сессии, что всегда очень удобно для Белого дома. Так что, когда мы у себя по домам готовили речи к Четвёртому июля, старина Гарри впутал нас в новенькую войну. – Конноли вытащил документ Правительственной типографии из кармана коричневого льняного костюма, который колыхался вокруг него, как цирковой шатёр. – Не видел еще этого?
– Нет. – Бёрден взял брошюру.
– Очевидно, предполагалось, что Гарри приедет сюда сегодня и предложит нам объявить войну…
– На прошлой неделе я думал, что он собирается обратиться в ООН и добиться международной санкции на войну. – Бёрден помешал свой суп. Питер подумал: не закажет ли он еще одну супницу?
– Это было в прошлый вторник. Потом в четверг он приводит две наших дивизии в готовность и направляет их в Корею. Чёрт, а мы-то здесь где? Войну объявляет конгресс, а не президент.
– Он сегодня не обратится к нам?
– Ни сегодня, ни завтра. – Конноли показал на брошюру возле тарелки Бёрдена. – Братец Ачесон, наш юрист-международник, направил нам вот этот специальный меморандум для нашего наставления и просвещения. Выходит, что в прошлом было восемьдесят пять случаев, когда президенты вовлекали нас в войну без объявления нами войны, как того требует конституция. Мы стреляли по пиратам во Флориде. Свергали негодные правительства, которые могли бы когда-нибудь стать угрозой для «Стандард ойл» в Мексике, Центральной Америке, Карибском бассейне. И вот теперь, в таком же шаловливом настроении, наш тридцать третий президент собирается начать войну на азиатском материке, без нашей санкции. Потому что, – Конноли надел очки в проволочной оправе и прочитал: – «Северная Корея представляет угрозу для международного мира и безопасности, угрозу для мира и безопасности Соединенных Штатов и безопасности сил Соединенных Штатов в Тихом океане».
Он снял очки и взглянул не на Бёрдена, а на Питера, который смело спросил: – Как? – хотя его и не избирали в Сенат. – Какую угрозу?
Бёрден вздохнул. – Некоторые вещи, вроде Троицы, слишком священны и таинственны, чтобы обычный человек мог их постичь.
Конноли принял самоизбрание Питера в величайший дискуссионный клуб на Земле, и ответил от имени Техаса. – Ответ на ваше «как?» такой: Ачесон убедил себя и Гарри, что Сталин приказал каждому коммунисту на Земле долбить нас, пока мы не развалимся. Я своими ушами слышал всё это на прошлой неделе в Блэр-Хаусе, когда эти двое вовсю обрабатывали руководство конгресса. Они абсолютно уверены, что за нападением Северной Кореи стоит Сталин. Они еще боятся, что Сталин прикажет Мао прийти на помощь Северной Корее. Но даже и при этом они отклонили любезное предложение помощи войсками со стороны Чан Кай-ши. По-видимому, большая война с Китаем пока что не намечена – в их планах, конечно. 

– Скажу тебе, Том, я впервые по-настоящему рад, что меня здесь не будет. Мы больше даже не младшие партнёры. Мы просто хор. И даже греческий хор.
– Ну, если и получится трагедия на греческий манер, то потому, что что мы разрешим Соединенным Штатам подтолкнуть нас к их войне…
– Нет. Это Гарри подталкивает их, а не наоборот. Он поворачивает дело так, что весь земной шар наш, и мы делаем с ним что захотим. Теперь он просит все наши зависимые страны в ООН следовать за ним в Корею. – Бёрден показал на меморандум. – Нам это зачитают сегодня?
Конноли кивнул. – Считается, что это вместо реального приезда президента с предложением об объявлении войны.
– Что у него прошло бы очень легко. – Бёрден потряс головой. – Даже Тафт за войну…
Яркий синий свет из дверного проёма осветил столовую. Телевизионное освещение! Сенаторы машинально оправили свои парики; пригладили волосы; настроили улыбки. В своем затенённом углу Джо МакКарти словно раздулся, как гигантская лягушка от пышущего жаром источника своего могущества – телевидения. Питер заметил также, что голова у него дрожит. Говорили, что белая горячка. Два молодых человека за его столом сидели очень прямо.
Но прожектора были не для него, да и камеры в столовую не допустили. Снимать можно было только в некоторых коридорах Капитолия и в главном зале, с разрешения.
Теперь все глаза в столовой были устремлены на дверь. Когда вошёл Клей Овербери, все ахнули, как только увидели, что он в форме полковника американской армии, с двумя рядами ленточек над сердцем. Джо МакКарти первый зааплодировал.
– Ох ты, чёрт меня побери, – сказал Том Конноли, похлопав для проформы. –Вот чёрт! 
– Вот чёрт, – пробормотал Питер; а Бёрден раскрошил крекер и посмотрел в свою тарелку.
Клей подошёл прямо к их столику, выдвинул себе стул. – Позволите? – сказал он Бёрдену; тот кивнул.
– Сенатор Конноли, добрый день! – Клей был вежлив. – Питер!
Конноли улыбался широко, милостиво, по-старомодному. – Ты, значит, паренёк, собрался под знамёна, чтобы вторично защитить свободный мир.
– У меня на самом деле не было выбора. Видите ли, вчера, в воскресенье, я был у Фрэнка Пейса, министра армии. – Он глянул на Питера, словно ожидал, что тот будет делать записи для интервью. – По моей просьбе он выписал приказ о моем командировании. Что важнее, он сказал мне, что огромная северокорейская армия перешла тридцать восьмую параллель и президент Трумэн приказал генералу МакАртуру прийти на помощь южнокорейскому правительству. Всё это будет в президентском послании сегодня.
– Итак, ты едешь в Корею? – спросил Бёрден деловым тоном.
– Вылетаю сегодня. В Токио. А там – кто знает? – Он взглянул на Питера, весь – патриотическая невинность.
Питер показал на телевизионщиков в коридоре. – А эти что делают здесь?
– Фрэнк Пейс использует меня как рекламу для вербовки. Армия освещает мой отъезд на войну по всем трём каналам. Во второй уже раз. Стану полевым офицером, как раньше. Но на этот раз я уже полковник.
– Ты снимаешься с выборов в Сенат?
– О нет! – Улыбка Клея засияла, когда он повернулся к прожекторам в зале. – Я только что объявил, что остаюсь кандидатом, но избирательную кампанию буду проводить в Корее, сражаясь с коммунистами. Господа – честь имею!
Клей встал и пожал руки всем за столом. Вся столовая Сената смотрела на него.
– Желаю удачи, – сказал Бёрден.
Когда Клей шагал к выходу, Том Конноли присвистнул. – Батюшки светы! – сказал он. Потом удивлённо: – Наконец-то я встретил идеального мерзавца! – Он повернулся к Питеру. – Ваша история уже забыта.
– Да, – сказал Питер. – Я знаю.