В июне 1948 года Кэролайн вернулась в Лорел-Хаус. Она провела во Франции почти год, приводя Сен-Клу-ле-Дюк в исходное состояние – до сравнительно мягкой немецкой оккупации.
Фредерика вызвалась отметить выход книги Кэролайн про Аарона Бэрра вечеринкой на открытом воздухе. Она зловеще добавила, что это, вероятно, будет последний такой вечер перед тем, как Ирэн Блок вступит во владение.
– Но это будет еще через два года, – сказала Кэролайн.
– Да, но по тому, как всё идёт… – Фредерика не стала продолжать. Они сидели на кирпичной террасе с видом на Потомак, который в это время года по большей части заслоняли высокие деревья и густые заросли лавра.
– Я люблю шум реки, – сказала Кэролайн.
– Только не говори, что ты и вправду его слышишь. – Одноглазый дворецкий принёс им «чай со льдом». Другие гости еще не прибыли.
– Я думаю, что слышу его, а это почти одно и то же. – Слух у Кэролайн становился всё хуже и хуже; она смирилась с этим, как и с ослабевшим зрением, артритом тех и этих суставов, и что память подводит. – У меня кости превращаются в песок, – сообщила Кэролайн достаточно бодрым, как ей казалось, тоном. – А у тебя?
Фредерика задумчиво потрясла обеими руками. – По-моему, у меня их и не осталось. Во всяком случае, ничего не болит. Мы уже слишком стары, чтобы скакать вокруг.
– Вокруг чего?
– Вокруг могилы. – Фредерика говорила по-прежнему ровно, приветливо. – А вот твоя книга, несколько штук. – На кофейном столике лежали пять или шесть экземпляров «Мемуаров Аарона Бэрра» Чарльза Скермерхорна Скайлера, изданных Кэролайн Сэнфорд. Фредерика рассеянно оторвала ценник от черной с позолотой обёртки. – Пять долларов за книжку. Ничего себе! А ведь до войны они все шли по два с половиной доллара? 
– Это романы. Не исторические исследования. 
– Странно, как подумаешь, что твоя мать убила мать Блеза. Или было наоборот?
Кэролайн восприняла это беспечно. – Не в прямом смысле убила. Позволила умереть.
– Понятно, что это одно и то же.
– Не для суда. А в конечном счёте, судом становится история.
Из дома вышел Блез. – Писательница! Первая в семье. Слышали? Говорят, что Сисси Паттерсон умирает в Дауэр-Хаусе. 
– Такой прелестный дом, – сказала Фредерика, которую всегда больше интересовало состояние домов, чем их обитателей. – Интересно, кто его унаследует? 
– Внучка, – сказал Блез. – Дочь Дрю Пирсона. А вот «Таймс-Геральд» хотелось бы мне захапать.
– А разве она всё еще не принадлежит Хёрсту? – Говоря о газетах, Кэролайн обычно забывала о пожилых годах и дряхлости.
Блез покачал головой. – Нет. Теперь это всё у Сисси, и газета в кои-то веки приносит доход. Она хотела передать её своей – кто она ей? – племяннице Алисии Паттерсон, которая затеяла газету с офисом на Лонг-Айленде. 
– Лонг-Айленд? Там совсем не место, – твёрдо сказала Фредерика. – Что за извращение, разместить там газету! – Она ушла в дом – делать последние приготовления к закускам. 
– Может, перехватим её? – Блез повернулся к Кэролайн. Прямо как в старые дни, когда они были реальными издателями и партнёрами.
– Да ведь мы… Ох, клялась я, что не буду поминать крылатую мусорную корзину времени… но ведь, Блез, мы уже старые.
– Я этого не чувствую. И ты не чувствуешь. 
– Я еще и француженка – снова… Впрочем, звучит соблазнительно. 
 – Если мы не приберём газету к рукам, Юджин Майер устроит её слияние с «Вашингтон пост», и ей придёт конец. 
– Это будет неплохо для Майера. И возможно, неплохо и для нас. Этот город всё равно слишком мал для двух утренних газет. 
Блез задумчиво созерцал самшитовую изгородь, которая так разрослась за время его царствования. 
– Ты правда собираешься продать это имение?
Блез кивнул. – Содержать его слишком хлопотно. А у Ирэн есть для этого энергия. И она уплатит нужную мне цену. 
– А как мой племянник? 

– Упрямый он. Предпочитает свой журнальчик нашей газете. Я всегда думал, что издатель должен уметь писать, и даже – при необходимости – думать; этого ни ты, ни я не умеем, а вот Питер умеет. 
– Говори за себя! Я только и делаю, что думаю. Только сейчас я быстро забываю, о чём думала. Это сегодня Дьюи должны выдвинуть? 
– А выбрать в ноябре. Да. Его должны номинировать. В Филадельфии. Мне бы поехать туда надо, но он занудный такой. Но всё равно, я с радостью увижу, как этой шайке придёт конец. А что случилось с Тимом Фаррелом?
– Не считая моей дочери Эммы? – Кэролайн даже не могла симулировать злобу – так утомляла её мысль о дочери, противостоящей реальности, которую она так хитро умела избегать.
– Картина, которую Тим надеялся снять, была поспешно снята два года назад. Вышла под оптимистическим названием «Лучшие годы нашей жизни». Сценарий написал друг Гарри Гопкинса Роберт Шервуд. 
– Не повезло Тиму! – Блез зашёл в дом.
«Не повезло», повторила она самой себе. Некоторые отношения просто распадались, как если бы один из двоих умер; другие прекрасно продолжались даже после смерти, в памяти. Связь с Тимом стёрлась, но связь с Джеймсом Бёрденом Дэем была постоянной частью её жизни, и в прошлом и в настоящем; во всяком случае, пока она еще была способна помнить себя, то есть, вероятно, недолго; она поспешно продекламировала шёпотом, самой себе, речь Марии, королевы шотландской, обращённую к королеве Елизавете. Это был её пробный камень: она всегда думала, что в день, когда она больше не сможет вспомнить «Речь кузины», её не станет. Сегодня она помнила всю её, включая последнюю строчку, которую американские цензоры не позволили ей произнести: «На троне Англии сидит ублюдок». 
Кэролайн пообедала в кабинете Блеза в компании Бёрдена Дэя, демонстрируя самой себе глубину и сущность своей верности своему возможному мужу, если бы ей когда-либо был нужен муж. Сейчас он казался ей старым, но обаяние сохранялось. – Я вижу твоего племянника время от времени. По большинству вопросов мы с ним согласны, что есть признак преждевременной мудрости в столь юном существе. 
– Надеюсь, ты не стал социалистом, достигнув лучших лет жизни? 
Бёрден засмеялся. – Нет! И Питер не стал. Но Иниэс Данкен способен временами повысить у меня кровяное давление.
– Мне он нравится, когда рассказывает нам об американской культуре. Очевидно, что музыкальная комедия – наш уникальный вид искусства, и Коул Портер – наш Фидий. – Кэролайн отлично провела неделю в Нью-Йорке, посещая театры. Она даже обедала с Коулом Портером в его «люксе» в «Уолдорф Астория Тауэр»; и не выказала никакого удивления, когда слуга внёс одноногого Портера в гостиную и бережно усадил его на диван, словно драгоценную фарфоровую вазу. «Кэролайн». Он взял её за руку; она поцеловала его в щёку; он улыбнулся своей холодной ласковой улыбкой. Они говорили об усопших, и он пил мартини, одно за другим. Потом слуга попросил ей выйти из комнаты, чтобы Коул мог облегчиться. 
За обедом к ним присоединилась престарелая, но бодрая Элси Вудвард, жившая на другом этаже «Тауэра»; в её номере висел триптих Ван Дейка, изображавший короля Карла I, который Кэролайн всегда жаждала иметь. Элси царила в нью-йоркском высшем обществе столько поколений, что привыкла виновато восклицать при виде старого знакомого после нескольких лет: «Кажется, Господь забыл про меня!» Так она приветствовала и Кэролайн, которая ответила: – Ну хоть за что-то мы можем быть Ему благодарны.
– Ты такая же гадина, как старая миссис Уортон, – упрекнула Элси. 
– Вот ведь здорово, – сказал Портер, – что все мы вместе живём в «Тауэре». 
– Прямо как в «родном городе». – Элси кивнула Кэролайн, показывая, что не отстаёт от жизни. 
– Не знаю, почему мы с Тимом не снимали те фильмы здесь, в «Уолдорфе». Уверена, что если бы снимали, то не переставали бы их снимать. Всё-таки это настоящая Америка.
– Отличная мысль! – Когда Элси улыбалась, её лицо бороздили тысячи морщин. – Сделайте сейчас такой фильм. И пусть этот, как его… Арнольд Эдвард?.. играет Герберта Гувера, который тоже живёт в «Тауэре» и очень забавный! Конечно, я республиканка. 
– Эдуард Арнольд. – Элси поправил Коул Портер. Кэролайн отметила, что сейчас кино проникает в каждого; ей стало больно от мыслей о том, что принималось как должное, и вот ушло.

В кабинет вошёл Блез и включил таинственный ящик, который оказался новым телевизором. – Сейчас позвонил один наш редактор. Показывают Гарри Трумэна, это его турне по железной дороге. Вот это он примерно неделю назад.
На сером экране закружилась метель. Чей-то голос сообщил: «Четырнадцатого июля президент Трумэн прибыл в Лос-Анджелес. Он проехал на автомобиле от «Юнион Стейшен» до отеля «Амбассадор»». Метель понемногу превращалась в лимузин, в машущего рукой президента, и в бульвар Уилшир с приветствующей публикой по обеим сторонам. «Встречать президента вышла толпа, насчитывающая более миллиона человек».
– Миллион! – Бёрден был ошеломлён.
Блез кивнул. – Я тоже сначала не поверил.
– Это значит, – сказала Кэролайн, – что в ноябре его переизберут.
Блез и Бёрден высмеяли её; довольно грубо, подумала она. «Шансов нет. Это будет Дьюи. У него слишком большой отрыв». Блез переключился на другую программу. Зал съезда. Плакаты сторонников Дьюи. Музыка духового оркестра.
Комментатор в замешательстве смотрел прямо в объектив камеры. «Похоже, что день торжества губернатора Дьюи, как считали здесь, в Филадельфии, отошёл на второй план из-за президента и русских. Советские военные перекрыли все сообщения с американским сектором Берлина на том основании, что, ввиду недавнего провозглашения Соединенными Штатами западногерманского государства, город Берлин, находящийся внутри советской зоны Германии, в законном порядке стал составной частью коммунистического германского государства. Если американцам можно в одностороннем порядке создать республику Западной Германии, то и советским тоже можно. На этом съезде все задают себе один вопрос: это начало вооруженного конфликта?»
Блез выключил телевизор. – Что скажете, сенатор?
– Зависит от того, насколько сильно Трумэн хочет победить. Война перед ноябрём несомненно поможет ему остаться в кресле.
Кэролайн изо всех сил старалась казаться твёрдой перед лицом таких потрясающих новостей. – Трудно поверить, что мы начнём третью мировую войну так скоро после второй.
Блез покачал головой. – Сталин не готов – еще не готов. Просто блефует. Проверяет нас, ставит опыты.
– Лабораторные опыты, – заметила Кэролайн, – часто кончаются взрывом, даже в хорошо организованных лабораториях.
– Любопытное… совпадение, я полагаю, – сказал Бёрден, – что этим утром Трумэн подписал закон о воинской повинности. Все мужчины от восемнадцати до двадцати пяти лет обязаны немедленно стать на учёт; затем примерно два миллиона из них будут призваны в вооружённые силы, в мирное время. Это что-то неслыханное в такой стране, как наша. Во всяком случае, в стране, какой была наша.
– А Трумэн мог знать, что близится блокада? – Блез что-то записывал за столом.
– Вероятно. Политики, как и генералы, всегда готовятся к прошлой войне. Рузвельт начал призыв в армию, когда Уилки был выдвинут в 1940 году; сейчас Трумэн проделывает то же самое против Дьюи.
– Актёры называют такое «переиграть соперника», – сказала Кэролайн.
Блез поговорил по телефону со своим главным редактором, у которого много что было сказать, а Блез просто мычал в знак подтверждения. Затем положил трубку. – Президент говорит, что мы остаёмся в Берлине согласно условиям соглашений в Ялте и Потсдаме. 
– Условиям, которые мы нарушили, когда учредили западногерманское правительство. – Бёрден покачал головой. – Предполагалось, что четыре державы будут совместно управлять неразделённой Германией. А мы взяли и раскололи эту страну надвое. Себе оставили богатую часть. Им оставили бедную часть. Мы действуем. Сталин реагирует. Что тут удивительного? 
– Бедный мистер Дьюи, – сказала Кэролайн. – В общем, это не его день.
– Возможно, и ничей день, – угрюмо сказал Бёрден.
Блез свирепо заявил: – Мы готовимся войти в Берлин с боем. 
– А вдруг у нас не получится? – Кэролайн сейчас думала только о том, как русские солдаты будут грабить Сен-Клу-ле-Дюк.
– Это может побудить нас сменить нынешнюю форму правления. – Блез сильно побагровел. – Гарантировать, что безумные галантерейщики не будут распоряжаться жизнью и смертью во всём мире. 
Кэролайн встала. – Теперь мы знаем, что значит выражение «бешеный галантерейщик».
Бёрден тоже поднялся. – Этот галантерейщик, может, и бешеный… но он хитрый. 

Кэролайн кругами ходила по гостиной, любезно отвечая вельможам города, так долго бывшего и её городом. Хотя её книгу читала только Элис Лонгворт, все прочитали рецензию на неё в «Нью-Йорк таймс». Рецензент, некто Уилбер или Орвилл кто-то – Райт? – ужасался тем, что она повторила «утку» про детей Джефферсона от его рабыни Салли Хемингс, столь внушительно опровергнутую таким авторитетом, как Бальзак О’Тул. Хуже того, Уилбер счёл глубоко оскорбительными письма Бэрра, описывающие его сексуальные похождения со своей дочерью, подтверждающие подозрение рецензента, что Бэрр не был ни нравственным, ни хорошим человеком, а ведь это единственный тип людей, заслуживающий сочувственной биографии. 
Элис была в восторге, что может утешить Кэролайн, а та была в восторге от таких знаков внимания. – Вообще говоря, – сказала она широкополой шляпе Элис, скрывавшей её лицо от тех, кто повыше, – Орвилл, или Уилбер, или как там его, помог продажам книги, по словам издательства «Даттон». 
– Странно: столько книг пишут такие, как мы, из нашего города, но до тебя не было настоящего писателя.
– Но мы всё-таки породили Генри Адамса. 
– Он бостонский, – уточнила Элис.
– Как бы там ни было, я всего лишь издатель своего деда… Ну, а твой отец? Все эти книги, которые он написал. И такие тиражи! – Кэролайн присочинила: вообще-то она так и не смогла прочесть ничего, принадлежащего перу Теодора Рузвельта. 
Но Элис была благодарна за похвалу. – На самом деле я никогда не считала отца по-настоящему вашингтонцем. Он – с Дикого Запада.
– С Лонг-Айленда?
Элис пропустила мимо ушей мягкую насмешку над величайшим из американских президентов. – Ты слышала, как я сказала про Дьюи?
Вашингтонские бонмотисты были как комики на радио или газетные остряки, которые регулярно встречались в нью-йоркском отеле «Алгонкин» и обменивались шутками. – Что он похож на фигурку жениха на свадебном торте? Да. Но в Нью-Йорке это приписывают Клэр Люс. 
Серые глаза стали похожи на полированный гранит. – Клэр вообще автор всего на свете. У неё даже хватает наглости утверждать, что она сама пишет все свои пьесы. 
– Она ни перед чем не остановится. Но всё же мне понравилась её фраза про твоего кузена Франклина: «Он провёл нас и начал войну, но лучше бы он повёл нас в бой». 
– Неплохо. Но, конечно, ему не стоило делать ни того, ни другого, – резко сказала Элис. – Такой изворотливый… верхогляд несчастный!.. А Элеонора сейчас такая невероятно благородная. – Элис обнажила зубы, втянула подбородок, и стала в точности похожа на свою двоюродную сестру. И затем: – Я за Тафта. – Она позволила своим чертам принять прежнюю форму. 
– Но Дьюи уже выдвинули…
– Республиканцы жаждут своей смерти. Мне следовало бы сегодня быть в Филадельфии, но я лучше поговорю с тобой про Аарона Бэрра. Он кажется гораздо ближе к нам, чем бедный Гарри Трумэн. Но на Бесс приятно посмотреть. Ты знаешь, она почти такая же крупная, как Элеонора, но в отличие от лентяйки Элеоноры, она в школе была чемпионкой по баскетболу. Надеюсь, она всё еще находит время поиграть. Хоть по корзине стрельнуть, или как они говорят. Конечно, у них будет сколько угодно времени, когда уедут обратно в Индепенденс* в следующем году. 

Питер ехал в Филадельфию один, и наслаждался в поезде одиночеством, читая «Незабвенную» Ивлина Во, повесть, полностью опубликованную в журнале «Лайф». Погребальная практика Голливуда глазами пучеглазого толстячка-англичанина, который радостно окарикатуривал жителей Кинограда, а сам воплощал собой, неосознанно и осознанно, все известные штампы про англичан. Чтобы выявить жульничество в таких подробностях, несомненно, надо самому быть жуликом. Иниэс недоумевал, как это никто еще не заметил, сколько Во утащил у Олдоса Хаксли. Питер же мог теперь переплюнуть Иниэса, указав на «Счастливый остров» Дон Пауэлл. Там концертирующего пианиста, нуждающегося в деньгах, нанимает владелец похоронного бюро из Бронкса – сторожить трупы, а если захочет, раскрашивать их посимпатичнее: за это ему позволялось спать на собственной надгробной плите и практиковаться в ночной тиши на органе похоронного бюро.
Таксист, который подвозил Питера к отелю «Бенджамин Франклин», сказал: «Вы еще не видели таких кислых делегатов. Им нужны не такси. Им нужны катафалки».
Да, Демократическая партия была настроена совсем не оптимистично. Рузвельты-сыновья, с Джеймсом во главе, выступили за генерала Эйзенхауэра, чтобы убрать Трумэна. Но Эйзенхауэр в конечном счете отказался. Должно быть, на Эйзенхауэра оказывалось солидное давление, чтобы он опубликовал, в духе Шермана, заявление, где отказывался от выдвижения в президенты любой партией. На галерее шёпотов охотно передавали слух, что во время войны он написал, как того требовал военный протокол, письмо начальнику штаба Маршаллу с просьбой разрешить ему развод с женой, чтобы он мог жениться на англичанке, которую британская разведка предусмотрительно подсунула ему в качестве личного шофёра, чтобы шпионила за ним. Маршалл любезно дал разрешение на развод, с бесцеремонным постскриптумом, гласившим, что если эта брачная драма увидит сцену, Айка не только освободят от верховного командования всеми союзными войсками в Европе, но и дадут отставку раньше срока, чтобы он мог насладиться второй молодостью с британской Мата Хари. Иные говорили еще, что у Трумэна есть копия письма Эйзенхауэра Маршаллу. Поклонники строго добродетельного Маршалла утверждали, что он уничтожил этот документ. В любом случае, серьезных соперников у Трумэна не было. Сегодня он примет номинацию в президенты от своей партии – неохотную и даже отчаянную номинацию – и Питер сейчас искал прилагательные для описания этого случая, одного из самых неприятных в американской политической истории -–выдвижения неизбранного, но действующего президента, который явно проиграет.
Питер заглянул в столовую отеля, в слабой надежде найти там Эрнеста Кунео. Но это хранилище тайн было где-то в другом месте, плело там свою паутину. Восемь лет назад, благодаря войне и Уилки, в Филадельфии была поставлена великая политическая драма, с участием всех звёздных исполнителей, а также тайного драматурга, самого президента Рузвельта. Сейчас в городе не было никого, кроме второстепенных политиков на похоронной церемонии. Век президента Дьюи схватил нацию за горло.
Питер благонравно решил обойтись без обеда. Потом позвонил Иниэсу в Вашингтон. – Что новенького?
– Ты в эпицентре событий! – проворчал Иниэс. – Ты и рассказывай. 
– Я пока что не видел ничего, кроме унылых физиономий…
– А у нас – Дуайт Макдональд всё еще не прислал свою статью про отчёт Кинси.
А вот это плохо, подумал Питер. Высокий, посмеивающийся Макдональд произвёл на него большое впечатление, когда они познакомились в Нью-Йорке, особенно из-за его пренебрежительного отзыва об «Американской идее». – История придворных взаимоотношений! О, я почитываю твой журнал. Всё как-то отрывочно, взгляд и нечто… Вашингтонская инсайдерщина. Гляди, вырастешь в какого-нибудь Уолтера Липпмана – а он всегда ошибается. Готов признать, что Трумэн – это тот еще тип. Эти клятвы в верности… Тошнотворно! Весь этот надуманный страх перед коммунизмом. Отчего? На пару минут меня это захватило. Потом понял, что это не та религия, не в то время и не в том месте. Новейшая политика – это секс! Шум вокруг отчёта Кинси – это истинный радикализм в действии. Факты против предрассудков. Сейчас мы подходим к настоящим корням настоящей политики. Почему бедный Лайонел Триллинг пытается быть там, в своём Колумбийском университете, таким буржуазно-респектабельным? Чего он боится? Что мужчины похотливы? А он действительно верит в Бога? Если верит, то почему так прямо не скажет? Сегодня единственная политика – то, что говорит Кинси. Революционер!
– Напиши про это для нас!
– Сколько заплатишь? 
О цене договорились, но статью еще предстояло подготовить.

Иниэс сказал, что если в платформе будет сделан слишком сильный упор на так называемые (эвфемистически) гражданские права, то Алабама и Миссисипи покинут съезд, а предположительно и саму Демократическую партию. – Так что теперь, когда Генри Уоллес организует либеральных демократов, а Юг угрожает создать новую партию, чтобы восстановить рабство, Трумэн остаётся ни с чем!
В зале прожектора телевидения слепили глаза. Председательствовал на съезде Сэм Рейбёрн; лицо его выглядело злее обычного. Сейчас делегатам зачитывалась платформа партии, только что поступившая из отеля «Бельвю-Стрэтфорд». Делегаты казались утомлёнными, хотя вечернее заседание только началось и впереди были еще многие часы речей, а затем голосование, а затем речь самого Трумэна, который, как говорили, только что прибыл из Вашингтона и сейчас ждал за сценой. 
В секторе, отведённом для прессы, все как один бешено обличали телевизионщиков, которые загораживали им вид на трибуну, одновременно ослепляли их, и – подумать только! – уже вытесняли их с места любимых общенациональных СМИ. Но по крайней мере несколько гигантов из категории «печатных СМИ» (так их недавно стали называть) всё же снизошли до освещения этого похоронного мероприятия. 
Артур Крок, начальник вашингтонского бюро «Нью-Йорк таймс», поздоровался с Питером и предложил ему место за столом «Таймс». Питеру всегда нравился немного помпезный, но всегда дружелюбный Крок. О чём бы речь ни зашла, он неизменно придерживался общепринятых мнений. – Ну что, раньше такого никогда не видано было? – Питер подбросил этот вопрос, чтобы выказать почтение к обширным, пусть не совсем глубоким, знаниям столь легко предсказуемого оракула.
– Да уж! – Крок жестом пригласил Питера сесть рядом. Теперь им отчётливо был виден Рейбёрн, суетившийся на трибуне, готовый поддерживать порядок. – Во всяком случае я такого не упомню. Гарри устроил то, что все считали невозможным. Он разбил всемогущую коалицию ФДР из политмашин больших городов, южных окружных администраций и профсоюзов. Всё теперь такое… бери, кто хочет. 
– Чудо, что она продержалась так долго. – Молодой помощник передал Кроку листок бумаги. Крок прочитал Питеру: «Южные делегаты собираются в знак протеста голосовать за сенатора Ричарда Рассела».
 – Но Трумэн победит? 
– Он победит сегодня. А проиграет в ноябре. 
Кроку вручили экземпляр партийной платформы, которую продолжали зачитывать вслух. Он кивнул с удовлетворением мудреца, вновь оказавшегося правым. – Они сохраняют пункт о гражданских правах в редакции Трумэна, чтобы южане были довольны.
– Рабство возвращается? – не удержался Тим. 
– Ну, скажем так, полная реконструкция южных учреждений откладывается. 
Но почти сразу же начались сюрпризы. Внезапно послышался неодобрительный гул со стороны делегатов.
– Препираются! – Крок пошёл к совещавшимся коллегам, а Питер – к столу «Трибьюн», где восседал Гарольд Гриффитс, бывший кинокритик, бывший военный корреспондент, а ныне политический комментатор в «Трибьюн» со своей колонкой. Питер и Гарольд не были друзьями с тех пор, когда Гарольд полностью связал свою судьбу с растущими успехами Клея Овербери, а Питер стал на сторону своей сестры Инид. Поскольку никто не знал, перейдёт ли «Трибьюн» к Питеру в один прекрасный день, Гарольд всегда обращался к Питеру с некоторой почтительностью, не совсем притворной, а Питер никогда не проговаривался, что ему что-то известно о планах его отца и Гарольда в отношении Клея. 
– Наконец-то скандал! – Гарольд стал толще, чем был до войны, а злобный блеск его глаз несколько затуманился от пьянства. – Между прочим, в вице-президенты намечен сенатор Баркли. Судья Дуглас отказался выдвигаться. Я, говорит, не хочу быть вторым у второсортного человека. 
– Начнётся сейчас в Верховном суде… 
– Полагаю, ты не видел Клея недавно? – Гарольд всегда нерешительно заговаривал про Клея с его шурином.
– Нет.
– Он делегат. А вот Бёрден – нет. Забавно, он ведь снова баллотируется через два года. Стареет, наверно.
– Недостаточно шустрый для… – Питер оборвал фразу.
– Для чего?
Питер сменил тему. – Как называется фильм, который снимают про Клея? 
– Последнее, что я слышал – всё то же, «Лусон в огне», с участием Оди Мёрфи. 
– Настоящий герой. 

– Еще один настоящий герой, – резко заметил Гарольд. 
– Конечно. А почему постановщик не Тим? 
– Студии он не подошёл…
Внезапный взрыв аплодисментов перешёл в беспокойную тишину, когда Рейбёрн стукнул молотком по трибуне. На подиум только что вышел плотный, розоволицый молодой человек. 
– Его честь мэр Миннеаполиса. – Гарольд делал заметки. – Хьюберт Хамфри. Настроен изгнать южан из партии. 
– Может, это к лучшему…
– Может, и нет. Голоса негров не стоят дюжины штатов.
Когда Хамфри заговорил, в зале наступила полная тишина. Партийная политика Америки отныне вступала в новую фазу. Хамфри хотел заменить так называемый умеренный пункт о гражданских правах другим, который его комитет только что составил, и который, как он благочестиво подчеркнул, полностью соответствовал первоначальным директивам администрации Трумэна. 
Гарольд ухмыльнулся. – Ручаюсь, что старина Гарри замыслил убийство. Это серебряная пуля, которая его уничтожит. 
Питер готов был согласиться. Молодой мэр объявил войну правам штатов, механизму, который так надёжно отстранял негритянское население от власти на Юге. Хотя Трумэн придерживался рузвельтовской умеренно безбарьерной политики в отношении негров, сам он был точно такой же расист, как белые миссурийские избиратели, которых он раньше представлял в Сенате. Притом он был и политически рационален, как и любой другой политик, и независимо от своих личных взглядов он шёл туда, где были голоса. По-видимому, если Хамфри прав, настало время ослабить хватку «конфедератов» на горле партии. Хватит ли у Трумэна ловкости, чтобы приноровиться к такой громадной перемене? Питер вспомнил, что говорил его тёте Гопкинс: «Чтобы править Соединенными Штатами, надо сместиться вправо. Чтобы выиграть выборы, надо сместиться влево». Эта циничная мудрость вот-вот будет проверена. 
Большинство делегатов, к удивлению Питера, теперь смещалось влево. Пункт Хамфри был принят громовой аккламацией. В зале царило светопреставление. Делегации Алабамы и Миссисипи подали уведомление, что после голосования кандидатуры президента они покинут съезд. Предположительно, уйдут в другую партию, которой пока еще нет.
Во время речей в поддержку выдвижения Трумэна у Питера было одно желание: выбраться из страшной жары зала на улицу, где, как кто-то говорил, шёл лёгкий прохладный дождь. Лучше промокнуть, чем умереть от жары. 
Питер ушёл со сцены в тёмное пространство, которое вело в какие-то закулисные помещения, где у сенатора МакГрата, национального председателя Демократической партии, был, как говорили, офис с кондиционированием воздуха.  
У дверей в коридор, выходивший наружу, Питер встретил сенатора, которого он знал через Бёрдена Дэя. МакГрат вытирал лицо ручным полотенцем. Этим полотенцем он пожал Питеру руку. – Меня сейчас удар хватит, – сказал он.
– Я слышал, у вас офис с кондиционером…
– Мне выделили специальную термокамеру. Я не могу в ней находиться, И никто не может. Но я пока не хочу выходить на сцену. 
Питер мечтательно посмотрел наружу, где было относительно прохладно, и уличный фонарь освещал часть железнодорожных путей. – Почему бы не выйти на улицу? Дождь кончился. 
– Не могу. Он там. Не говорите никому. 
– Кто?
– Президент. Мой номер слишком маленький, и там слишком жарко для него. Так что он любуется на железную дорогу в обществе сенатора Баркли. Должен сказать, он молодец. Они только приехали из Вашингтона, и теперь он просидит там следующие три часа. 
Питеру страшно захотелось увидеть самого могущественного человека на Земле – позаброшенного, рядом с железнодорожными путями. – А как вы думаете, если?..
МакГрат покачал головой. – Близко к нему подходить нельзя.
– Три часа только в обществе Олбена Баркли – это слишком уж долго…
МакГрат засмеялся. – Если будете продолжать в том же духе, может быть… – Он вышел на улицу. Заговорил с сидящей фигурой, потом помахал Питеру, который, словно во сне, шагнул в историю. 

Президент сидел на неудобном с виду кухонном стуле, а Олбен Баркли расположился на каком-то троне с красной кожаной обивкой. По обе стороны от них, почти невидимые в сумерках, стояли два полицейских, словно часовые. 

Трумэн был в безукоризненном белом костюме, Баркли – в мятом коричневом костюме государственного деятеля. – Мистер Сэнфорд! – Трумэн поднялся, пожал Питеру руку, Баркли сделал то же. – Побудьте немного в нашей компании. – Трумэн огляделся. – Подтащите сюда вон тот ящик. И подышим вечерним воздухом. 
Питер поставил ящик напротив президента и уселся. 
– Как там температура, в зале? – В своём белом костюме без единой складки Трумэн выглядел непостижимо спокойным. 
– Говорят, на трибуне около ста градусов. Телевизионные прожектора очень слепят. 
Трумэн вздохнул. – Говорят, нам надо, чтобы было телевидение. Вся страна смотрит, говорят. Но, конечно, все в здравом уме будут уже крепко спать, когда начнётся, наконец, голосование. Олбен, думал ты когда-нибудь, что вот доживём до дня, когда люди дома у себя – если не спят без задних ног – смогут посмотреть, как проходит съезд? 
– Нет, мистер президент. Но ведь я и к радио еще не привык. Когда я начинал карьеру, у нас и усилителей-то приличных не было. Хорошо хоть, голос у меня был, как у быка во время течки. Я рождён для политических пикников на синей траве Кентукки. 
– Ты постарше меня, – пошутил Трумэн. – Я всё об этом забываю. 
– Мистер президент, забывайте и дальше! 
– Да я только за. Мне было бы чуток неуютно с молодым пронырой на посту вице-президента.
– Вы думаете, президент Рузвельт считал вас таким?
Трумэн рассмеялся. – Я был его вице-президентом пять месяцев, и не думаю, что он вообще соображал, кто я. Каждый раз, когда мы с ним говорили, было впечатление, что нас только что представили друг другу. Конечно, всё это время он умирал. Это было видно. По глазам. Вот говоришь с ним – и глаза вдруг выключаются. Как лампочка. 
– Хорошо, что народ не знал об этом. 
– А может, и не очень хорошо. Нам бы следовало какие-нибудь законы про это принять. Закон о болезни или недееспособности президента. Конечно, если меня хватит удар, хоть ты и старый, придётся тебе принять должность. 
– Да как же? Помните Вильсона? Больше года у нас был президент, который ничего не мог, а страной правила его жена. Конституция по-настоящему не определяет, что нам следует делать, если президент в достаточном сознании, чтобы не хотеть своей замены, но обязанности свои выполнять не может.
В сумерках было видно, как Трумэн улыбнулся. Забелели зубы; увеличенные глаза из-за оптического обмана были в непроницаемой темноте. – Видно, что ты крепко думал на эту тему с того самого момента, когда я сказал тебе, что выбрал тебя для сегодняшнего голосования.
Баркли усмехнулся. – Что говорили про того, старого Эдлая Стивенсона? Вот идёт вице-президент, который не думает ни о чём, кроме здоровья президента. 
Трумэн повернулся к Питеру. – Передайте отцу, что я благодарен за его поддержку во время всей этой бредятины с Эйзенхауэром. 
– Обязательно передам, сэр. Он того мнения, что военные не годятся для политики. 
– Ну, я не так уж уверен, что Айк не принадлежит к лучшим политикам у нас. В сущности, на его уровне командования нет ничего, кроме политики. Потом, четыре года общения с Черчиллем, де Голлем, Сталиным – это, конечно, ускоренный курс внешней политики. Конечно, жаль, что у меня не было его опыта, когда меня поставили на эту беспокойную должность. 
– Сенат, – сказал Баркли, – не совсем то же самое, что Внешняя Монголия. 
– Не уверен. Подозреваю, мы с тобой больше узнали о том, что людям надо, когда были еще провинциальными судьями. Вот это реальная жизнь. Это реальная работа. Это реальные люди. Чтобы быть судьей, надо соображать, а в Сенат может пролезть любой болван. 
– И остаться там навечно. – Оба посмеялись – одной и той же шутке «для своих»? Как всегда, Питер был очарован тем, каким откровенным мог показаться профессиональный политик, и в то же время никогда не проговариваться.

– Помню, как в первый раз попал в Сенат в тысяча девятьсот тридцать четвёртом году. Ты уже был там – шесть? Нет, восемь лет. Ну вот, я чувствовал себя довольно неприкаянно, ходил туда-сюда, и вот зашёл в гардеробную. Там было несколько сенаторов, республиканцев, конечно, и они просто игнорировали меня. Я сел, развернул газету, подумал: чем же обернётся это приключение? Потом подошёл ко мне старый Хэм Луис. Из Иллинойса. Он носил рыжий парик. Поздоровался за руку. «Добро пожаловать в наш клуб». О, это был вежливый человек. В общем, потрепались о том о сём. Затем он, должно быть, догадался, что мне как-то неуютно, и вот он наклонился ко мне, будто хочет сказать важный секрет, и прошептал мне на ухо: «Весь мой первый год здесь я гадал, как же это я ухитрился пролезть в Сенат Соединенных Штатов. А следующие тридцать лет гадал, как же это все остальные пролезли сюда». – Питер и Баркли рассмеялись. Потом Трумэн добродушно похлопал Питера по плечу.– Рад познакомиться с вами, мистер Сэнфорд. Передавайте отцу привет. – Аудиенция закончилась. Подходя к дверям на сцену, Питер услышал, как Трумэн говорит будничным тоном: – Олбен, я знаю, что ты в это не веришь, но я собираюсь победить на этих выборах. – Дальше Питер не расслышал.
МакГрат – один из «болванов»-сенаторов? – встретил его за кулисами.
– Как он? 
– Спокойный, уверенный. 
– Про мэра Хамфри он ничего не говорил? 
– Ни слова. 
– При мне он выразился так: «ненормальный».
За столом «Трибьюн» Гарольд Гриффитс, изнемогая от жары, расстегнул рубашку. Перекличка штатов почти закончилась. Питер не удержался и сказал: – Только что побеседовал с президентом. 
– Он сознался, что поклонник твоего журнала? – Нервы Гарольда, всегда не особо крепкие, истрепались во влажной жаре. 
– Не думаю, что он когда-либо о нём слышал. Я был просто сын Блеза. 
– Ну, это-то королевская валюта. 
Уже за полночь Трумэн был выдвинут на пост президента 948 голосами против 263 у сенатора Рассела. Рейбёрн крушил трибуну своим молотком; затем прокричал, что есть предложение выдвинуть аккламацией, без голосования, кандидатуру Олбена У. Баркли на должность вице-президента. Воздух задрожал от громовых криков «да!» Потом оркестр под управлением Джеймса Петрильо, главы Союза музыкантов, сыграл «Вновь вернулись счастливые дни», тему ФДР, а кто-то выпустил в тропический воздух стаю белых голубей, символизирующих мир. В какой-то момент каждая из птиц пыталась атаковать Сэма Рейбёрна. Он яростно отбивался. 
Голуби, ослеплённые прожекторами, метались по залу, а Баркли говорил краткую речь о согласии баллотироваться, которой было далеко до его вчерашнего ораторства в стиле Брайана. Затем он объявил выступление президента. 
Трумэн появился из темноты за кулисами, небольшая подтянутая фигура в белом костюме, сияющем в телевизионных прожекторах, словно подсвеченный. Его приветствовали вежливо, по обязанности, даже печально, зная, что предстоит конец его карьеры. Трумэн положил свой чёрный блокнот на трибуну; раскрыл его. 
К удивлению Питера, Трумэн говорил не по бумажке, а по записям, по-видимому, сделанным собственноручно. Питеру была хорошо видна его спина: он стоял очень прямо и брал сейчас в руки и делегатов, и Демократическую партию за ними, и большинство американцев за ней по всей стране. 
– Мы с сенатором Баркли победим на этих выборах, и республиканцам придется это стерпеть – не забывайте об этом! – Незнакомое слово «победим» дошло не сразу. Затем раздался рёв делегатов. Неужели они созерцают чудо? На их глазах Лазарь встал из гроба! Они действительно могут победить?!
Пропала монотонность, которой пользовался Трумэн, когда думал, что случай требует президентского достоинства. Появился крутой политикан из миссурийской политмашины, ободряющий свою армию, чтобы разбить врага и захватить корону.
Делегаты хлопали, когда он перечислял, что его администрация сделала для народа. И чего республиканцы не сделали или не дали ему сделать. Он обвинил Восьмидесятый конгресс в обструкции. Народ победил в великой войне, за шестнадцать лет правления демократов достиг благосостояния, а республиканская партия старалась застопорить любые меры, способные послужить народу в целом. Язык был чеканный, простонародный: так говорило деревенское, популистское большинство всё еще сельской нации. 
Питеру стало ясно, что кампания будет не столько против бесталанного Дьюи, сколько против республиканцев в Конгрессе, утверждавших, что им нужны гражданские права, но, когда он призвал их к действию, так ничего и не сделавших.

Трумэн довёл аудиторию и самого себя до неистовства, и на высшей его точке сбросил свою бомбу, почти атомную по своему воздействию. – И поэтому я созываю этот Конгресс на специальную сессию двадцать шестого июля! Двадцать шестого июля, а этот день мы у себя в Миссури называем Репным днём, я созову Конгресс и предложу ему принять законы, призванные сдержать растущие цены, справиться с жилищным кризисом – они в своей платформе говорят, что выступают именно за это. – Он поднялся до риторического крещендо, перечисляя другие меры, «за которые они выступают, как они говорят». 

Каждую из них аудитория встречала аплодисментами. Затем он прокричал: – Теперь, друзья мои, если республиканская платформа основана на реальном положении дел, нам следует добиться на короткой сессии Восьмидесятого конгресса каких-то реальных действий! Конгрессмены могут управиться с этой работой за пятнадцать дней, если хотят её выполнить. Потом у них всё еще будет время разъехаться и баллотироваться на посты. 
Завершая речь, Трумэн помахал рукоплещущей аудитории; затем отвернулся от прожекторов. Он пожал руку тому, кто стоял рядом, им оказался Сэм Рейбёрн. В этот самый момент какой-то оторопелый голубь, приняв лысую голову Рейбёрна за прочный валун, на котором можно отдохнуть, сел на голову государственного мужа. Рейбёрн злобно стряхнул птицу. Трумэн вышел, посмеиваясь.
– Репный день, – сказал Гарольд Гриффитс, поговорив с другим журналистом, – это из миссурийской песенки: «Репу, одну из всех овощей, двадцать шестого июля сей!» 
– Вот он и посеял. – Питеру нужен был экземпляр речи, во многом импровизированной.
Он был вполне уверен, что ни в одном значимом месте речи Трумэн не упомянул Рузвельта. Он теперь был сам по себе, не чьей-то тени, один; конечно, он должен продолжать борьбу и победить в своих Репных войнах. 

Кирпичный дом на Н-стрит походил на все соседние дома в этом углу недавно облагороженного Джорджтауна. Прямо из булыжной дорожки перед домом росла большая магнолия; у входной двери, недавно покрашенной в тёмно-зелёный цвет, охранник наблюдал за теми немногими, кто приходил и уходил. Так как Питера ждали, охранник провёл его в вестибюль, где его встретила хозяйка дома; он помнил её по многолюдным вашингтонским приёмам, где она входила в постоянный хор, сопровождающий великие события. 
Как подобает заслуженному представителю галереи шёпотов, она шептала даже в собственном доме. – Мистер Сэнфорд, он очень устал. Но всё же хочет вас видеть. Он в кабинете. – Она открыла дверь и знаком предложила Питеру войти в тёмную, заставленную книгами комнату, мрачную, как и сам тот тёмный осенний день.
За столом, перед окном, выходящим на запущенный сад, Генри Уоллес, осунувшийся и небритый, с галстуком набок, что-то вовсю печатал на портативной машинке. У него всё еще были преданные сторонники, которые через несколько дней проголосуют за него как за президента, кандидата от Прогрессивной партии, единственного наследника Нового курса Франклина Рузвельта.
– Здравствуйте, мистер Сэнфорд. – Уоллес пожал Питеру руку. Он был выше, чем ожидал Питер; крепкого сложения, с растрепанными волосами, более седыми, чем на фотографиях. – Присядьте. – Питер сел на волосяной диван, а Уоллес напротив него. – Я слишком много имею сказать, как вы могли заметить.
– Я знаю. Я вам благодарен, – добавил Питер к собственному удивлению. Он редко проявлял какие-либо партийные пристрастия, когда случалось брать интервью у национальных лидеров или просто наблюдать за ними. 
– Правда? – Уоллес слабо улыбнулся. – Ну, я почти закончил. – Он посмотрел на часы. – У меня есть тридцать минут.
– Я просто послушаю, если не возражаете. Это для публикации после выборов. Вроде последних впечатлений. У вас смертельно усталый вид, если можно так сказать. 
– Да, это так. Этот Юг стал для меня настоящим испытанием. Я привык к дискуссиям. Но не очень привык к тому, что в меня швыряют яйца. Бригада Гарри Трумэна для моей травли работает сверхурочные. – Он наклонился к столу, взял листок бумаги. – Последний опрос Гэллапа показывает, что пятьдесят один процент американцев считает, что Прогрессивной партией управляют коммунисты. 
– А на самом деле нет? 
– Вы когда-нибудь видели американского коммуниста, способного управлять обувным магазином? Конечно, те немногие коммунисты, которые есть в стране, голосуют за меня, потому что хотят мира между нами и Советами, тогда как Трумэн хочет конфронтации или еще хуже. Я не собираюсь делать психоанализ общественных деятелей, но у сына полуслепой матери будут все комплексы, и он будет стараться вести себя, как крутой парень. Когда я был в Кабинете, он всегда хвастал, как он отчитал такого-то и такого-то, но если потом спросить этого такого-то, что там произошло, то окажется, что Гарри вёл себя как обычно – дружелюбно, в готовности услужить клиенту. 
– Но ведь он написал вам то резкое письмо, предлагая уйти с поста министра торговли? 
Уоллес кивнул. – Это было непохоже на него. Если верить слухам, то он многие письма пишет по ночам, когда пьёт, а если вспомнит на следующий день, рыскает по Белому дому  в поисках марок; очень трудно найти там марки, потому что секретари запирают свои столы. Но если найдёт марку, то отправит письмо на следующее утро, во время обычной своей прогулки. Думаю, в моём случае так и было. Это было… низкое письмо. 
–Нецензурное?
– Нет. Хуже… Там было полно фраз вроде «стопроцентные пацифисты», «салонные розовые», «мужчины с голосами сопрано из Художественного клуба», что бы всё это ни значило. Это был лексикон пьяного из кабака. Но неважно, получив письмо, я позвонил ему и сказал довольно твёрдо, что президенты так себя не ведут и что ни он, ни я не должны делать его писанину достоянием публики. Полагаю, это была моя ошибка. – Уоллес устало помотал головой. – Он согласился – он всегда соглашается – и попросил меня вернуть письмо, он пришлёт за ним курьера. Я сказал, что верну, и так и сделал. Я также отправил Гарри уведомление об отставке из трёх строчек. Вот так всё было. Нашей стране действительно с ним не повезло. 
–Хуже, чем с Рузвельтом? 
Уоллес удивился. – Я думал, «Американская идея» за Новый курс. 
– Да, но на смену ему пришёл «Доктор Выиграй-войну».

Уоллес кивнул. – Мы разошлись с миссис Рузвельт по этому вопросу. Когда все ослы в прессе и в конгрессе ревели про американский век, я говорил про эру простого человека. Президент – говоря «президент», я имею в виду только Рузвельта – занял здесь двойственную позицию. Но мы с ним были согласны в том, что между нами и Советами нет расхождений, по которым нельзя мирно договориться. Трумэну такая работа просто не по плечу. Он подыгрывает ура-патриотам. Ненавистникам. Или вот…
Уоллес взял со стола другой листок. – Дж. Эдгар Гувер уверен, что один из тысячи ста восьмидесяти четырёх американцев – коммунист. Интересно, кто это для него вычислил? В любом случае, сомневаюсь, что один из десяти тысяч имеет какое-то представление о том, что такое коммунизм. Но с тех пор, как Гарри принёс нам все эти клятвы верности и слушания «звёздной палаты», при который нормальное судебное разбирательство выкинуто в окошко, Гувер представляет своё Федеральное бюро расследований в виде нового гестапо, где сам он – Гиммлер. Уверяю вас, что ФДР, при всех его недостатках, не привёл бы нас на дорогу в фашистское государство. 
– Но всё же Гарри Трумэн достался нам от него...
– Да. В истории это вызовет немало беспокойства. Настроения против меня были настолько сильные, что…– Уоллес уставился за окно, на кирпичную стену, покрытую увядшим плющом. Казалось, он потерял ход своих мыслей. – Видите ли, – сказал он наконец, – когда мы впервые встретились, у меня сложилось очень странное впечатление. Это было в 1932 году, в Уорм-Спрингс. Он искал министра сельского хозяйства, а я стремился стать министром сельского хозяйства, как мой отец до меня. – Он засмеялся. – Доводится читать, что я мистик, что у меня путаница в голове. И всё же я первый учёный в составе президентского кабинета. Я генетик растений. Благодаря мне получена гибридная кукуруза, и, если позволительно похвастаться на манер республиканцев, я редактировал «Фермер Уоллеса». Я платил по множеству платёжных ведомостей, и на пустом месте создал бизнес на многие миллионы долларов, тогда как ФДР не мог разобраться со своей чековой книжкой. К счастью, это не помешало ему стать гением в политике, в отличие от меня.    
– Знаете, он нередко прибегал к обструкции, когда оценивал людей. Так что когда мы там, в Джорджии, говорили как бы про сельское хозяйство, он начал эту длинную историю про поиски сокровищ, в которых он как-то участвовал на каком-то острове у берегов Новой Шотландии. Он говорил и говорил, кажется на единственную не интересную мне тему – клады – и я гадал, к чему это он? Готовит ли он меня к чему-то, прибегая к притчам? Возможно, да, потому что первое, что он собирался предпринять – это сокращение бюджета моего министерства. Думаю, это и был его «клад». Он действительно хотел иметь сбалансированный бюджет. И конечно, у него никогда это не получалось! – Уоллес закрыл глаза и медленно покачивался вперёд-назад.  
Затем, когда Питер уже был уверен, что он уснул, он открыл глаза. – Под конец он уже не был самим собой. Что-то случилось с его кровообращением. Это было видно по тому, что одни части его мозга вдруг освещались, а другие погружались во тьму. Выбор Трумэна проистекал из… Я говорил с докторами, специалистами по кровообращению… – Уоллес замолчал: его собственная кровь не хотела течь в рузвельтовские участки мозга?  
–Люди думали, что ФДР человек надменный, холодный, равнодушный к людям. Полагаю, что всё это было так – до определённого предела. Конечно, он считал, что ему надо доминировать над всеми. Считал, что ему надо знать больше обо всём, чем знаете вы. Я всегда, каждый день, знал цену на хлопок на дюжине рынков. Но он всё равно звонил мне и говорил: «Ручаюсь, что вы не знаете последнюю цену на хлопок на Нью-Йоркской бирже». Но я всегда знал. Это сводило его с ума.  
– Почему вы думаете, что он считал, что ему придётся поменять вас в 1944 году? И на кого – на Трумэна! 
Уоллес пожал плечами. – В основном из-за Юга. «Убирайся обратно в Россию, обожатель негров!» – вопили мне как раз вчера в Виргинии. Я никогда не видел у людей такой неприкрытой ненависти. Но увидев такое, можно понять, как какой-нибудь Гитлер может использовать это для своих целей. Затем, эта моя якобы склонность к мистицизму. Письма моему гуру, которые попались некоторым журналистам. Шутка, которой обменялись мы с другом-теософом. Я увлечён теософией, буддизмом. И однако, я был и единственным верующим христианином во всём правительстве. Но почему-то считается, что раз человек интересуется такими вещами, он должен быть психически неуравновешенным. Когда эта история впервые получила огласку, ФДР обошёлся с ней очень хорошо. «Он не мистик», сказал он, «он философ». Слава Богу, пресса не имеет понятия, что такое философ, потому что для очень многих это слово плохо звучит. Наконец, он отпустил меня и принял на борт Гарри Трумэна, рассчитывая, что этот четырёхглазый слабак будет за мир, не сознавая, что слабаков тянет казаться крутыми. 

Гарри должен затянуть нас в войну, чтобы показать, какой он крутой. Потом был еще Уинстон Черчилль...  
Уоллес прикрыл глаза, начал раскачиваться. – Я никогда не находил с ним общего языка. Он боготворил эту их империю, и не подозревал, что ФДР твёрдо намерен прикрыть её, а также французские, голландские и португальские колонии. – Уоллес открыл глаза. – Между прочим, Гарри тайно финансирует французов в Индокитае, а это одно из тех мест, откуда ФДР в первую очередь собирался их выгнать. Ну вот, Черчилль и я были на обеде, и он предложил, чтобы после войны британцы и американцы приняли общее гражданство. Я понимал, что это была бы хорошая сделка для обитателей тех прибрежных островов, но плохая для нас. Надеюсь, я был вежлив. Я указал, что такое англосаксонство сочтут элитарным те, кого туда не примут, не говоря уже о всех американцах иного расового происхождения. «Конечно, оно элитарно», сказал Черчилль со своим приветливым пришепетыванием, «потому что мы высшего происхождения. И всегда были». Я сказал, что не согласен. Позже ФДР сказал мне, что Черчилль сказал ему, что ему нужен новый вице-президент.
– Президент просто разыгрывал Черчилля? 
Уоллес кивнул. – Как и всех. – Он улыбнулся. – В последний раз мы по-настоящему говорили с ФДР после выборов 1944 года, как раз перед отъездом в Ялту. Мы почти всегда были в хороших отношениях. Особенно в его хорошие дни. Вот и тогда был такой день. Я ждал его внизу, в картографическом зале. Его кресло-каталку толкал молодой морской офицер, очень нервный. Я встал. Президент был в хорошем настроении. Мы начали говорить, и тут что-то произошло с тормозами кресла. Молодой человек не справился с управлением, кресло катилось всё быстрее и быстрее, а парнишка отчаянно пытался притормозить его, остановить. Тут президент очень встревожился. Потом парнишка направил кресло – и президента в нём – на открытый шкаф, полный ящиков с папками, и кресло остановилось. Лицо президента уткнулось в какой-то ящик. Я кинулся помочь. Парень был в шоке. Оставшись без его помощи, президент сам взялся за колёса и медленно выбрался из шкафа. В этот момент он был в восторге. – Должен сказать, Генри, я слышал, что от президентов избавлялись с помощью убийства, но это первое покушение, когда президента хотят просто приобщить к делу. Уоллес засмеялся, Питер тоже. Кислое настроение улучшилось. Потом дверь кабинета отворилась, и появились люди с радио. Питер пожелал кандидату удачи. Он был вознаграждён отсутствующей улыбкой.

Джон Фостер Даллес, ждущий назначения на пост госсекретаря, после обеда в Лорел-Хаусе был в добродушном настроении. – В главном мы будем продолжать политику, которую наметили мы с Дином Ачесоном. В конце концов, наша внешняя политика была двухпартийной с момента смерти президента Рузвельта. Должен сказать, что вообще мы хорошо сработались с Дином, и уверен, что мы продолжим работать вместе, если юридическая практика не будет отнимать у него слишком много времени. Бедняга! Только начнёт немного зарабатывать, как его зовут обратно в Белый дом.  
В гостиной расположилось человек десять гостей; они слушали государственного секретаря президента Дьюи, сурового, с твёрдым лицом юриста с Уолл-стрит. По всеобщему мнению, он был прирождённым госсекретарём; он доводился племянником Роберту Лансингу, госсекретарю Вильсона, который женился на Элеоноре Фостер, дочери госсекретаря Бенджамена Гаррисона. Фостеры были «знатного рода», как написал Питер, когда Иниэс, хоть и любитель экзотических слов и понятий, запретил ему называть Даллеса «порфирородным», словом, обозначавшим сына византийского императора, рождённого в особой комнате из красного мрамора, что указывало на его божественное право наследовать трон. Тем не менее, чтобы позлить Иниэса, Питер начал составлять всё удлиняющуюся статью под названием «Порфирородность»: этим словом он обозначал династии политиков, украшавших или унижавших американскую республику со времени великолепных Адамсов до весёлых Рузвельтов.
Блез просил Даллеса «говорить свободно», что было не в характере этого юриста. Все другие гости, и в их числе британский посол, хотели знать, что ждёт мир в следующие четыре года. Сам Дьюи не соизволил открыться избирателям. Через три дня, во вторник 2 ноября 1948 года, нация будет голосовать, но пока что у Дьюи с его глубоким голосом – знаменитым «идеальным радиоголосом» – не было для народа никаких откровений, кроме того, что в грядущие дни потребуется «единство». Да, он вторил Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности, осуждая, что администрация «цацкается с коммунистами». Но, к удивлению Питера, Дьюи не одобрил план Трумэна по объявлению коммунистической партии США вне закона. «У нас не будет полиции мыслей», провозгласил Дьюи.
Тем временем Трумэн проехал примерно тридцать одну тысячу миль в своём агитационном поезде; он произнёс больше 350 речей перед всё более многочисленными толпами, которые бесхитростно подбадривали его криками «Врежь им, Гарри!», и он старался. Иногда, перевозбуждённый – или перегревшийся бурбоном? – он заходил слишком далеко. «Голосовать за Дьюи значит голосовать за фашизм» не  имело успеха. С другой стороны, в стране, ежедневно терроризируемой прессой, телевидением, кинофильмами, коммунизм был самым страшным пугалом, и он широкими радостными мазками закрашивал Генри Уоллеса и его Прогрессивную партию в ярко-красный цвет. «Мне не нужно, и я не приму никакой поддержки от Генри Уоллеса и его коммунистов. Если для победы нужно поддержать их или позволить им поддержать меня, я рекомендую поражение». Так как Генри Уоллес не предлагал никакого союза, это казалось излишним, но Трумэну требовалось совершенно уничтожить политического наследника Рузвельта, чтобы один он, консервативный южанин, заменил великого космополита и все его деяния во имя не Нового курса, а какого-то таинственного «справедливого курса. Несмотря на то, что Уоллес импонировал либеральным демократам, Трумэн ухитрился сохранить бòльшую часть поддержки Рузвельта со стороны евреев и негров. После съезда он объединил вооружённые силы. В мае он признал Израиль через несколько минут после провозглашения этого государства – как говорили, в обмен на еврейские деньги для финансирования его поезда. Говорили еще, что его министр обороны Луис Джонсон сумел вытянуть из китайского лобби дополнительные суммы. Миссис Рузвельт, которая говорила Кэролайн, что она не может поддерживать такого «слабого и нерешительного человека», чьё кумовство напоминает ей Гардинга, наконец в последний момент выступила по радио: «Еще не было кампании, в которой человек проявил бы больше личного мужества и уверенности в народе Соединенных Штатов». Питеру последняя часть этого отзыва показалась особенно тонкой. Трумэн действительно был одним из них, но так, как Рузвельт никогда не был и не хотел быть.  
Гарри был – «мы, народ, против них». Всё же он, по-видимому, проигрывал. Последний опрос Гэллапа показал, что Дьюи впереди – у него 49,5 процента против 44,5 у Трумэна. 
Даллес взял слово. – Полагаю, мы можем отличаться от нынешней политики осознанием главного плана Советов по завоеванию мира. По-моему, Дин недооценил их упорства. Когда мы сопротивляемся им, они отступают. Но это не значит, что они сдаются. Они просто перегруппировывают силы. Как тогда, когда они захватывали Чехословакию. Нам следовало остановить их. 

– Но как? – Блез по праву хозяина обращался прямо к оракулу. 
– Было несколько вариантов, которые мне не следует обсуждать. – Питер решил, что Даллес очень ловок. – Но думаю, что есть некая общая жёсткая позиция, которой не хватает у Дина, в общем хорошего человека. Дин слишком опасается прямой конфронтации. А я нет. Советская империя в Восточной Европе, по сути, хрупкое здание. По нашему сигналу, венграм, полякам, даже восточным немцам не потребуется больших усилий, чтобы просто свергнуть примитивных русских хозяев. 
– Вы подадите этот сигнал? – вежливо полюбопытствовал Блез.
– Да – когда потребуется. Мой брат Аллен служит в ЦРУ, и по его сведениям сама советская власть не слишком устойчива. Россия была – и есть – глубоко христианская страна, и при достаточном давлении со стороны – да, с нашей стороны – даже сам Сталин может быть свергнут во имя – не боюсь этого слова, и я не епископский сын, как Дин – во имя Господа нашего.
С Питера было достаточно. Он ускользнул. В кабинете отца он позвонил сестре. Вместо неё к телефону подошёл д-р Паулюс, директор санатория. – Она под седативными препаратами, мистер Сэнфорд. Боюсь, что у нас был беспокойный день. 
– Когда я могу её увидеть? 
– Как обычно – в воскресенье, если пожелаете.
Питер повесил трубку. У него не было доверия к д-ру Паулюсу. Что важнее, Инид, хотя считалась алкоголичкой, ни в коей мере не была сумасшедшей. Ей просто не повезло – её присутствие стало мешать заинтересованным в карьере Клея. Но как её освободить? 
Питер бросил взгляд на сигнальные экземпляры и корректуры комментаторов на столе Блеза. Журнал «Лайф» Генри Люса вывесил вдохновляющую фотографию Дьюи на борту парома, плывущего через залив Сан-Франциско, напоминающую Джорджа Вашингтона, пересекающего реку Делавэр. Издания Люса метались от экстаза к почтительности, восхваляя президента благословеннейшей христианской нации на Земле, вступающей в священную войну с русским Антихристом. Дрю Пирсон нахваливал команду преданных апостолов, сделавших возможным избрание Дьюи, у которых впереди годы нелегкой борьбы с беспощадным коммунизмом. Братья Олсопы были просто нетерпеливы. Зачем ждать десять опасных недель до воцарения Дьюи? Хромая утка Трумэн, в отставку! Поезжай домой!  
В день выборов Питер и Иниэс остались в редакции «Американской идеи». Они к этому времени набрали с десяток молодых умеющих давать репортажи, писать и переписывать, продавать место для рекламы, и вообще делать всё, что умели делать оба редактора. 
Большинство из них голосовало за Уоллеса. Но у Питера произошла внезапная смена симпатии, озарение, почти как небесное видение в окружном суде Фэрфакса. Он голосовал за кандидата от социалистов Нормана М. Томаса. В сущности, это Томас предложил, в своей уединённой манере, все социальные программы Рузвельта и Трумэна. Так почему не проголосовать за истинного автора перемен, чтобы… поощрить его? Летом этого года Питер сел в манхэттенское метро на Таймс-сквер. Напротив него, в льняном костюме и без галстука, оказался худощавый, лысый, симпатичный Томас. Никто, кроме Питера, не узнал шестидесятитрёхлетнего пресвитерианского пастора, который помогал основать Американский союз гражданских свобод; был заместителем редактора «Нейшн»; кандидатом от социалистов на должность мэра Нью-Йорка; а затем в 1926 году возглавил Социалистическую партию после смерти благородного Юджина Дебса, посаженного в тюрьму Вудро Вильсоном за то, что выступал против вильсоновского закона о шпионаже 1917 года, по которому и был поспешно судим и приговорён к десяти годам тюрьмы. Находясь в заключении, он получил почти миллион голосов на президентских выборах 1920 года. Сейчас Томас участвовал уже в пятой гонке за президентское кресло. 
Питер, как зачарованный, наблюдал за тем, как он репетирует речь. Он делал записи; откладывал их в сторону; безмолвно шевелил губами, находя слова, которые вскоре скажет каким-нибудь забытым нью-йоркским социалистам, в основном евреям и итальянцам. Когда Томас вышел на Коламбус-Сёркл, у Питера появилось предчувствие, что он проголосует за него в ноябре; он так и поступил, надеясь, что ку-клукс-клановцы, торчащие на ступеньках окружного суда, не узнают, какое страшное антиамериканское дело сейчас совершено на их освященной площадке для линчевания. 
Заботясь о редакционной молодёжи, Питер велел принести пива и вина. Впереди была долгая ночь. 
Первая таблица с результатами пришла из какой-то нью-гэмпширской деревни: там победил Дьюи. Иниэс первый процитировал старую шутку: «Куда Нью-Гэмпшир, туда и Вермонт». 

Питер поспорил с Иниэсом, что штат Нью-Йорк проголосует за Трумэна. Иниэс поспорил на пять долларов, что в этом штате победит Дьюи. «Либералы – «Американцы за бесовщину» – так увлеклись клеймением «прогрессивных» Генри Уоллеса как коммунистов, что хотят выгнать и Трумэна заодно. «Повинен в соучастии!»».
«Ирония» – Питер не мог подобрать более удачного слова. Дьюи был неприемлемым кандидатом для считавших, что будущая роль США теперь установится на какое-то время. Уоллес, единственный из всех кандидатов, обвинял Трумэна в обречении Соединенных Штатов на нескончаемую «холодную войну» против коммунизма, то есть против любого режима, который не понравится невежественному конгрессу и невежественному президенту по чьим-нибудь наговорам.
Заклеймив наследника Рузвельта коммунистом, Трумэн также обеспечил себе голоса негров энергичной позицией по гражданским правам, а его покровительство Израилю вырвало многих из другой естественной группы избирателей Уоллеса. Кандидата Юга, губернатора Строма Термонда, просто подвела старинная южная модель голосования, и Трумэн это знал. Каждое поколение со времён Гражданской войны было «жёлтыми псами», закоренелыми демократами, то есть готовыми радостно проголосовать и за жёлтого пса, если он будет в списке демократов. В ту ночь оправдались различные рискованные ставки Трумэна. Термонд победил только в четырёх штатах старой Конфедерации. Либеральные противники Уоллеса раскололи голоса Нью-Йорка, отдав этот штат Дьюи. 
В восемь утра только Питер и Иниэс всё еще слушали радио. Остальные уехали домой. Всю ночь Трумэн был впереди как минимум на миллион голосов избирателей, но комментаторы и аналитики, в плену иллюзий утверждали, что Дьюи в конечном счёте победит по количеству проголосовавши х за него штатов. В восемь тридцать утра, когда Огайо проголосовал за Трумэна, грёза развеялась. Питер отдал Иниэсу пять долларов. – С Нью-Йорком проиграл, но с выборами выиграл. Я знал, что Трумэн победит.
– Каким образом? 
– В ночь, когда его выдвинули, я провёл несколько минут с ним и Баркли, который думал, как и все, что они проиграют. Он этого не сказал, конечно. Политики такого не говорят. Но Трумэн знал, чтò он думает, и сказал, очень обыденно: «Я знаю, что ты в это не веришь, но я выиграю эти выборы». По тому, как он это сказал, я понял, что он в этом убеждён. Было видно также, что он знает что-то, что больше никто не знает.
– Что?
– Людей, я думаю. Избирателей, во всяком случае.
Теперь в «Американской идее» зазвонили телефоны. Теперь, когда американский воздушный мост снабжает окружённый Берлин, а клятвы верности приносятся по всей стране, дабы выискивать шпионов, Гарри Трумэн будет вполне по праву возглавлять сильно запуганную нацию, которая на глазах Питера преображалась во что-то совсем отличное от прежнего. Трумэн, главный преобразователь, умело убедил тех, кто преображался не очень охотно. Загадочный инстинкт, подумал Питер. Да и большое гадство. И всё же Питер был убеждён, что у Трумэна нет ни малейшего понятия о том, что он делает и куда идёт страна. Но ведь и никто, взятый в тот или иной период времени, никогда этого не знает.