Новые помещения «Американской идеи» находились в краснокирпичном здании девятнадцатого века, к востоку от Капитолия. По соседству жили негры среднего достатка; до Капитолия было десять минут пешком. Питер устроился в квартире на третьем этаже; таким образом, он, наконец, самостоятельно обрёл собственный дом. 
Новые страницы, посвященные искусству, волшебным образом подняли тираж в городах Нью-Йорк и Бостон и не очень ударили по нему в округе Колумбия, где к искусствам относились в лучшему случае с безразличием, а в худшем – с активной неприязнью, или, как заявил конгрессмен Смит из Виргинии, когда в конгресс поступил очередной обреченный законопроект, предусматривающий минимальное финансирование искусств: «Я всегда считал покер особым американским видом искусства, и поэтому должен почтительно предложить, чтобы эта замечательная карточная игра удостоилась федеральной субсидии наряду с вашими симфоническими оркестрами и живописными картинами, признавая таким образом прирожденный творческий дух истинного американца». 
Питер написал редакционную статью, в которой недоумевал, почему политическая столица мира имеет только один театр, ни одного оперного театра, ни одного симфонического зала, и ни одного художественного музея, если бы не семья Меллонов, построившая для города царственное мраморное здание, великолепием напоминавшее эпоху Августа, для размещения своей огромной коллекции. Так как этот дворец был начат еще до мировой империи, он, как несколько безоглядно писал Питер, явился предвестником грядущего. Пока что, конечно, капитолийские гуси предложили только шутовскую субсидию для покера.
В феврале, когда они вернулись поле завоевания Нью-Йорка – завоевания в том смысле, что были завоеваны они, а не Нью-Йорк – Иниэс начал окучивать молодого вкрадчивого миссурийского юриста по имени Кларк Клиффорд, ныне очень близкого к президенту-миссурийцу. Клиффорд появился в Белом доме как помощник по военно-морским делам. Затем стал юридическим советником президента; при Рузвельте в этой должности служил Сэм Розенман. Именно Клиффорд написал речь, которую Трумэн произнёс перед Конгрессом во время большой железнодорожной забастовки; в ней президент, неким исполнительным указом, призвал в армию всех железнодорожников, а затем повелел им, как солдатам, вернуться на работу. К счастью для того, что еще оставалось от республики, забастовка была урегулирована как раз во время обращения Трумэна к конгрессу; впоследствии сенат отверг диктатуру, столь соблазнительно предложенную им. 
Питер созвал симпозиум по этой теме. Большинство видных участников выразило тревогу при мысли, что обширные полномочия, присвоенные Рузвельтом на время войны, могут каким-то образом стать постоянными. Потом Иниэс взял интервью у Клиффорда и нашёл, что он обаятелен, хоть и уклончив. – Подозреваю, – подытожил Иниэс, – что они там в Белом доме не очень задумываются. Всё в расчёте на краткосрочную политическую выгоду. Во время забастовки Трумэна обвиняли в слабости. Вот он и старается действовать как сильный.
– Опасно это, – сказал Питер.
– И соблазнительно, – добавил Иниэс. – Полномочия военного времени – мечта любого президента мирного времени, даже и кроткого и мягкого Гарри. 
– Почему бы нам не печатать «Билль о правах» на первой странице журнала? – как бы невзначай предложил Питер. Иниэс мог дать уничтожающий ответ. 
– В каждом номере?
– А почему нет?
– Не слишком ли радикально будет? – Иниэс не шутил. 
– Возможно, в этом что-то антиамериканское. – Питера подмывало действовать, подчиняясь внезапному крамольному импульсу. Любопытные вещи происходили в городе, да вероятно и во всей стране. Ряд забастовок, начатых воинствующими профсоюзами, вызвал немалое смятение. И всё же: что тут было неожиданного? Регулирование цен и зарплат, вызванное войной, нельзя бесконечно сохранять в так называемой свободной экономике. Затем всех затронула серьезная нехватка жилья, а выборы 1946 года прозвали «бифштексными выборами» из-за загадочного дефицита говядины. В центре этой неразберихи был робкий близорукий маленький президент, жаждавший быть дальнозорким и угрожающе сильным, особенно с русскими, которых теперь винили во всём, что шло не так в мире, а в мире всё было не по нраву торжествующей новой мировой империи, в которой карикатурные римские и греческие храмы выглядели как никогда неуместно на берегах скромной речки Потомак, где некогда обитал в вигвамах прежний, не столь деятельный народец. 

Питер и Иниэс разошлись во мнениях насчёт характера Трумэна. Питер считал его невежественным и безнадежно неэффективным. Иниэс же полагал, что он почти так же решителен, каким хочет казаться, в своих эксцентричных нападках на русских, не говоря уже о политических соперниках вроде Генри Уоллеса, разумное выступление которого в Мэдисон-сквер-гарден прошлой осенью стоило ему места в Кабинете. Хотя Уоллес заранее согласовал свою речь с Трумэном, президент не уловил её несложный посыл: «Политические дела Восточной Европы касаются нас не больше, чем политические дела Латинской Америки, Западной Европы и Соединенных Штатов касаются России». Увидев такое нападение на тенденцию его администрации соваться повсюду, Трумэн заявил прессе, что он не одобрил содержание этой речи, а лишь признал право министра торговли произнести её. Даже самые пылкие гонители красных сочли ложь Трумэна грубой и беспомощной, как и его яростное письмо Уоллесу об изгнании его из Кабинета, которое, после нелёгких размышлений, Трумэн попросил Уоллеса ему вернуть. Уоллес любезно возвратил письмо, затем покинул Кабинет и начал президентскую кампанию к выборам 1948 года. Дело Уоллеса окончательно убедило Иниэса, что Трумэн просто совершенно не годится для должности, в очередь на которую Рузвельт так бездумно поставил его. 
Затем оба редактора выбрали своим «Дураком недели» любимого христианского богослова реакционных либералов, некоего Рейнгольда Нибура, собственного святого журнала «Лайф», который от имени Генри Люса объявил войну Советскому Союзу: «Русскую свирепость нельзя смягчить дальнейшими уступками. Россия надеется завоевать всю Европу стратегически и идеологически». Это кажется невозможным, писал Иниэс в самом умеренном тоне, поскольку Соединенные Штаты уже утвердились в роли хозяина Европы. Он отметил заодно, что анализ Нибура очень напоминает анализ в памятной записке Кларка Клиффорда президенту от сентября 1946 года, озаглавленной «Отношения Америки с Советским Союзом». Клиффорд «доказал», что Советский союз стремится, как нацистская Германия до него, в конечном счете к мировому господству. Так как по настоянию президента все экземпляры этого доклада хранились за семью замками, Иниэс мог лишь разнюхать главные абзацы, скопированные другими еще до изъятия совершенно секретной памятной записки. Но было известно, что советская военная мощь была там сильно преувеличена, чтобы оправдать наращивание американских вооруженных сил. – В основном всё как обычно, – сказал Иниэс. Он передал Питеру страницу с цитатами. – Красный флаг над лондонским Тауэром. Кремлёвский флаг, а не флаг лейбористской партии. Очень много паникёрства. 
Взгляд Питера привлекла строчка в конце страницы. Он прочитал вслух:– «Соединенные Штаты должны поддерживать и оказывать помощь всем демократическим странам, которым в той или иной форме угрожает СССР». Не слишком ли широко? 
– Мистер Клиффорд действительно слишком уж размахнулся. Он может иметь в виду только одно: что мы вправе – и даже Богом обязаны – вмешиваться в любой стране и где угодно. 
– И Трумэн действительно согласился с этим? 
– Узнаем, когда он будет выступать перед Конгрессом. О Греции и Турции.
Иниэс быстро прочитал: – «Двум свободолюбивым демократиям ныне угрожает монолитный коммунизм», если забыть о том, что они вовсе не демократии и не энтузиасты свободы, а сейчас, когда Тито и Мао идут своим путём, коммунизм нельзя назвать монолитным. Любопытно: что наше правительство ни говорит, это никогда ничего не значит.
– Любопытнее, что никто, кроме нас, не замечает. – Но Питера впечатлила способность Администрации управиться с кризисом, вызванным финансовой неспособностью Англии поддержать бандитское греческое правительство, которому угрожали коммунисты в самой Греции. Хотя Сталин в Ялте согласился, что Греция находится в сфере влияния Англии, сейчас он видел, что греческая коммунистическая партия жаждет сбросить недавно восстановленную монархию – как говорили, с помощью Югославии, чей лидер Тито недавно разругался с Москвой. Питер написал, что Сталин в безвыигрышной ситуации. Если он будет помогать греческим коммунистам, США обязательно вмешаются, как минимум, в весьма неудобное для него время. Но если он не поможет грекам, действующим от его имени, им поможет отступник Тито, усиливая новую, опасную славянскую гегемонию в Юго-Восточной Европе. В этой сложнейшей ситуации смелые допущения и ошибочные толкования Кларка Клиффорда нашли внезапную и сильную поддержку нового заместителя госсекретаря из «Юнион Траст Билдинг», вылощенного выпускника Гротона и Йейла, юриста Дина Ачесона. 
К счастью для «Американской идеи», сенатор Джеймс Бёрден Дэй присутствовал на высшем государственном совете под председательством самого президента и с участием нового государственного секретаря Джорджа Маршалла и ведущих деятелей конгресса. Хотя Маршалл всё еще не мог вспомнить события, приведшие к Пёрл-Харбору, в остальных отношениях он был уважаемой и респектабельной фигурой в администрации, которая всё больше напоминала плавучее казино на Миссисипи субботним вечером.

Сразу после совещания сенатор Дэй подготовил памятную записку; он отправил Питеру копию на условиях анонимности.
27 февраля 1947 г. Белый дом.
Совещание проходило в зале заседаний Кабинета. Президент был в неважном настроении. Он порезал щёку во время бритья, и к ранке приклеился клочок салфетки «Клинекс». Справа от него сидел генерал Маршалл, перед которым лежала папка госдепартамента. Рядом с Маршаллом был Дин Ачесон, больше чем когда-либо похожий на британского полковника со своими щетинистыми усами, ясными глазами ястреба и как бы подлинным английским акцентом – или это влияние подготовительной школы, куда ходили они с ФДР? Школы, название которой начинается на букву «Г»? Слева от президента сидел спикер палаты представителей Мартин, за ним Ванденберг, вполне себе председатель сенатского комитета по иностранным делам; затем вылощенный Стайлс Бриджес, председатель сенатского комитета по ассигнованиям; и наконец, Том Коннолли и я от демократического меньшинства в сенате. Присутствие Бриджеса означало, что совещание будет посвящено – а чему же еще? – деньгам. За неделю до того Палата срезала с президентского бюджета 6 миллиардов долларов. Военный министр сказал, что мы теперь не в состоянии поддерживать нашу оккупацию Германии и Японии. 
Генерал Маршалл в штатском костюме как-то не производит впечатления. Словно президент захолустного банка, пытающийся убедить свой совет директоров одолжить денег нежелательному клиенту. Южный местечковый банк, благодаря акценту большеухого Тома Коннолли из Техаса и лысого, как мяч, Рейберна (тоже техасца), задавал тон всему руководству Конгресса, а виргинец Маршалл и президент-миссуриец наводили на мысль, что Гражданской войны, возможно, никакой и не было. Между прочим, офисы южных сенаторов в Сенатском здании расположены в ряд – мы называем его «Мятежный ряд». Но я отклонился от темы.
Маршалл сделал обзор текущего кризиса в Греции и Турции. Вероятно, британский посол вручил ему в понедельник так называемую «синюю книгу». Это означает не только «срочное», но и «кризис». У британцев опять кончились деньги, и они больше не могут поддерживать греческое правительство. Они опасаются, что если мы не вмешаемся, в Греции скоро будет коммунистическое правительство, а Турция, традиционный враг для всех, окажется в опасности, ослабляя британские позиции на Ближнем Востоке, крайне важном для нас из-за арабских запасов нефти.
Я никогда не понимал ни почтения публики к профессиональным военным, ни её привычки избирать их время от времени в президенты, обычно с катастрофическими результатами. Считается, что Маршалл наделён высочайшими исполнительными талантами; по крайне мере, все так говорят. Несомненно, Рузвельт так и думал, придерживая его в Вашингтоне, подальше от войны, предоставив всю военную славу МакАртуру и Эйзенхауэру, из коих первый мастер саморекламы, а второй – еще один председатель совета директоров, как сам Маршалл. 
Но моё недовольство Маршаллом, и не в последнюю очередь по мотивам прошлого четверга, относится к его неспособности показать нам, где таится настоящая опасность. Все мы профессиональные политики, привыкли говорить особым шифрованным языком, понятным только нам и непонятным, слава Богу, публике. Но в данном случае, где исходом может быть война с Советским Союзом из-за Греции и Турции и наших пересекающихся сфер влияния, Маршалл говорил так, как будто требовал от нас выделить больше денег на кавалерийских лошадей или военные оркестры. Во время его монолога я наблюдал за Трумэном, который начинал нервничать. Думал ли он, что ошибся, заменив хитрого Джимми Бирнса на этого бескорыстного, неподкупного, но тугодумного армейского офицера? Было также видно, что Дин Ачесон не очень доволен выступлением своего начальника. Маршалл закончил пожеланием не сокращать военный бюджет, а скорее увеличить его. «Нам нужно действовать энергично», сказал он, «или заведомо проиграем». Он не сказал, что именно мы проиграем. 

Трумэн, явно недовольный Маршаллом, предложил задавать вопросы. 
Бриджес, ответственный за ассигнования, хотел знать, сколько именно будет стоить несколько нечётко определённая операция. 
Коннолли шумно напирал на непредвиденные последствия. Готовы ли мы к третьей мировой войне только ради того, чтобы британцы сохранили лицо, при том, что у них всегда кончаются деньги, именно когда их присутствие реально где-то требуется? Спикер хотел посмотреть на ценник. Ванденберг хотел знать, правда ли, что Сталин не помогает греческим коммунистам, так как для него сейчас важнее наказать Тито. В таком случае это в основном обуза для Сталина – и для нынешнего британского правительства – и вряд ли мировой кризис для Соединенных Штатов. 
Ачесон громко зашептал что-то Маршаллу на ухо. Маршалл кивнул и спросил у президента, можно ли дать слово заместителю госсекретаря.
Думаю, Ачесон действительно хороший адвокат. Кроме того, в отличие от Маршалла, он выучил свои инструкции – возможно, слишком хорошо выучил.
Он начал с общего обзора событий за последние восемнадцать месяцев. Получается, что Советы, незаметно для нас, завоёвывают весь мир. 
Аристократическая неприязнь Ачесона к нашему «южному» Конгрессу всегда очевидна. До какой-то степени я могу ему симпатизировать. Он мыслит большими историческими понятиями. Он говорит, что наш мир сейчас так же поляризован, как во времена противостояния Рима и Карфагена– хотя он еще не повторил настойчивый крик Катона: «Карфаген» – то бишь Советский Союз» – «должен быть разрушен». 
Для большей части нашего Конгресса Карфаген, то есть Карфидж, это скучный городок в штате Теннесси, заеденный клещами. С другой стороны, при всех их провинциальных понятиях, наши конгрессмены не стремятся заменить европейские колониальные империи нашей собственной или обратить всех на Земле в последователей евангелия от Дейла Карнеги. Это трудно понять несомненно начитанному и тонкому пареньку вроде Ачесона, из той самой школы на букву «Г».
Эти богатые мальчики мечтают об огромных армиях и флотах, завоёвывающих все моря и земли, в то время как мы, смиренные людишки, думаем о мальчиках, которых мы знаем – даже сыновьях – гибнущих в процессе, который не нужен никому, кроме международных банков и их юристов-лоббистов, как сам мистер Ачесон. Со времён Гражданской войны истинная политическая борьба идёт между мирными обитателями страны, с их обычно представительными конгрессами, и небольшой профессиональной элитой, совершенно оторванной от народа, охочей до богатства с помощью войн, которые она изобретает, оправдывает и рекламирует, чтобы другие в них гибли.  
Вот и Ачесон рекламировал. В настоящее время Советы оказывают давление на Дарданеллы, Иран и северную Грецию, где местный коммунистический смутьян (на букву З) является агентом Советов; доказательств, как обычно, нет. Мой подкомитет провёл слушания по этому вопросу. Человека этого зовут Захариадис. С дрожью в голосе Ачесон поведал нам, что сейчас практически в любой день советские армии – танки, влекомые лошадьми? – прорвутся на Балканы, угрожая трём континентам. Так как он их не назвал, я допускаю, что он имел в виду Европу, Африку и Северную Америку. Русские войска в Карфидже, Теннесси: я вижу их – кровь красных станет обильным угощением для наших доморощенных клещей и комаров.
Ачесон, торопясь начать очередную войну, отказался от своего обычного красноречия в духе Гиббона и стал выдавать какую-то простецкую риторику, призванную взволновать нас, деревенщину. Да, одно гнилое яблоко в бочке было у него любимой метафорой. Он наглядно рассказал, как это одно испорченное яблоко заразит Иран и всё, что к востоку от него – он этого не сказал, но было понятно, что он беспокоится о здоровье микадо МакАртура. Затем то же самое неутомимое яблоко заразит Африку через Малую Азию и Египет, где Марк Антоний скончался на руках Клеопатры – или на полных руках Марты Вашингтон? Можно увлечься чисто поэтическими красотами интернационалистского видения Ачесона – нам, людям простым, которые только что стали, практически за ночь, наследниками Римской империи, Македонской империи, ацтеков… Но я тороплюсь: заражённое яблоко еще не закончило свои ужасные злодеяния. Ачесон завершил свою трагедию предупреждением, что Европа уже в опасности из-за Италии и Франции, двух легкомысленных наций, которые, ради самоубийственной демократии, позволили своим могущественным домашним коммунистическим партиям превратить всю бочку в потенциальный яд. «У Америки нет выбора!» воскликнул он. «Мы должны действовать немедленно, чтобы защитить нашу собственную безопасность, чтобы защитить саму свободу!» 

Всегда странно наблюдать за беспокойством профессиональных политиков, когда их на их собственном поле переигрывает тот, кого они считают – в данном случае ошибочно – любителем. Мы вроде проповедников или священников, когда их прихожанин объявляет, что ему было видѐние. Мы не знаем, куда смотреть. Не знаем, что сказать. Трумэн кивал своей большой розовой головой, а очки его в последнее время увеличивают глаза до циклопических пропорций. Как всегда, именно Ванденберг запрыгнул в последний вагон как раз когда поезд, то есть Свобода, выезжал со станции. «Мистер президент, если вы скажете это Конгрессу и стране, я поддержу вас, и убеждён, что большинство в Конгрессе поступит так же. Но, мистер президент, вы сможете получить то, что хотите, только если произнесёте речь и запугаете страну до смерти». 
Если Герберт Гувер говорил: «Нашей стране нужна великая поэма», то я сказал бы, что на самом деле ей нужен новый Марк Твен, который написал бы «Администрацию полковника Селлерса» или «Новые занудные простаки за границей».
Питер дошёл до Капитолия пешком. День был неприятно жаркий и влажный для марта, и сам он разогрелся и вспотел, пока добрался до Галереи дипломатов, уже переполненной; в это время в зале Палаты представителей толпились раздражённые сенаторы в поисках мест для себя на задворках Палаты. Передний ряд был забронирован за Верховным судом и Кабинетом. 
Наконец, Питер пристроился на ступеньках Галереи дипломатов рядом с половиной вашингтонской колонки «По существу» газеты «Геральд трибьюн» – самим Джо Олсопом. После активного участия в войне и попыток одной левой победить китайских коммунистов Джо возобновил свою политическую колонку на пару с братом Стюартом.
– Американская идея во плоти, – со злобным весельем заметил Джо, когда Питер тяжело опустился на ступеньку рядом с ним. 
Сидевшая неподалеку Элис Лонгворт, кузина Джо, помахала Питеру – чтобы позлить Джо? – «Приходи в субботу на ланч». Питер сказал, что придёт. Хотя он отбыл немалый срок на ланчах и обедах в Лорел-Хаусе, где можно было видеть грандов национальной политики, обменивающихся новостями ради саморекламы – он лишь недавно обрёл статус востребованного гостя сам по себе. «Американскую идею» не очень-то читали царствующие хозяйки салонов, кроме Вирджинии Бейкон, которая упорно читала всё. Но Полине Дэвис, самой важной из хозяек с тех пор, как Фредерика сократила расходы на свои развлечения, он нравился, по её словам, «потому что ты уравновешиваешь Джо – по крайней мере за столом». Питер боялся, что они обречены стать парой цирковых клоунов – Джо со своими ачесоновскими заклинаниями про ядовитое яблоко коммунизма и Питер со старомодным мнением, что нации – это нации и не меняют своей идентичности из-за революций или вторжений. Царская Россия или даже римская Скифия, по его мнению, заслуживали изучения больше. чем Ленин, Троцкий и Сталин, а события недавних лет могут быть поняты только в свете того, что предшествовало им за одно или два тысячелетия. 
– Полагаю, – сказал Джо, – что, по вашему мнению, мы сегодня переходим Рубикон.
– С Гарри Трумэном – вашим серым человечком – в роли Юлия Цезаря? – Питер знал, что Джо весьма сожалеет о первой характеристике, данной им наследнику своего великого родственника. – Нет. Мы не мыслим штампами, кроме твоего соседа на П-стрит, который назвал наше соперничество с Россией за Грецию величайшим конфликтом со времён Пунических войн.
 Джо повернулся на ступеньке, и его налитые кровью глаза уставились прямо на Питера. – Откуда это у тебя?
– Риторика Ачесона всё еще отдаётся эхом в галерее шёпотов нашего города. Он взял слово, когда оказалось, что Маршалл не очень-то вдохновляет. Ачесон сильно говорил про одно гнилое яблоко, которое губит всю бочку…
− Это когда было? – Джо не нравилось подкалывание со стороны тех, кто не прочувствовал, как он, предначертание судьбы Соединенных Штатов. 
– В Белом доме. Президент вызвал…
– …лидеров Конгресса. Я знаю. Просить денег, поддержать греческую демократию…
– Которая уютно покоится с миром с тех пор, как туда заявился Филипп Македонский. 
− Ты перебарщиваешь с историей, милый мальчик. 
– Это мистер Ачесон перебарщивает с историей. Со времён Рима и Карфагена, говорит он, мир не был столь поляризован -–а это чепуха. Мы не Рим, а Россия не морская империя вроде Карфагена или даже Англии… 
– Не придирайся по мелочам. Мы на пороге Армагеддона. 
– Теодор Рузвельт? О Господи, только не сейчас!
– А почему бы и не дядюшка Т., если он нам нужен, по крайней мере духовно? 
– Моя тётя Кэролайн передала высказывание твоей кузины Элеоноры – что любовь к войне твоего дяди Т. погубила все попытки прогрессивных реформ в нашей стране.

Джо хрюкнул самым неодобрительным тоном, так что Бесс Трумэн, Первая леди страны, обернулась, чтобы выяснить источник хрюканья. 
К счастью, ревущий возглас привратника заставил палату смолкнуть: «Кабинет президента Соединенных Штатов!» Питер взглянул на часы – почти час дня. Творилась история! Министры прошествовали по проходу и заняли места в первом ряду. Ачесон сел на место Маршалла, который был в Москве – или сейчас надо говорить «в Карфагене»? Затем привратник возгласил: «Президент Соединенных Штатов Америки…» Весь зал поднялся, включая Питера и Джо Олсопа. К удивлению Питера, громовые аплодисменты раздались и с республиканской, и с демократической стороны Палаты. История играла в кости. На войну. 
Трумэн занял своё место за столом клерка под ораторской трибуной; раскрыл чёрную папку; подождал, пока стихнут аплодисменты. Затем начал читать – тонким голосом, произнося в нос. Питер сделал несколько записей. Хотя скоро у него будет весь текст, он любил проверить себя по тексту, любил проверить оратора по его речи. Где главные строчки? Объявление войны, если оно будет?
Питеру и истории недолго пришлось ждать. Президент не только бодро объявил о мировом первенстве США, но и дал понять, что отныне Соединенные Штаты могут и будут вмешиваться в политические дела любой страны на Земле, ибо «я убеждён, что политика Соединенных Штатов должна предусматривать поддержку свободных народов, сопротивляющихся попыткам подчинения со стороны вооруженных меньшинств или под давлением извне». Вот оно: «друа де сеньёр», право первой ночи! Питер ждал пояснения, в чём заключается «попытка подчинения вооружёнными меньшинствами или под давлением извне». В конце концов, и сами США были вооружены, и находились вне Греции и Турции. Но дальнейших разъяснений не последовало, разве что «Я убеждён, что мы должны содействовать свободным народам в стремлении определять свою судьбу, идти своим путём». 
Питер задумался: что есть свободный народ? Были ли американцы когда-либо свободны от правящего класса, который часто действовал против того самого «волеизъявления большинства», считающегося источником всей политической легитимности? Если бы у канадцев была соответствующая военная и экономическая мощь, было бы у них такое же право спасать своих южных соседей от двух европейских мировых войн – на том основании, что некое американское меньшинство, обладающее огромным богатством, смогло настолько подчинить себе американскую политику, что многие угрюмо пошли на войну ради выгоды немногих?
Когда маленький президент декламировал свое ачесоновское послание, Питер вдруг понял, зачем Рузвельту было так нужно спровоцировать удары по Пёрл-Харбору, и что еще важнее, сделать так, чтобы исключённое из процесса большинство никогда не узнало, чтò он им устроил. Немногим всегда виднее; многие всегда должны следовать за ними. Таково «демократическое» обыкновение в Соединенных Штатах. 
Вдруг все встали, кроме Питера: он остался сидеть, чиркая что-то в блокноте. Бурная овация. Громкие аплодисменты. Примитивный империализм? Или просто похвала отважному актёру, которого никто не считал способным справиться с такой ролью. 
− Полагаю, у тебя будут возражения? – Джо улыбнулся своей волчьей улыбкой, немного беспокоящей, если смотреть снизу.
– Мы будем помогать каждой стране? 
– Почему бы и нет? 
Питер подумал: серьезно ли говорит Джо? серьезно ли говорил Трумэн? считать ли серьезным нынешний «кризис»? Но если «доктрина Трумэна», как её уже заранее растрезвонили, вступит в силу, будет ли общемировая империя в интересах каждого? Военная промышленность, ныне чахнущая, выиграет. Но улучшится ли экономика в целом?
Будет ли?..
Вернувшись, один в своём кабинете, Питер начал подбирать различные заявления Трумэна и искать для них общую схему, начиная с новости про уничтожение Хиросимы. «Это величайшее событие в истории», говорил он тогда. Не указывалось, улыбался он или плакал, когда говорил, что Европа потеряла в войне тридцать миллионов человек, а Соединенные Штаты – «всего лишь» триста тысяч военнослужащих. Там, где Рузвельт видел четыре мировых сферы влияния – американскую, британскую, русскую и китайскую – и при них ООН как общий полицейский участок, Трумэн видел только две великие державы, которые на сегодня находились в открытом конфликте: Рим против Карфагена. В этом контексте Ачесон утверждал, что Советский Союз продвигается повсюду в Восточной Европе, что, правда это или нет, вряд ли ставило его по «имперскости» вровень с захватом Америкой трёх четвертей Германии, которые вскоре станут американской провинцией, и с военной оккупацией Японии, зависимой от Америки территории. А также, конечно, вся Латинская Америка, большая часть тихоокеанских островов, тогда как в Африке…

Как удалось Ачесону и Трумэну протащить все эти искажения, ведущие ко множеству ложных выводов, причём никто не усомнился в их сумбурных и хвастливых оценках? Это напомнило Питеру британскую разведку до войны – Белые скалы Дувра, миссис Минивер и её засохшие розы, ждущие спасительного садового шланга от ФДР. Но в чём американский эквивалент сильно мотивированных английских пропагандистов? Всего в восемнадцати минутах отсюда, в Капитолии, президент произвольно разделил весь мир на два «альтернативных образа жизни», хотя правда в том, что если бы Соединенные Штаты так не жаждали войны, есть много альтернативных образов жизни – от расколотых китайцев и неспокойных индийцев до Советского Союза, который уже «потерял» Югославию, при том, что никогда не имел большого влияния на китайского коммунистического вождя Мао Цзэдуна, безусловно поднебесную личность в своём эгоцентризме.  
Тем не менее, сознательная утечка телеграммы от генерала Лусиуса Клея в Берлине указывала на то, что война с Советским Союзом неизбежна. Трудно было воспринимать всерьез крики Трумэна и Ачесона о том, что небо вот-вот рухнет, когда сейчас, в 1947 году, на США приходилась половина мирового промышленного производства. Зацепившись за эту справку, Питер нашёл цитату Трумэна от августа 1945 года: «Мы должны оставаться военной нацией, если хотим сохранить ведущее положение среди других стран». Это было сказано на заседании Кабинета вскоре после того, как две ядерные бомбы упали на Японию. Врагом, по-видимому, были страны, которые Трумэн называл «тоталитарными». Кажется, он сказал еще: «Между ними нет никакой разницы…» Кроме тех, которые считались ценными союзниками, вроде Ирана и Южной Африки.
В папке с несколькими цитатами из Трумэна он обнаружил памятную записку Комитета начальников штабов от 1946 года: 
«Опыт недавней войны убедительно показал, что оборона любой страны, чтобы быть надёжной, должна начинаться за её границами». Должно быть, её раздобыл Иниэс. Когда один сенатор спросил морского министра Джеймса Форрестола, хочет ли он сказать, что американские корабли должны иметь базы повсюду, Форрестол ответил: «Всюду, где есть море». Иниэс еще нашёл страничку с указанием примерно двадцати мест, где США будут иметь авиабазы или поддерживать транзитное воздушное сообщение. Они опоясывали всю Землю от Индокитая до Гватемалы, Канады, Перу, Карачи, Новой Зеландии, а большинство тихоокеанских островов были более или менее официально аннексированы. Всё во имя «безопасности» от врага или врагов – никому неизвестных, кроме неатомного и не имеющего флота Советского Союза. 
Когда Трумэна в 1945 году спросили, должны ли теперь Соединенные Штаты стать мировым полицейским, он ответил: конечно, нам придется им стать. В конце концов, «для исполнения справедливых приговоров суды должны иметь приставов… …Для сбора средств на содержание администраций графств признано необходимым нанимать шерифа». Энергично выстраивая базу аргументов, которые будут, по изящному выражению самого Дина Ачесона, «яснее ясного», только США имеют власть «вцепиться в историю и заставить её соответствовать» – чему, Ачесон не сказал.
Так и случилось. Вцепились. 21 марта, через девять дней после провозглашения Трумэном своей «доктрины» в Конгрессе, он учредил Бюро проверки лояльности, в котором несколько миллионов государственных служащих будут вынуждены поклясться, что никогда, даже в самой глубине души, ни на мгновение, они не были в плену злобной, безбожной, монолитной, овладевающей миром доктрины коммунизма, чьим Ватиканом является Кремль и чьи околпаченные жертвы повсюду в правительстве, в школах, и даже, как шептались, в церквах последней Божьей надежды на земле. Иниэс и Питер препирались над текстом своей редакционной статьи, порицающей это удивительное ограничение, наложенное на «свободный» народ. В результате получился компромисс, не слишком мильтоновский, и к сожалению, Питер согласился с Иниэсом, что его собственный вдохновенный заголовок «Один рейх, один народ, один Трумэн», возможно, почти такой же перебор, как и само Бюро лояльности.
Питера не удивило, что генеральный прокурор вскоре включил «Американскую идею» в список подрывных периодических изданий и организаций, тогда как агенты ФБР в ходе своего продолжительного визита поинтересовались, отчего это – и с какой целью – журнал издаётся в негритянском квартале. Со временем, когда Иниэс обратился за паспортом, госдепартамент предупредил его, что журналистам, критикующим внешнюю политику Америки, может быть – и будет – отказано в праве выезда за рубеж. Но, как писал Питер, временами были в этом замечательном 1947 году и радости. Управление просвещения создало программу насаждения патриотизма в школах; она называлась «Энтузиазм к американской демократии!». Вскоре это стало одной из постоянных тем в «Американской идее», а для редакторов «Энтузиазм» стал любимым прилагательным для характеристики очередных преувеличений Администрации и громового хора их одобрения в прессе, где драматическим тенором, как заметил Иниэс, был Генри Люс со своей нарастающе-шумной арией «Американский век», перепечатка разрешается.

Мисс Перрайн провела Питера в кабинет Джеймса Бёрдена Дэя, где большие окна и широкий вид на белый мрамор и зелёную лужайку наглядно подтверждали его старейшинство в сенате. Над камином висел живописный портрет Джефферсона. На одной из стен были вывешены непременные политические фотографии сенатора с кем-то, похожим на Уильям а Дженнингса Брайана, а также, неожиданно, на покойного Хьюи Лонга. – Меня всегда влекло к масштабным неудачникам.
– Столь непохожим на миниатюрного удачника в Белом доме. 
– Чудо какой удалец! 
– Прирождённый лидер! 
Сенатор рассмеялся, жестом пригласил Питера сесть на чёрный кожаный диван, а сам уселся напротив, в кресле-качалке. – С другой стороны, Гарри не так уж плохо выполняет приказы. Я думаю, он научился этому у Тома Прендергаста. Когда Ван сказал ему в феврале, что ему придётся запугать страну, чтобы получить все те деньги на Европу, оп справился с этим великолепно, но, как говорил старина Марк Твен, «кое-что он присочинил». Как бы там ни было, мы дали ему всё, о чём он просил. Двенадцать с половиной миллиардов долларов, которым мы, несомненно, нашли бы гораздо лучшее применение у себя в стране. – Сенатор перестал качаться. – Надеюсь, ты держишь под замком мой бестактный неподписанный меморандум. 
– Его видели только мы с Иниэсом. Конечно, мы поделились его главной идеей с нашими шокированными читателями.
– Забавно, как некоторых не шокирует происходящее. Гарри и Ачесон собрались воевать на средства налогоплательщиков, и никто не осмелился их окоротить – по крайней мере в Сенате, включая и меня, увы, и других смельчаков. Вот недавно Дин явился к нам на Холм и давай поучать нас, как жить дальше. Мы никогда не сможем, торжественно объявил он, сесть за стол с русскими и решить наши проблемы. Я спросил: в таком случае, не лучше ли прикрыть государственный департамент? Но что самое странное – мы никогда еще не были богаче или сильнее, и всё же мы только и делаем, что заламываем руки и трясёмся от мысли, что банкроты-русские завоюют Европу. А потом нас. 
– Вы думаете, президент действительно верит в эту чепуху?
Сенатор улыбнулся. – Никогда не забывайте, что политики отличаются от остальных людей. Мы по-настоящему ни во что не верим, кроме своего переизбрания. Красная угроза – чудесный способ запугать народ настолько, что он проголосует за вас. Что касается Гарри… – Он нахмурился. – Он невежда. Прочитает одну книгу по истории и думает, что понимает историю. У него всё комиксы. Сталин равен Гитлеру. Мы пытались договориться с Гитлером в Мюнхене. Ошиблись. Война. Договор с русскими равен мюнхенскому. Не надо договора. Но на всякий случай готовимся к войне. Он еще не прочитал книги, где говорилось бы, что история никогда не повторяется. 
Питер вытащил из смятого на жаре пиджака в полоску Акт о национальной безопасности. Сенатор отдал должное последнему рукоделию Конгресса. – Какой линии вы придерживаетесь? – спросил он.
– Не знаю, будет ли у нас какая-то линия, потому что… – Питер глубоко вздохнул и окунулся в глубь истории, как ему казалось. – Возможно, при всей ошибочности их соображений эти люди – Трумэн, Ачесон, Маршалл – правы. 
Сенатор улыбнулся слишком холодно для такого солнечного июльского дня. Он медленно качался в кресле. – Продолжай, – сказал он.
– Если нас не уничтожат русские или китайцы, или – кто знает? – разозлённые панамцы, то все согласятся, что тотальная милитаризация страны – дело очень хорошее, а история всегда выходит за победителя…
– Потому что только он один и остаётся? 
– Потому что только он готов заплатить ей нужную цену. Но вот большой вопрос: не закончится ли эта мировая империя нашим банкротством, как это случилось с британцами? Или мы при ней станем еще богаче, как некогда испанцы? 
Бёрден раскрыл свой экземпляр Акта о национальной безопасности. – Премудростью своей создали мы вот что… – Он перелистнул несколько страниц. – Как мы это назвали? Ах, да. «Национальное военное ведомство». Мы сводим армию, флот и нашу вновь независимую фанфаронскую авиацию, по её словам, в одиночку выигравшую войну – в единое министерство. Мы закрываем военное министерство. Слишком раздражает это слово – «война». Отныне мы будем говорить только о нашей отчаянной необходимости обороняться от того, что стремительно овладевает всеми на свете.

Бёрден перевернул еще пару страниц. – Мы создали также Совет национальной безопасности. В него входят президент, потом госсекретарь, министр обороны и так далее. Он образуют верховное командование, несомненно по прусскому образцу. И их постоянно информирует новое управление, призванное шпионить не только за нашим вечным врагом – Советами, но также, что важнее, за нашими ненадёжными европейскими союзниками... 
Питер был поражён. – Там так и написано? В акте? 
– О Господи, нет, конечно. Это было на одном из наших закрытых инструктивных совещаний. Наша безопасность требует, чтобы мы делали всё возможное для недопущения какой-нибудь левой партии к власти в любом месте Европы. Это новое управление с таким скромным названием, – он заглянул в текст, – «Центральное разведывательное управление», сообщает нам, что следующей весной ожидается победа итальянских коммунистов на первых в Италии свободных выборах. ЦРУ клянётся, что коммунисты проиграют, если оно получит достаточное финансирование.
– Из кого оно состоит?
– А это старое УСС, Управление стратегических служб. Рыцари плаща и кинжала времен войны. Полковник Дикий Билл Донован и его весёлые ребята. 
– Конгресс будет их контролировать? 
– Думаю, что объединенный комитет допустят до этого, но вообще это шоу Белого дома. Мы отныне на обочине. Ванденберг предал республиканцев, чтобы его имя попало в документ, а большинство демократов тут думают, что в следующем году у нас будет республиканский президент, так что почему бы не дать Гарри Трумэну повеситься в одиночку? 
– От него-то избавиться легко, – Питер отложил злосчастный документ в сторону. – Но как избавиться от этого акта?
Наступило длительное молчание. Бёрден Дэй уставился на бюст Цицерона, который созерцал другу империю, воздвигнутую, как оказалось, над его трупом. Так как Бёрден Дэй не мог найти ответ, Питер внезапно спросил: – А Диана собирается замуж за Клея? 
– Что? – Сенатор замечтался. – Ах, Диана. Ну, тогда условились, что после выборов 46-го года он женится на ней. Условились также, что от Инид избавятся. Извини. Это твоя сестра, я забыл… Бестактно с моей стороны. 
– Нет, ничего. Её упрятали. Подозреваю, что навсегда. Но она не даст ему развод.
– А Клей не может развестись с недееспособной женой – так государство смотрит на такие дела. Так что Диана в подвешенном состоянии. 
– Она ушла из журнала. 
– Да, я слышал… Я бы хотел, чтобы она… оставалась там. Вы хорошая пара. 
– Я так думал. Думаю. Она виделась с Билли Торном в Нью-Йорке. – Питер попытался улыбнуться. – Чисто профессионально. Его, как и нас, интересует, что произошло в Пёрл-Харборе. 
– Вам всем придётся подождать до… какой там срок? До 1995 года, когда документы рассекретят. Вы доживёте до этого. Я – нет. Хотя думаю, мой дух можно будет вызвать доской «Уиджа». – Сенатор вдруг помрачнел. – Как люди не понимают, что с ними происходит? Что на них нашло? 
– Что с нами случилось, что мы не можем до них достучаться?
Старик перестал качаться и сел прямо. – Возможно, они знают что-то, чего мы не знаем. Возможно, они хотят чего-то, чего мы не хотим. 
– Высокие налоги? Призыв в армию в мирное время? Клятвы верности? Цензура? И ведь война кончилась только два года назад. 
 – Но, возможно, всё это им по нраву, хоть и опровергает два столетия разглагольствований. – Бёрден Дэй поднялся; брюки его белого льняного костюма прилипли к ляжкам сзади. Он включил вентилятор и стоял перед ним, дыша прохладой. – Признаюсь что я тоже иногда подумывал, что нам сужден править Землёй. Хорошо, если бы я так думал – а я популист, я против того, чтобы лезть в чужие дела, и знаю по опыту, что то, что хорошо для банков, плохо, для людей, если… О чём я говорил? Ах, да. Если я часто так думаю, что должны думать другие? Воспитанные на доктрине «предначертания» и на болтовне Теодора Рузвельта о красоте войны. Ведь не случайно наш народ три столетия охотно – наверно, даже с радостью – шёл через весь континент по трупам, порабощал негров, изгонял мексиканцев, нарушил больше договоров с индейцами, чем Гитлер когда-либо заключал. Потом, в последние полвека, мы сделали страны Карибского моря, Центральной Америки своей собственностью, оккупировали большинство островов Тихого океана, включая нашего единственного соперника в Азии – Японию, испепелив её как следует. Можем ли мы говорить, что это всё дело рук немногих любителей войны, вроде Т.Р.? 

– Скажите это в Сенате!
– И вернуться к частной жизни в Луисбургской федеральной тюрьме? – засмеялся сенатор. – Такую речь признàют нелояльной. При всём том, трёхсотлетнее кровавое расширение не состоялось бы совершенно против желания народа, который дерётся. 
– Вы предполагаете, что в нашей разношёрстной нации есть что-то дьявольское?
Теперь лицо у Бёрдена Дэя было белое, как у мраморного Цицерона. – Не знаю. Как я могу?.. Как кто-то может? Но если на каком-то глубинном уровне это то, что им действительно нужно, я должен прикусить язык и признаться, что я не их представитель.
– Им было нужно и рабство. 
– Некоторым было нужно. Некоторым нет. – Бёрден Дэй вздохнул. – Но действительно ли кто-нибудь хотел отказаться от стольких свобод и потратить столько денег, чтобы один американский генерал изображал микадо в Токио, а другой разыгрывал кайзера в Берлине? Сомневаюсь! 
– Возможно, не захотели бы, если бы им объяснили. Но Немногие правят Многими…
Сенатор завершил неопровержимый закон Юма: – …посредством Мнения. Наша работа давно продумана и подготовлена для нас. 
Питер собрался уходить; пожал старую, пергаментную руку Бёрдена Дэя. – Будем надеяться, что это принесёт какую-то пользу. 
– От этого будет лучше нам самим, вот что самое главное. А конец будет, какой будет.

С большой помпой Латуш достал Питеру и Иниэсу билеты на самую успешную новую пьесу в Нью-Йорке, премьера которой состоялась в театре Этель Бэрримор 3 декабря 1947 года: Иниэс был необычно точен в таких вещах, когда был серьезен, а он был очень серьезен, «потому что пора нам пристально посмотреть на американский театр, увидеть, что происходит…»
– …и зачем, – автоматически добавил Питер.
Их такси пришлось остановиться за квартал от театра из-за множества такси и лимузинов, ползущих мимо афиши, где белыми электрическими лампочками были начертаны имена режиссера Элиа Казана и драматурга Теннесси Уильямса. Из этих двух имён имя Казана было освещено больше. Название пьесы немедленно всех заинтриговало: «Трамвай “Желание”». За три недели, прошедшие с премьеры, комики на радио и газетные обозреватели выдали тысячу шуток про трамваи и похоть. 
В фойе толпились. В проходах толпились. Питер мало бывал в нью-йоркских театрах, и никогда не видел «хит сезона», поэтому не был готов к царящему в публике напряжению. Они с Иниэсом медленно продвигались к своим местам в середине третьего ряда. – Публика будто собралась на публичную казнь, – пробормотал он Иниэсу. 
– Латуш приятель Ирэн Селзник, продюсерши. – Иниэс не услышал Питера. Он слишком был занят своим блокнотом, ручкой, карманным фонариком, к которым он забыл купить батарейки. – Туш пригласил нас на вечер после спектакля…
Занавес поднялся. Пьеса осветила театр. Всё ниже арки просцениума было окрашено в бурый цвет, смотреть ли прямо и отчетливо или как во сне, через тенистую сетку; бормотание нью-орлеанских голосов по-испански (почему не по-французски) на улице за съемной квартирой, где живут персонажи Стэнли и Стелла. Слева направо – пустое пространство для чего-то вроде вестибюля, и железная витая лестница на фоне тротуара, видного сквозь дымку. Затем в ряд: гостиная, кухня, спальня, дверь в ванную. Таинственно расположенные огни вспыхивают и затухают, приходят и уходят. Входит Бланш Дюбуа. Бледная. Стройная. Сознательно не на своём месте; место. В полёте. С плантации «Мечта». Её дом. Он же дом Стеллы. Вверх по реке. Домашний уют погиб. Муж Стеллы, потный мускулистый юноша в футболке, в исполнении молодого актёра, буквально за вечер ставшего знаменитым – Марлона Брандо. Теперь Питер увидел, из-за чего весь шум. И услышал. Ни один мужчина никогда не казался таким голым на сцене.  И не обходился так запросто со своими сексуальными эмоциями, не говоря уже о чувствах публики. Небольшой дефект речи использовался мастерски. Чтобы привлечь внимание – создать напряжение? Он вообще мог правильно произнести букву «р»? А это важно? Когда он говорил, публика смотрела только на него. Еще сильнее всматривались в него, когда он молчал. Питер пожалел немного сумасшедшую актрису, которая играла Бланш. Её исключили из пьесы, которая, очевидно, предназначалась для неё. 
Когда в конце её увезли, варварство – «обезьяны», как Стелла называла всех Стэнли в этом мире – восторжествовало. Было ли это предупреждение или пророчество? Про что вообще была эта очень жизненная пьеса?
– А про что Чехов? – ответил Иниэс, когда они пробирались к выходу, в то время как остальная публика стоя кричала «браво» и аплодировала немного ошарашенным актёрам. Брандо рассеянно поддергивал ширинку брюк. Сигнал? Или просто он таким манером хотел сказать «До скорой встречи»?
Латуш встретил их в фойе. – Дон на своём такси ждёт через улицу. 
Пока они ехали на вечеринку на восточной стороне Тридцать шестой стрит, Туш рассказал про премьеру пьесы. – Все поняли, что театр уже никогда не будет таким, как прежде. Брандо поменял всё представление о том, что такое актёр – как Бэрримор до войны. 
– Актёр? – Иниэс быстро что-то записывал. Машина тарахтела по Шестой авеню. – Что он точно поменял -–это представление о том, что такое мужчина. 
– То есть как сексуальный объект? – Это была одна из любимых тем у Туша. Любительская антропология.
– Объект. И субъект. Мужчина – больше не костюм. – Говоря, Иниэс одновременно что-то записывал. – Не тусклый фон для эротической женщины. Не тусклый партнёр для блистательной балерины. Не чёрный бархат для бриллианта.
– Это у тебя перебор, – предупредил Питер, аскетичный редактор. 
Но и Иниэс, и Туш были возбуждены тем, что каждому из них представилось как полный пересмотр отношений полов, показанный зимним вечером на сцене «Театра Этель Бэрримор» через два года после войны, через два года в бурлящем новом мире.
В дверях скромной съёмной квартиры их встретил её нынешний жилец – не слишком постоянный, судя по его тону. 

– А, Туш. Давай, заходи. – Теннесси Уильямс рассеянно пожал руки Иниэсу и Питеру. – Тут как бы вечеринка у меня. 
Да, и она шла вовсю. Два десятка людей театра угощались из бутылок, расставленных на длинном столе. – У меня с самой премьеры не перестают отмечать. – Уильямс вложил сигарету в длинный мундштук; закурил, создав дымовую завесу вокруг головы. В голубых глазах стояла муть от катаракты. Усы подчёркивали полноту губ. 
– Вы видели пьесу? – спросил он новых гостей, подозрительно покосившись на них. Враги?
Иниэс пустился в панегирик, приправленный практическими предложениями по постановке, чтобы лучше доходил смысл.
Уильямс прервал его. – С театром у меня покончено. Вы видели мою последнюю пьесу, самую последнюю. Вы должны понять, что моё сердце поражено слишком многими болезнями, и не все они венерического происхождения. – Его тоненький смех, «хе-хе-хе», словно имитировал некоего обитателя птичьего двора, а голос, хоть и приятного южного оттенка, мог внезапно становиться крайне точным, со всеми видами одинарных и двойных кавычек, а также с курсивом, которыми он пользовался для выпячивания, как бы для примера, некоторых слов, обычно не выделяемых так сильно. – Я умру до конца этого года. Вообще чудо, что я прожил достаточно долго, чтобы пройти через все репетиции, не говоря уже о нежной заботе мадам Селзник. С другой стороны, Казан беспощаден. Но гениальный режиссёр для моих пьес. – Уильямс отошёл к другим. 
Туш принёс Питеру виски, а тем временем Туш преследовал умирающего драматурга. Когда Питер спросил, действительно ли Уильямс на пороге смерти, Туш засмеялся. – Он совершенный ипохондрик. С другой стороны, для укрепления нервов он лопает нембутал и запивает водкой. Это нездоровая привычка. Он едет в Европу в конце декабря. Что поделывает Тим Фаррел, твой дядя или кто он тебе? 
– Я думал, ты-то знаешь. Вы ведь делали фильм вместе… 
– Это часто становилось обильной темой для разговоров до трёх утра в Гарлеме. Но обильные темы для разговоров редко доходят до экрана. Я делаю из этого мюзикл для Бродвея. А, вот и Пол. Вирджил говорит, что тебе нужен музыкальный критик? 
– Вообще-то я композитор. – Боулз был маленький, стройный блондин; он мог быть любого возраста, кроме молодого.
– Он теперь становится писателем. – Туш отошёл от них. 
Боулз был слегка раздражён. – А как становятся писателями? 
– Наверно, пишут что-нибудь.
– Моя жена Джейн писательница, и никогда ничего не пишет. В сущности, практически ничего. – По-видимому, он это одобрял. – Вот что мне сказала Гертруда Стайн в Париже, когда прочитала мои стихи: «Вы не поэт, продолжайте сочинять музыку». Так я и поступаю. Возможно, до нынешнего времени. 
– Вы написали музыку для сегодняшней пьесы. – Питер вспомнил афишу. 
– Вы только что с «Трамвая»?
– Да. – Питер не собирался называть прилагательное, которое будут изучать и проверять на ценность. 
Боулз был видимо разочарован, что не названа гипербола, которую можно препарировать. – Я написал музыку и к «Стеклянному зверинцу». Теннесси считает, что музыка усиливает эффект от его пьес.
– А вы не считаете? 
– Не знаю, не могу сказать. Я только слышу музыку. Он видит и слышит пьесу. Чей журнал «Американская идея»? 
Питер кратко обрисовал: новости как история, история как новости. 
– Я никогда не видел никакой связи между тем, как всё происходит на свете, и что об этом пишут.
– А я не вижу, как её не может быть. Писатель находится в истории, нравится ему или нет.
– Композитор – часть пьесы, но он слушает музыку, не слова.
– Попробуйте слушать и то, и другое, – молвил Питер, следуя худшим дидактическим инстинктам.
– Конечно, всегда стоит пробовать… – За серьезностью Боулза явно скрывалось некое настороженное веселье. – Но я, конечно, слушаю и слова, до какого-то момента. 
– До какого? 
– Я перестаю слушать, когда Теннесси перевирает иностранные языки – неизбежно.
– Испанский язык в Новом Орлеане вместо французского? 
– Неправильный испанский вместо правильного. Я зарёкся поправлять его. Он не слышит.

Эффектно, как кинозвезда, вошёл Леонард Бернстайн. Он был красив, с мрачно-загадочным оттенком, и на плечах его красовалось пальто с норковым воротником. Все взоры устремились на него, когда он обнял Теннесси. 
Боулз вздохнул. – Должно быть, это жутко тяжело – заключать в себе всю американскую музыку в двадцать девять лет. Иметь это всё и хотеть еще больше?
– А чего еще можно хотеть? 
– Он говорит, что хочет быть светским, модным человеком, вроде меня. – Глаза Боулза весело заблестели; тут Питер заметил, что Боулз действительно элегантно выглядит в приталенном сером костюме довоенной парижской школы. – Вскоре после своей музыкальной комедии «Увольнение в город» он предложил мне работать его камердинером. 
– Камердинером? – удивился Питер.
– Он серьезно предлагал. Наверно, потому, что я до войны жил в Европе. Он хочет иметь европейский стиль, как другие великие дирижёры. Но ясно, что они-то европейцы, а он из Лоренса, Массачусетс. Но и при всём том я мог бы ему помочь с французским и испанским и тактично отговорить его носить этот норковый воротник. По-моему, Ленни больше идёт каракуль.
– Почему ж вы не приняли его предложение?
– Зарплата была немногим выше, чем я получаю в «Геральд трибьюн». Кроме того, мы с Джейн хотим переехать в Марокко… 
Боулз отвернулся, чтобы поздороваться со знакомыми. Питер подозревал, что или его дурачат, или это действительно было в характере Боулза – быть во всём буквально точным, и всё, что он говорил, он говорил бесхитростно и всегда имел в виду ровно то, что сказал, как и его парижская наставница Гертруда Стайн. А на другой стороне комнаты Бернстайн обсуждал сам себя со всем страстным пылом профессора, увлечённого своим предметом. – Никогда ничего подобного не видел! Эти толпы вокруг холма… Все руководители страны пришли послушать, как я дирижирую. Я готов был плакать! Я был у себя дома! В Израиле. Говорили, что мой успех – величайшее событие в их истории! Да, и древней и новой истории! Говорили, что я популярнее Иисуса Христа! 
– Но, Ленни, – ласково сказал Туш, – ты уверен, что это комплимент? Я хочу сказать, вспомним, что евреи сделали с Иисусом. 
– Ах, Туш! Не пытайся острить. Ты знаешь, о чём я.
– Да конечно знаю. Мне просто интересно, что они имели в виду. – Ответный выстрел Латуша. 
Позже, возвращаясь по холодку на квартиру Иниэса, они сравнивали свои впечатления от вечера. – Бернстайн сочиняет симфонию по мотивам «Века тревоги» Одена*. 
– Мозаика начинает складываться! 
– Слышал интересную сплетню, – сказал Иниэс, который никогда не сплетничал. – Уильямс интересуется одним итало-американцем, который служил на флоте. 
– Сколько ж это гомосексуалистов сейчас в искусстве! Или так всегда было, а мы просто не знали? 
– Вероятно, всегда было. Но в общем этот бывший моряк пока живёт с Тушем. А вот с кем он жил до того, ты никогда не угадаешь? 
– Иниэс, мне неинтересно, чем занимаются мужчины с женщинами, тем более мужчины с моряками. 
– Тогда и я не скажу тебе, что этот моряк жил с Джо Олсопом. 
Питер остановился перед каким-то баром на Шестой авеню. – Я в это не верю. Джо слишком… слишком… 
– Слишком что? 
– Осторожен. Нет, не то. Слишком большой сноб.
– Но добавляет глубины к его характеру, да? Барон де Шарлю из Джорджтауна.
Питер поёжился: холодный ветер пролетел по улице с севера. – Вот, значит, какой этот новый мир?
– А может, это старый мир, только мы больше про него узнаём.