Мистер и миссис Иниэс Данкен и трёхлетний Барчук Данкен жили на пятом этаже старого серого – по неизвестной причине – кирпичного дома на Тринадцатой стрит, к западу от Шестой авеню. «У нас есть гостевая комната», признал Иниэс, когда Питер сказал, что, вероятно, остановится в отеле «Готэм», где всегда останавливались Сэнфорды.
− Питси! – Розалинда Данкен распростёрла объятия. Она единственная во всём мире звала его «Питси»; впрочем, у неё для всех были ласкательные клички; было у неё обыкновение, как у детского психолога по профессии, тараторить на сюсюкающем детском языке, что несомненно приводило в восторг крохотных пациентов, но бесило её сверстников. – Мы какие толстопузики! – Она похлопала Питера по животу, который он поспешно втянул.
 – Вообще я сбросил четыре фунта. Я играю в сквош трижды в неделю, – добавил он, защищаясь.
– Конечно, Питси играет, ой как играет!
Пока Иниэс готовил им выпить, Розалинда показала Питеру его комнату, выходившую на бетонную стену без окон. Что ж, это был Нью-Йорк интеллектуалов, и Питеру надо с ним познакомиться, раз он наконец-то собрал достаточно денег на «Американскую идею», чтобы расширить отдел искусств. Хотя Питер считал Иниэса философом с полемическим уклоном, ему теперь открывалось, что этот усердный сыщик, очень во многом разгадавший тайну Пёрл-Харбора, увлекался поэзией; Иниэс опубликовал свою магистерскую диссертацию про «Дунсиаду» Поупа, а теперь был в восторге от молодого поэта Роберта Лоуэлла, чей сборник «Замок лорда Уири», на вкус Питера, был слишком католическим. Иниэс подробно разбирал его в журнале, что положило начало новому отделу – искусств.
– Гораздо легче было бы издавать в Нью-Йорке, – сказал Иниэс, уже не впервые. В соседней комнате Розалинда теперь занималась с Барчуком Данкеном, со многим воркованием и гуканьем счастливых матери и ребёнка.
– Мы не можем. Каждая американская идея связана с политикой. А это значит - Вашингтон.
– Лоуэлл… и политика? – Иниэс покачал головой.
– Молодой бостонский пуританин из того внушительного клана становится сознательным противником войны, а потом обращается в католика. Что может быть более политическим? И более американским, на абсурдный манер? 
– Из тебя получился бы отличный марксистский критик! – Иниэс усмехнулся, закашлялся сигаретным дымом. – Что до марксистов, есть тут один, хочет с тобой познакомиться. Фанат нашего журнала. Живет в отеле «Челси». Все ночи проводит в ночных клубах. Сочиняет песни. Был женат, но рядом всегда какой-нибудь юноша.
– Я слышал о любви, которая не смеет прошептать своё имя. Мама говорит, такое чаще встречается в Нью-Йорке, чем в Вашингтоне. 
– Мама несправедлива, как мы, бывало, говорили в армии, когда чесали об нее языки. – Иниэс выдул дым на плакат Леже, в угрюмом книжном шкафу, набитом рецензионными экземплярами недавно вышедших романов и поэтических сборников. Питер следил, чтобы всё по истории и политике отправлялось в офис в Юнион Траст Билдинге, уже тесноватый для их возросшего тиража.
Питер раньше не бывал в отеле «Челси», старое здание которого некогда привечало Марка Твена и Томаса Вулфа. Подозрительный человек за столом в углу вестибюля крикнул: «Вы куда?». Иниэс сказал. Человек пролаял номер, и они вошли в лифт – на вид, один из первых лифтов в городе: проволочная кабина с исцарапанным деревянным полом, рискованно установленная внутри просторной тёмной лестницы, заполнявшей середину здания.
– Мрачно, – заметил Питер. 
– Есть такие, кому это нравится. 
В конце длинного коридора Иниэс постучал в дверь, она открылась, и хлынул звук целого оркестра, отдающийся в комнатах с высокими потолками. Голосом Поля Робсона прогремел горестный вопрос: «Кто я?» – и за ним громовой ответ: 
– Америка!

– Заходи, – сказал Джон Латуш, низенький, с бочкообразной грудью и бочкообразным животом, с большой головой, кустистыми тёмными волосами и яркими голубыми глазами. – Еще никого нет. Кроме Поля Робсона. Он часто заглядывает, чтобы попеть для меня: здесь в Челси, говорит, акустика. Лучше, чем Дионисово ухо в Сиракузах, тех, что в Сицилии, а не в штате Нью-Йорк. Я в Сицилии не бывал. Но север штата Нью-Йорк знаю, как свои пять пальцев. Ютика весной! Это она была причиной всех тех кровавых следов на снегу в Вэлли-Фордж. «Почему мы сражались»! – Говоря это, Латуш выключил Поля Робсона, который сейчас обитал в старой исцарапанной пластинке.
  – Дон! – крикнул Латуш. – Из спальни, в которой словно смерч репетировал среди постельного белья, вышел долговязый молодой человек. – Это Дон. Он поэт из колледжа Св. Иоанна в Мэриленде. В настоящее время мой секретарь. Он также водитель такси, только ради впечатлений от знакомства с людьми вне его обычного кругозора.
– У нас есть виски или ром, – сказал Дон. Питер и Иниэс попросили виски. Дон пошёл к бару, который представлял собой большой поднос, с трудом сохранявший равновесие на спине ламы в натуральную величину, лама же была изготовлена из бесчисленных гипсовых завитков. – Я это называю, – сказал Латуш, – моей ламой в овечьей шкуре. Этот скульптор делает только одно произведение раз в пять лет. Как часы. Он скручивает своих «гипсовых червей», как он называет, вручную, а потом медленно создает из них свои фигуры. Чтобы закончить эту ламу, у него ушла большая часть тридцатых годов. Как видите, впечатление очень довоенное. Получше, чем у Бранкузи. Для меня он – Донателло из Мэйкона, Джорджия. 
Питеру было трудно понять сущность этой комнаты. Висели афиши музыкальных комедий и балетов. Оказалось, что Латуш написал сценарий фильма «Небесная хижина». Фортепиано, покрытое нотами, стояло в нише. Повсюду громоздились книги. У него имелось всё самое новое, в том числе все выпуски «Американской идеи». 
– Я читаю твою газету с начала до конца. Она идеальна для сидения в туалете, если у кого колит, как у меня, и оттого уйма времени, чтобы сосредоточиться. Ты действительно думаешь, что старого джентльмена, который был за Тафта, убили в Филадельфии? 
– Да ты действительно всё читаешь! – Питер был поражён. – Да, я так думаю. Но так и не смог довести это до конца.
– Дон, этот твой друг, который работает у Пинкертона, всё еще в городе?
– Если в тюрьме не сидит. 
– Позвони ему. Мы подключим его к этому делу. – Дон ушёл в спальню и закрыл дверь.
– А знал ли ты, – Питер почувствовал себя обязанным посоревноваться в лиге всезнаек, – что в первый день съезда 1940 года…

– Филадельфийский симфонический играл мою «Балладу для американцев». Да, я слышал по радио. Надоела она мне. Вот кое-что новое. – Он сел за рояль, заиграл приятную мелодию и запел: «Вместе идти домой вечером каждого дня, что-то там няняняня, и потом дадада, дадада, дадада, будь со мной всегда…
Он взял мощный аккорд. – Зазвучит лучше, когда полностью закончу. С большинством вещей не так. Шуберт шёл правильной дорогой. Конечно, самое лучшее – то, что и начато не было. Вроде «Мадонны будущего». 
– Вроде чего? – Питера оставили далеко позади. 
– Рассказ Генри Джеймса. – Иниэс завоображал. 
– Джеймс опять входит в моду, по словам моей приятельницы, издателя Эйлин Гаррет. Она была последним медиумом Конан Дойля. Какое хорошее название! – Он забарабанил по клавишам, импровизируя дуэт Шерлока Холмса в загробном мире и загадочной Эйлин Гаррет в Марри-Хилле.
Комната понемногу заполнялась. 
– Всё авторы, или будущие авторы, – сказал Иниэс Питеру, который лишь немногих знал по имени. Был там высокий, томный молодой человек, который, по словам Латуша, мог в два счёта спеть всю оперу Гертруды Стайн «Четверо святых в трёх действиях», причём все партии. – Но, – зловеще сказал Латуш, – сегодня вечером никаких двух счетов не будет.
Своевременно появился и композитор этой оперы Вирджил Томас. Хлопотливый человечек с отчётливым голосом и розово-лысой головой представился Питеру: – Тоже живу в «Челси». Туш развлекает нас тут по-всякому круглосуточно. Удивительно, что его еще не выкинули отсюда. Он никогда не платит за проживание. Принцип у него такой. А вы чем занимаетесь? 
Питер вкратце обрисовал ему свои немногие достижения. – В этом сезоне я не читаю про политику, – отчеканил Томсон. – В последние годы у нас слишком много исторических событий. Терпеть не могу. Для искусства это вредно. Вот почему я так рад, что вы выделяете больше страниц под искусство. Кто у вас будет писать про музыку?
− Вы?
− Нет, дитя моё. Я занят. В «Геральд трибьюн» навсегда. Что скажете про Пола Боулза?
Питер не слышал этого имени. К счастью, Томсон любил сам отвечать на свои вопросы. – Когда у меня концерт, он разъясняет его в «Трибьюн». Вот кто настоящий критик! Знает, о чём не надо писать. Это редкий дар. И еще: он никогда не высказывает своего мнения. Кому, кроме разве что вашей мамы, нужно знать, что вы думаете про Малера? Просто опишите читателю в точности то, что вы слышите. В этом вся штука. Пол и Джейн, его жена, сейчас живут у Либби за городом. Ну вы знаете, Либби Холмен. Она убила своего мужа, Рейнолдса, который табачная компания. Певица. Хорошая певица, эта Либби. Она наняла Пола, чтобы написал оперу «Йерма». У Пола и Джейн есть «волшебная лоза», которой они находят деньги. Это обязательно, если ты хороший композитор. В любом случае, когда они вернутся в город, вам надо встретиться с ними. Вы действительно платите? – Глаза Томсона вдруг глянули очень остро.
− О да.
− Дитя моё, в нашем мире вы получаете только то, за что платите, как я всегда говорю миссис Рид в «Трибьюн».
Латуш привёл человека, бледного, как Дракула, с постоянно полузакрытыми глазами. – Вот вам кинокритик. Паркер Тайлер. Другого такого нет! 
− Правда ли, что вы племянник Эммы Трекслер? – Голос был страстный, гомосексуальный, и с иронической прерывистой базой – басовой базой? – которая привлекла всё внимание Питера. Он признался, что правда.
− Кто-то, кажется Джулиан Сойер, сказал, что видел её позавчера в вестибюле «Сент-Реджис». Он ходит по вестибюлям всех больших отелей, в надежде увидеть звёзд. Он определенно видел её. 
− Она была в городе на похоронах Гарри Гопкинса. 
− Я видел двадцать семь фильмов с её участием, включая тот, в Тунисе, с Рене Клеманом; это была ошибка, ему далеко до неё. Для меня «Мария, королева шотландская» служит пробным камнем кинокритики. Высокая отметка, никогда после не достигнутая никакой актрисой, да еще при таком примитивном освещении и состоянии зубов. 
− Надо ей сказать. Она действительно говорила, что на этом фильме закончилась её голливудская карьера. 
– Так же вышло и у Гарбо с «Двуликой женщиной», и это тоже был отрицательный шедевр. Я писал про него во «Вью».

Питер не знал, что такое «Вью». Очевидно, в Нью-Йорке был обширный и сложный мир, такой же далёкий от Вашингтона, как луна от земли. Можно ли их совместить? Иниэс так думал, но ведь Иниэс принадлежал к обоим, а Питер не знал, как себя вести с Паркером Тайлером, а то и с весёлым Латушем, который представил его маленькой кругленькой женщине с глазами живыми, как у белки.
− Питер! Это Дон Пауэлл, экономист. Она жаждет писать для твоего журнала. 
− Это моя мечта с того момента, как я увидела ваш первый номер. Но предупреждаю вас, я пост-кейнсианка. Я еще и пост-климактерическая женщина, с прошлого сентября, в Докторской больнице. И у меня есть шрамы в подтверждение этого. Так что я устраиваю вечер, чтобы отпраздновать. Карнавал. Carne-vale, милый мой. Это по-латински означает…
− Плоть, прощай.
− Браво, первый ученик! – Она повернулась к Латушу. – Вчера Мэри МакКарти навестила Банни Уилсона. – Питеру: – Своего бывшего мужа. А когда он заперся от неё в кабинете, она подожгла мусорную корзину, чтобы выкурить его. Кстати, это была корзина из металлической проволоки. Такие детали всегда надо уточнять. Иначе слушатели удивятся, почему весь дом не сгорел.
− Я это учту, − сказал Латуш, отходя.
− А зачем его выкуривать? – спросил Питер.
− Потому что он заработал столько денег на своих «Мемуарах графства Геката», и Мэри, конечно, обзавидовалась. Вообще, зависть у неё что-то вроде религии, и оттого ей самой можно позавидовать, как человеку, которому есть во что верить. К чему прилепиться в тяжелые времена, когда жизнь – жисть, я бы даже сказала – нелегка. Все мои друзья коммунисты. Да и я сама тоже. И их всех снедает зависть. Золотой телец их бог. Конечно, я бы тоже хотела делать деньги. Нет. Не делать. Я бы хотела, чтобы мне дали кучу денег. 
− Вы… действительно экономист? 
– О, нет, дитя. – Она вдруг превратилась в снисходительную старую каргу, властительницу банки с печеньем. – Нет, я просто бедная старушка Дон, которая пытается привести в порядок свою дебильную чековую книжку. Нет. Я просто сообщаю горькие истины, и чем более разрушительные, тем лучше. Просто сказочница. Про экзотические места, которые заставляют читательское сердце – сердца – трепетать. «Чи», «ши» пиши через «и»! О, в литературном ремесле нет ничего, что ваша старая бабка не знала бы нутром. 
− Какие экзотические места?
− Огайо, глупенький мальчик. Это оттуда родом все в Гринич-Виллидж. Я вам буду писать ежемесячное «Письмо из Огайо». Про реальных людей, которые сидят на крылечках, и вечно думают про инцест и разврат своими бараньими головами. Не знаю, почему это Фолкнеру можно, а мне нельзя. Конечно, никаких денег это ему всё равно не приносит, кроме случаев, когда он унижает свой талант, сочиняя сценарии для кино. Он давно уже продался в Голливуд. Теперь, видит Бог, я и готова продаться с потрохами, да только не найду покупателя. Подбавь рому, Туш, да побыстрее! У тётушки Дон пересохло. – Она похотливо подмигнула Питеру. – Итак, скажи мне, что именно тебе не нравится в Жорж Санд. И расскажи мне, в точности, как ты наконец разругался с ней. О, её половая распущенность – это данность. Ты должен был это знать заранее. И всё равно мне нужны все подробности. И помни – ты можешь доверять мне, зайчик, − добавила она с дьявольской ухмылкой. – Молчу как могила, провалиться мне на этом месте! Твои тайны – это мои тайны. Слово «монголоид» никогда не слетит с моих уст. В этом торжественно клянусь. 
Ближе к полуночи у Иниэса и Питера уже кончались деньги; они последовали за Латушем от ночных клубов Виллиджа в клубы на Ист-Сайде. Куда бы он не пришёл, на входе музыканты играли для него «Рискни полюбить». По пути он также обзавёлся шлейфом поклонников, иных он даже знал, и вроде дудочника-крысолова водил их от одного заведения к другому, пока не подошёл к элегантной двери «Голубого ангела» на Пятьдесят пятой стрит. Когда Латуш прокричал «Вход платный!», бòльшая часть его свиты отстала.
Улыбающиеся швейцары придерживали распахнутые двери. Туш сказал Питеру: − У меня для тебя сюрприз.

«Голубой ангел» размещался в стройном особняке. В передней части зала на первом этаже находились барная стойка слева и блестящие черные пластмассовые кабинки справа. В задней части было много круглых столиков, расставленных перед маленькой сценой, где комедианты показывали своё отчаянное искусство, а музыканты играли, и всё это в чёрной, как оникс, комнате, где свисающие лепные ангелочки подсвечивались розовым. – Совсем как в гробнице Джульетты, – заметил Туш. Высокий, бледно-зелёный директор, Эрбер Жакоби, француз, некогда бывший секретарём у Леона Блюма, приветствовал Туша и его компанию, к которой добавилась еще красивая чернокожая певица – она пристала к ним где-то в Виллидже вместе с толстым банкиром по имени Рег Ньютон. – Он настоящий Мидас, правда, Рег? – Туш был воодушевлён. – Дайте ему яблоко, и оно обернётся золотом в двадцать четыре карата. Ну вот, Рег, мы позволим тебе оплатить счёт. Но только в этот раз. Нельзя тебя портить. – Рег сиял.
Сюрприз ждал в кабинке напротив барной стойки. Двоюродная сестра Питера Эмма Сэнфорд и её муж Тимоти К. Фаррел поздоровались с Тушем, который представил Питера Эмме. – Просто я знаю, что у вас с ним много общего. 
Обе компании соединились. Траурный Жакоби предложил ужин для вновь прибывших. Он грустно зачитал им меню. Он мрачно отдал распоряжения старшему официанту. Он отчаянно простонал: «Я должен пойти представить Элис Пирс. Она», потрясённо выдохнул он, «забавная». И ушёл от них в людную заднюю комнату.
– Эрбер упустил своё призвание, – сказал Туш. – Он прирождённый распорядитель на похоронах. Торжественные похороны растут у него из ушей, как сельдерей. У него есть та радость жизни, которая свойственна открытой могиле. И однако же он приглашает самых весёлых шутников в индустрии развлекать народ в этом зале – почти за бесплатно. – Туш прикончил большой бокал коньяку, прокашлялся. – Вы, наверно, все думаете, зачем я позвал вас сюда сегодня вечером. Тим Фаррел и я вместе делаем фильм. В сущности, мюзикл. История Одиссея, только этот Одиссей – американский мальчик с фермы, который уходит на испано-американскую войну и пропадает по дороге домой…
Во время паузы в продолжающемся монологе Питер повернулся к Эмме. – Полагаю, должен поздравить тебя с женитьбой. 
– Кажется, это было неожиданно. – Новая Эмма, блондинка, была симпатичнее прежней Эммы, брюнетки. – Я только знаю, что была восхищена Тимом, когда мы впервые познакомились.
– Но это, – сказал Питер ради большего озорства, – было много лет назад, когда он был с Чёрной жемчужиной Балтики. 
– Эльзас-Лотарингии, – сказала Эмма. – Да, я знала его в детстве, когда он и мама… ты знаешь? Потом я встретила его годы спустя, когда они уже расстались, и он стал другим человеком. Я стала другим человеком. – Официант спросил, что она желает на ужин. – О, омары «ньюберг»! Обожаю! Но вместо соуса «ньюберг», просто с майонезом. От Хеллмана, если у вас есть. Хотя я презираю политические взгляды Лилиан. А начну с лукового супа. Настоящего густого, если у вас есть. И бокал сухого белого вина со льдом сбоку? Не внутри, а сбоку. И немного сливочного масла прямо сейчас. 
Питер заказал эскалоп. Его кузина, по-видимому, мало изменилась с тех пор, как возглавляла «Крепость Америку». Сейчас она развернулась вовсю, пока Латуш и её муж совещались о чём-то; Иниэс и эффектная чернокожая девушка – возможно, Тельма Карпентер? – смеялись над чем-то, а Иниэс редко смеялся вместе с кем-либо; Рег счастливо улыбался с бумажником наготове. 

− Мы с Тимом проявляем интерес к сериалу «Родной город». – Эмма разрезала квадратики масла на треугольники, и игнорировала хлеб.
− Мечта тёти Кэролайн.
– Ну, эти фильмы снимал Тим. Мы в поисках чего-то нестандартного. Но с правильным посылом, знаешь? 
– Не знаю, – отвечал Питер, который знал, что она имеет в виду. Когда он услышал о неожиданной женитьбе Эммы и Тима, он решил, что или она изменилась к лучшему, или Тим к худшему. В душу Тима он заглянуть не мог, но Эмма была так же взвинчена, как и в её предвоенной кампании против русских большевиков, только сейчас её борьба перенеслась на коммунистическую угрозу внутри самих Соединенных Штатов.
– Мы вне опасности от русских. Пока что. У нас есть атомная бомба. К тому времени, когда она появится и у них, у нас будет водородная бомба, и тогда, в один прекрасный день – когда они зайдут слишком далеко – мы её сбросим! Бабах! И Москвы больше нет. – Она методично разорвала корку своего лукового супа и сладострастно помешивала содержимое горшочка по часовой стрелке, с отвращением вдыхая пар. – Всё это так ясно! Они хотят покорить мир. В точности как задумывал Гитлер. И ясно также – во всяком случае, сейчас – что нам следовало сначала позволить Гитлеру уничтожить их. Тогда мы могли бы разобраться с ним. Но красные друзья моей матери вроде Гарри Гопкинса слишком усердно работали на Сталина. Теперь началась борьба за Иран не на жизнь, а на смерть. Сталин продвигается в Азербайджане. Мы должны остановить его. Силой! И остановим. В этом году в любом случае. – Теперь ложка, которая вращалась по часовой стрелке, стала двигаться против часовой стрелки. Может, это был такой зашифрованный сигнал, по которому американские патриоты опознавали друг друга?
 – Вы с Тимом, – осторожно спросил Питер, – будете снимать фильм про Сталина? – Был ли это правильный ответ на тайный знак в виде лукового супа?
– Нет. Нет. Мы не осмелимся. В смысле – сказать правду. Голливуд кишит коммунистами.
– Вроде Л.Б. Майера? 
– Это не хозяева студий. Разве что они по-своему хуже всех. Им важно только делать деньги. Они закрывают глаза на коммунистов вроде Капры и Мирны Лой,  потому что они делают сборы. Приятельница матери Элеонора Рузвельт отдает им прямые приказы. Я слышала, как мама говорит с Элеонорой по телефону. Закадычные друзья! – Официант спросил Эмму, можно ли уносить её истерзанный суп. – Да, благодарю вас. Он был восхитителен. Нельзя ли еще льду, и белого вина?
Нетронутое масло таяло на девственном блюдце.
– Мы планируем снять фильм типа «Родной город», в котором истинные с виду американцы оказываются тайными красными. Они овладевают школами. По крайней мере в одном классе они хитро и тонко подвергают сомнению капитализм.
– Но такое вряд ли возможно! 
Питер был вознаграждён сердитым взглядом. – Не думай, что твой журнал не изучают тщательным образом в Министерстве юстиции?
– Типографские ошибки ищут? 
– Нет, антиамериканские идеи. Мы обрабатываем президента Трумэна, и он обещал учредить Бюро проверки лояльности в ближайшие несколько месяцев. Все в правительстве должны принести особую клятву верности стране и обещать бороться с коммунизмом во всех его видах. 
– Гитлер принуждал к такому немцев. Эмма, это не очень по-американски. 
– Ну так будет по-американски! Слава Богу. Клин клином вышибают. Кроме того, почему лояльный американец должен бояться принести клятву верности?
Питеру стало весело. – А почему нелояльный американец должен бояться клятвы? 
– Лжесвидетельство. Три года тюрьмы, – быстро отвечала Эмма. 
Питер видел, что её мощные эмоции уносят её далеко за пределы простого здравого смысла. Может, и президента унесли? Если так… – Дьюи может быть избран в 48-м году как кандидат свободы. 
– Это двухпартийное. Все в одной лодке. Они все у нас. 

– «У нас» – это у кого?
– Это секрет! – захихикала Эмма, соскребая майонез с омара на край тарелки. – Дам вам одну подсказку: сенатор Бингем с нами. Он может возглавить всё движение. Смотрите! Нам придётся это делать. У нас нет выбора. Пропаганда сильно действует на стороне коммунистов, и слишком слабо – на нашей. Вот как я убедила Л. Б. что наш фильм надо делать, если мы хотим выиграть это войну против красных.
– И Мирны Лой? 
– Питер, тебе следует серьезнее относиться к таким вещам. Когда они доберутся до больших состояний, тебе придет конец. Давай, смейся, смейся. Когда это произойдёт, смеяться не будешь. Налоговое управление в руках ячейки убежденных марксистов. – Он а изящно отделила клешню омара от панциря и аккуратно положила её на край тарелки напротив майонеза. И тут Питер понял, что она и не собирается ничего есть. В знак её особости ей должны приносить самые дорогие блюда; а потом, в знак её… её чего? Аскетического характера?.. всё, что она заказывала, будет выброшено вон. Так как она была на грани полноты, она, вероятно, обильно питалась, когда не на людях.
Остаток вечера был в каком-то тумане. Питер и красивая чернокожая певица в конечном счёте оказались не в романтическом Гарлеме, как он надеялся, где крики Кэба Кэллоуэя «хай-ди-хай! хай-ди-хо!» будут отдаваться эхом на улицах, а в комфортабельной квартире на Марри-Хилл, где молодая певица, дочь преуспевающего ортодонта, проживала с приятельницей, которая на тот момент была у родных в Оклахоме. Как всегда, в момент кульминации Питер чувствовал, что всю оставшуюся жизнь надо провести, занимаясь именно этим с такой совершенно идеальной девушкой, именно тогда, когда он взмывал на волне за волной всё угасающей страсти, пока сон вдруг не поглотил его. Когда наступило утро, и страсть была истрачена, он был готов по обыкновению смыться; всё же его задело, что ей, добродушной и беззлобной, так же как и ему, не терпелось, чтобы он ушёл.
– Можно твой телефонный номер? – спросил он, недоумевая, куда девалась мечта о вечности, которую он хотел провести с ней. Номер ему дали. Вечность, скорее всего, сама может о себе позаботиться. 
Иниэс облегчённо вздохнул, когда Питер вернулся. Розалинда ушла в свой офис. 
– В Театре балета идёт тюдоровский балет… 
– Кроме сюиты из «Щелкунчика», я никогда не видел балета. Думаю, что и никто в Вашингтоне не видел – в городе, по крайней мере. В Национальном театре просто дают комедии типа «Трёх человек на лошади».
В тот вечер Розалинда осталась дома с температурившим ребёнком, а Питер с Иниэсом смотрели, как необыкновенная артистка, названная в афише балериной, исполняет «Огненный столп» Энтони Тюдора. Питер никогда ничего похожего не видел, и остальной мир, по-видимому, тоже, пока не кончилась война, и вот классический балет с «психологическими» вариациями покорил Нью-Йорк. Для Питера это зрелище стало откровением. 
Позже, в унылой «Русской чайной» на Пятьдесят седьмой стрит, Питер ел паюсную икру и пил горячий чай из стакана; Иниэс тыкал вилкой в бефстроганов, а Питер осыпал его вопросами про балет – чем он был, чем он становился. 
Дело в том, что война заморозила все искусства. В особенности сценические его виды. Лучшая молодёжь ушла. Теперь она вернулась. Но вместо андрогинных типов, которые увлекались балетом в былые времена, у нас появились на сцене артисты, больше похожие на американских спортсменов-старшеклассников, и при сравнении их британские и французские собратья кажутся слишком хрупкими. 
Питер просматривал стопку программок Театра балета. Там были фотографии балета про трёх молодых моряков, проводящих увольнение в Манхэттене военного времени. Он назывался «Невлюбляющийся». Ни единого лебедя не просматривалось. Музыку написал молодой Леонард Бернстайн, о котором говорили даже в Вашингтоне, пусть и не слышали.
– Бернстайн? – Питер взглянул на Иниэса, ставшего его проводником на Парнасе. 
– Ему нет и тридцати. Делает всё. Сочиняет симфонии. И ту музыкальную комедию «Увольнение в город». Дирижирует… 
– И молодой. Все молодые, как мы с тобой! – подивился Питер. – Это признак нового цикла? Или задержки в развитии, задержки из-за войны? 
– Понятия не имею. Возможно, и то и другое. 
Питер задумался. – Молодые. Американцы. «Американская идея». Что-то новое! Но это только у нас? Или в Европе происходит то же самое? 
Иниэс покачал головой. – Они слишком заняты тем, как пережить эту зиму. Несомненно, мы изобретаем новый балет. Мы далеко опередили французов и британцев, которым он еще неизвестен. Наши поэты… 

– Лоуэлл. Да, я знаю. А проза? Живопись? 
Иниэс пожал плечами. – Романов я не читаю. Картины не смотрю. Современным искусством занимается Пегги Гуггенхейм. По крайней мере здесь, в Манхэттене. Она должна знать. 
Питер начинал чувствовать – что? Потребность или желание? Как первая стадия той близости, которую он испытал прошлой ночью? Но только он знал, что это ощущение не угаснет, стадия за стадией, ибо никогда не будет кульминации у того, что для него – или любого увлечённого современника – есть бесконечный процесс поглощения новорожденной цивилизацией в краю, традиционно лишённом искусств. Американский балет! Такого понятия до войны и не существовало. А если и остальные искусства вдруг занесёт ветром…
– А это не может быть… – начал он и остановился. 
Иниэс сказал: – Невежливо начинать риторический вопрос и не заканчивать его. «Может быть» – что? 
– Не знаю. То есть, я не знаю, что это может быть. 
– Для начала скажи мне, что это! – Иниэс включил онтологическую передачу.
– Тот балет, где танцовщица мне так нравится… та, которая играет.
– Нора Кей.
– Рожает на сцене…
– «Подводное течение» Энтони Тюдора. Рожает очень крупного Хью Лэйна. 
– Ну, вот это и есть «то»! Сейчас рождается что-то очень крупное.
– В балете? 
– В Соединенных Штатах. При хоть какой-то возможности, конечно. Депрессия в прошлом. Война в прошлом. Европа – наша зависимая территория. Япония – наша колония. Россия этой зимой холодает и голодает, а у нас – «Подводное течение». 
– Возрождение? Здесь? – Иниэс глядел скептически. 
– И даже просто «рождение». У нас никогда не было высокой культуры или чего-либо близкого… 
– Индейское лето Новой Англии? 
– Что там было «нового»? Или «английского»? Или «индейского»? Да и слишком прохладно это время года для лета. Горсточка бостонских чудаков со стариком Уолтом Уитменом в Нью-Джерси, поющем о теле дженерал-электрическом. – Воображение Питера разыгралось вовсю. – Подумай о всей той энергии, которую мы вложили в эти две войны. В расщепление атома. А теперь и образование – или что сойдёт за образование – ветеранов, целого класса, их миллионы, свободных от добродетелей семейной фермы или конвейера, они пойдут в Гарвард… 
– Ну конечно, Детройт – истинный дом нашего гения, а Кембридж, Массачусетс – наша школа для остолопов.
Питер не мог сидеть спокойно. Он подошёл к окну и глянул на простую цементную стену соседнего дома. – Это классика, – сказал он. − Как Рим, когда Август установил мир во всём мире, который завоевали он и Рим. 
– Римляне всё еще празднуют его день рождения – через два тысячелетия. Пятнадцатое августа. Но,  – кисло заметил Иниэс, – его мир столько не продлился…
– Он продолжался четыреста лет. Тогда процветали все искусства. Тогда рождалось что-то новое… 
– Как Хью Лэйн в «Подводном течении»?
– Разве что рождается он на сцене Театра балета, а не в яслях. Если бы не было уже поздно, я заменил бы «Американскую идею» на «Американскую цивилизацию».
Иниэс засмеялся. – Это будет тонкий журнал, но будут и те, кому он понравится. 
Питер не был ни в коей мере обескуражен. – Начнём с нуля. Поехали к Пегги Гуггенхейм! 
Питеру было приятно, что многие из людей искусства и меценатов, собравшихся в квартире Гуггенхейм – с низким потолком, и больше похожей на небольшой дом, чем на манхэттенскую квартиру – слышали если не про него, то про его журнал. Хозяйка была наряжена деревенской девушкой, в юбке с оборочками, деревянных бусах, с седой короткой стрижкой; у неё был большой розовый нос, немного напоминавший нос родственной ей души – комика У. К. Филдса. Она покосилась на Иниэса. – А, это ты. Так это, значит, Питер Сэнфорд! – Питер пожал ей руку. – Сэнфорды очень богаты, так что вы можете купить в галерее, всё, что угодно. Это Леже. – Питер повернулся и взглянул на то, что даже он не мог бы принять за картину Леже. 

– Нет, Питер, не картина. Художник. – Она представила его Леже, высокому дородному французу в рабочей одежде. Затем исчезла. Так как Питеру не о чем было говорить с Леже, он стал бродить по залу. Ему представился издатель «Вью». У него было три имени. Он назвал нескольких поэтов и художников. «Пегги их всех скупает». Питер совсем запутался.
Иниэс ехидно отмечал про себя, что первое погружение Питера в послевоенную американскую цивилизацию оказалось не совсем таким, как он ожидал. Оба они пили дешевое красное вино с краю группы вокруг хозяйкиного мужа, Лоренса Вейла – или бывшего мужа – в случае Пегги такие формальности редко уточнялись. Вейл показывал, как всунуть модель кораблика внутрь непрозрачной бутылки.
– Все иностранцы, – пробормотал Питер Иниэсу. 
– Не все. Там еще Джеймс Эйджи. Он пишет в «Тайм» о фильмах. Он считает, что многое в макулатурном кино – это высокое искусство…
– Это тоже признак перемен! – Питер начинал вновь обретать энтузиазм. – Граница между высоким и популярным искусством…
– …уже некоторое время размывается. Но это не настоящий Нью-Йорк. Это перемещённый Париж. Скоро все здесь поедут домой.
– Питер! – приветствовала его блондинка с немного «щитовидными» серыми глазами.
– Здравствуй, Корнелия. – Они были знакомы еще с тех лет, когда вместе служили в школе танцев миссис Шиппен, куда вашингтонскую молодежь отдавали по достижении половой зрелости; ожидалось, что затем, год за годом, они будут вместе подниматься по социальной лестнице жизни, до самого брака в пределах танцкласса и поспешного воспроизведения самих себя, чтобы повторять этот процесс, вероятно, до Судного дня, когда будут выдаваться призы лучшему вальсировщику, лучшему исполнителю ламбет-уока, самому вдохновенному из танцующих «биг эппл».
Корнелия Клейборн общалась с несколькими молодыми гуманитариями, которые считали, что стране срочно необходим еще один ежеквартальный журнал. Он ревниво расспросил её, и к своему облегчению узнал, что планируемый ими журнал будет в основном литературным, с классическим уклоном. Ничего новаторского не предлагать. Затем она представила его худощавому молодому человеку, блондину со стрижкой под ёжик, как у Клея: неважная рекомендация для Питера в его нынешнем настроении. Но потом Питер понял, что они знают друг друга с Вашингтона. Джин Видал был на несколько лет моложе Питера. Оба ходили в школу Сент-Олбенс; оба посещали танцклассы миссис Шиппен; затем война забросила Видала на Тихий океан, а Питера – в гораздо более опасные коридоры Пентагона. К недоумению Питера, Видал отбросил данное при крещении имя и опубликовал свой первый роман под именем Гор Видал; сейчас работал над вторым. Хотя Питер скорее бы умер, чем стал читать книгу вашингтонского сверстника, и даже моложе себя, он не догадался, что книга, о которой он как-то читал – что-то вроде военного романа – написана парнем, которого он знал до войны.
– Мама утверждает, что Гор пишет совсем как Шекспир, – сказала Корнелия; это заставило юного – двадцать лет? двадцать один? – автора покраснеть.
Питер важно кивнул. – У нас новая цивилизация, и нам, конечно, рано или поздно потребуется Шекспир. Почему бы и не вы?
Видал печально покачал головой. – У меня никак не выходят эти рифмованные куплеты в конце сцен. 
– Я могу их тебе сочинять, – сказала Корнелия. Она повернулась к Питеру. – Гор чуть было не женился на Розалинде Раст. 
– Это её мать чуть не вышла за меня. – Теперь Питер вспомнил, что слышал про Видала от общих знакомых. Прослужив три года в армии, он отказался поступать в колледж. Вместо того, он уехал из Вашингтона в Нью-Йорк, опубликовал свой первый роман, и устроился на работу в издательство. Беспечный оптимист!
Подошёл Иниэс. Питер представил их. Затем сказал: – Мы только что решили, что Соединенным Штатам предстоит, наконец, обрести цивилизацию. Прослушиваем Шекспиров! 
– А нам действительно нужна цивилизация? Разве это не мило по-своему – тот бардак, который у нас сейчас? – Не высмеивает ли их Видал? Для такого рода юмора он казался слишком молодым и кротким. – Я хочу сказать, мы очень хорошо справляемся с ролью деревенщины западного мира. Зачем портить её? Безусловно, мы не хотим быть как эти клоуны. – Видал указал на сборище монстров Комуса* в варианте Пегги Гуггенхейм. – Всё время говорить по-французски, и даже во сне. Нет, нам надо оставаться тупыми. Это завещано нам отцами-основателями. Плимутской скалой. Тем великим камнем, на который мы высадились. Это дремучий валун, это непробиваемый валун. Наша основа и наша эмблема. Сим победиши! Знамением этого невежественного камня нам предстоит завоевать мир. 

Иниэсу не было смешно, но Питер развеселился. – Вам бы заняться сатирой! Для нас. В «Американской идее».
Видал рассмеялся. – Я в основном устраиваю штормы в море. Которые Конрад не удосужился описать. 
Раздались аплодисменты в честь Лоренса Вейла, который наконец-то поднял паруса миниатюрного кораблика в бутылке. – Вот такой корабль мне подходит, – сказал молодой военный романист.
– Я желаю, чтобы мы создали – мы, включая вас и Корнелию, если захотите присоединиться – создали Золотой век Америки. – Питер был ошеломлён не только собственной мегаломанией, но и непочатыми возможностями новой мировой империи.
Видал быстро спустил его с неба на землю. – Как у нас может быть золотой век, ведь Рузвельт лишил нас золотого стандарта? 
– Сойдёт и уран, – сказал Иниэс.