После агрессивно-мрачной зимы, просыпаясь, я вижу то, что на первый взгляд кажется весной, но ближе к пасмурному полудню холодное солнце прячется, и фальшивая весна вместе с ним. Из окна моего кабинета залив Салерно выглядит серым, как линкор, и в точности подходит к цвету неба, кроме того места, где яркое утреннее солнце прожгло неровную круглую дыру в высоко плывущих облаках. Дальний берег залива окутан серым туманом, скрывающим храмы Пестума, подымающихся над артишоковым полем. В своей последней книге Итало Кальвино описывает отражённые морем солнечные лучи как «световую шпагу», направленную в глаз наблюдателя с любого угла. Этим утром «шпага» больше напоминает шоссе из блестящей мишуры, проходящее от морского берега метрах в четырёхстах под моим окном до широкого и глубокого залива, заканчивающегося стеной серой неопределённости. Серебряные блёстки, сверкающие на серо-чёрном. Где-то я раньше видел подобный эффект? 

Воспоминание детства. Я в «лесу вблизи Афин». Канун ночи в летнее солнцестояние. Солнце садится. Смертные потерялись в лесах, где пробудились волшебные существа; среди них Пак, мальчик-актёр Микки Руни, бывший образцом для подражания мне, десятилетнему. При полной луне две гигантские фигуры скачут навстречу друг другу сквозь тёмные леса, и их длинные шлейфы трепещут и сверкают на фоне всевозможных оттенков серого, на совершенно чёрном фоне, для контраста. Я смотрю на юг, на Тирренское море, и световая шпага сейчас даёт тот же эффект, который Макс Рейнхардт создал на плёнке в 1935 году. 
«К добру ли эта встреча при луне, надменная Титания?». Стоя у окна, я повторяю себе холодное приветствие Оберона своей отчуждённой супруге Титании. Оберон – угрюмый повелитель ночи с ястребиным лицом, а Титания – его жена. Я никогда не смогу забыть их. Через сорок один год я летел из Рима в Атланту, штат Джорджия, чтобы познакомиться с труппой, гастролирующей с моей возрожденной пьесой. Оберон 1935 года преобразился в изобретённого мной бывшего президента. Но ведь преображение – сущность театральной игры; да и жизни тоже, если достаточно долго смотреть, как я этим утром, на световую шпагу, понимая, что Оберон Шекспира и мой президент Хокстадер – это один и тот же актёр Виктор Джори в разное время. По воле случая лесной царь из «Сна в летнюю ночь» сохранился на плёнке, а мой президент давно уже обратился в прах, как и многоликий исполнитель его роли.
За ужином Э. Г. Маршалл, звезда всеамериканской постановки «Шафера», сказал мне, что «Виктор прошлой ночью нашёл подлинную любовь. В баре для одиноких». Я улыбаюсь, не без удивления. Виктору в 1976 году было столько же лет, сколько мне в 2000-м; то есть старик, с чёрными крашеными волосами. Но его образ, который я всегда буду хранить в памяти – это мерцающий свет, исходящий от седины и черноты, это царственное орлиное лицо, когда он отряжает Пака найти ему траву, именуемую у дев «праздною любовью». Пак взлетает с криком: «Мне сорока минут вполне довольно, чтоб землю опоясать!» И опоясывает.
Выездной телевизионной съемочной группе из Рима потребовалось больше сорока минут, чтобы подготовить к съемке salone, где за годы я выступил в стольких программах.
А. Б. ведет себя на редкость профессионально. Он уже достаточно выучил итальянский, чтобы объяснить группе, что ему нужно. Сегодня он продюсер, режиссёр, интервьюер. 
Пока А. Б. и группа передвигают мебель и расставляют прожектора, я отправляюсь на площадь, до которой можно дойти только пешком; эта особенность удивляет приезжих из Америки, непривычных к ходьбе. Но Равелло – горная деревня, и мы ходим пешком почти всюду, обычно вверх и вниз по крутым серым ступенькам. 
Длинная кипарисовая аллея от виллы до ворот пылает под утренним солнцем, вся в тёмно-зелёном и бледно-золотом, так же как в то, другое февральское утро, когда я впервые измерил шагами её длину и решил, что так или иначе я приобрету виллу в её конце (сама вилла еще не показалась). «Кипарисовая аллея и вид»: пристойное название для эдвардианского романа одного из молодых английских писателей, бывавших в Равелло в начале столетия. Про наши леса Э. М. Форстер написал «Историю одной паники».

После многих попыток украсить площадь за последние годы, у неё теперь новенькая мостовая из светлого камня; её тёмные линии напоминают живопись раннего Кирико, а беспощадно реставрированный собор выглядит несколько удивлённым, как недавно изнасилованная монахиня. Наш ушедший на покой падре, Дон Пеппино, расхаживает по высокому крыльцу над площадью; ему не меньше восьмидесяти, но выглядит он вдвое моложе. Когда однажды зимой он пришёл освятить виллу, комнату за комнатой, как здесь принято, его встретила наша прислуга, американская девушка. Когда он зашёл к ней в комнату, она слишком поздно вспомнила, что оставила на столе свой вибратор. Дон Пеппино с бесстрастным лицом деликатно благословил сатанинский прибор, и потом, уходя из дома, приветливо улыбнулся ей и сказал по-английски: «Будь хорошей девочкой».
В баре «Сан-Доминго» я заказываю кофе. Я часто поражаюсь аккуратности совпадений в моей жизни. Когда я безуспешно ищу что-то, то мне обычно подворачивается что-то другое, и гораздо более полезное. Грэм Грин говорил, бывало, что если за рабочим столом у него не получится развить запутанный сюжет, то решение придёт на следующее утро, после крепкого ночного сна. Он, конечно, был «верхогляд», как говорят сценаристы: тот, кто норовит ухватиться за первое пришедшее на ум. 
Один друг прислал мне программку «Попытать счастья в любви» Йоркской театральной труппы. На обложке фотография Джона Латуша: он сидит в ванне, деревянные ножки которой – это как бы его ноги, просунутые сквозь дно ванны. В левой руке он сжимает бутылку кьянти; он сердито смотрит на нас, а дым от сигареты в его правой руке окольцовывает его голову; на оригинальном фото он в шапке Деда Мороза, теперь заретушированной. Наконец, после этого шоу, от которого до возрождения «Золотого яблока» всего один шаг, появилось ревю под названием «Поэзия и жизнь Джона Латуша». 
В баре ко мне за столик подсели Питер и Айрис. – Они пекут пирожные каждое утро, – сказал я, подыгрывая господствующему пороку Питера – чревоугодию.
– Я возьму одно, – сказал он. – И капучино. А где А. Б.?
– Возле дома. Настраивает освещение. Посмотри! – Я подтолкнул к нему программку. – Только что прибыли. Точно вовремя. 
– Да, слышал что-то об этом. – Питер уставился на фото Латуша. – Не был ли ты на премьере «Золотого яблока»? – У Питера с временем такие же неопределенные отношения, как и у меня, но как же он – мы – могли не быть? 
– Да. Мы оба там были. Теперь Туша повторно открывают – через сорок лет…
Но Питер отложил программку и пустился обличать, как свойственно туристам, ужасы авиасообщения в нашем долгожданном двадцать первом веке. Внезапно мы все, если не мёртвые, то живые, пробуждаемся в 2000-м году, когда всё должно действовать, как предполагается, лучше некуда. А вместо этого мы обнаруживаем, что оказались в набитом людьми технологическом капкане. Переполненные аэровокзалы с обширными, запутанными помещениями, где должен пробираться пешком встревоженный пассажир, у которого то задержка рейса, то отмена, то – самое неприятное – потерянный багаж, после томительного полёта в узком, плохо обслуживаемом металлическом цилиндре, дыша насыщенным вирусами рециркулируемым воздухом, всё время тревожась о том, не сел ли он на один из нередких ныне аппаратов, обречённых на низвержение с небес на землю из-за потери ориентации переутомлённым пилотом, или когда конструктивная недоработка, известная, но не исправленная, приводит к контакту воспламенившегося провода в фюзеляже с топливопроводом. Коммерческая авиация (изобретение моего отца, если вообще можно назвать её чьим-то изобретением) сейчас единственное средство, связующее скученные массы и скученные – что? мордасы? – в единодушной ненависти к процессу распада. Хуже того: альтернативных возможностей для путешествия нет. Железным дорогам сознательно позволили вымирать, как и морским пассажирским судам, и даже скромный, плебейский автобус «Грейхаунд» вот-вот зачахнет. Стеснённые небеса над нашим миром, бочкой с сельдями, напоминают какой-то взбесившийся автомат для игры в пинбол, в котором шарики летят по всё более диким траекториям, пока один не стукнется о другой – и начинается поиск чёрного ящика с записью последних размышлений пилота, который часто оказывается в глубинах океана. 

Но у Питера была новая страшилка. – Каждый раз, что я лечу самолётом, я, конечно, сталкиваюсь с проблемой борьбы с терроризмом. Чтобы сесть на самолёт, надо иметь полное удостоверение личности, включая фотографию.
– Не понимаю, что он так распыхтелся. – Слишком молодая, чтобы помнить, каково это – жить в свободной стране, Айрис привыкла к тому, что её останавливают и спрашивают, почему она хочет лететь, скажем, из Ньюарка в Филадельфию, хотя считается, что это маршрут повышенной безопасности, неприступный для арабов с бомбами, готовых просто из желания послужить Аллаху истребить всё доброе на земле. 
Питер посмотрел на меня значительно. – Айрис не верит, когда я рассказываю, насколько раньше всё было по-другому. Помнишь, как бывало – после попойки на корабле можно было задремать и проснуться уже в море, без билета или паспорта, и тебе тут же оформят и то и другое, а расплачиваешься чеком?
– Нет, – сказал я. – Я не помню те годы и ты тоже не помнишь. Ты говоришь про двадцатые годы. Нашим родителям – если были деньги – был доступен этот вид свободы. Нам пришлось побороться за неё с Гитлером и Муссолини. 
Август 1939 года. С несколькими подростками из вашингтонской школы я проехал из Италии во Францию на последнем поезде перед закрытием границы. Фашистские полицейские проверяли наши бордовые американские паспорта примерно с той же тщательностью, как служащий «Континентал эрлайнс» недавно изучал паспорт и багаж Питера у выхода на челночный рейс Вашингтон-Нью-Йорк, считающийся совершенно секретным и известным ФБР как находящийся под прицелом террористов «авиарейс Мата Хари». 
– Я, наверно, проявил вспыльчивость, – сказал Питер. – Я спросил этого человека, когда, по его мнению, снимут эти ограничения для авиатранспорта. Я выслушал длинную речь о том, что террористы повсюду, и все настроены взрывать американские самолёты в небе, если бы не строгие меры безопасности вроде этих. Я указал – вежливо, должен сказать…
– Скажи, конечно, – сказала Айрис. – Но мы сохраняем за собой право недоумевать.
– Вежливо, – повторил он; его и веселило и злило это воспоминание. – Я сказал, что так как баснословно легко достать поддельное водительское удостоверение или паспорт, вся эта чепуха является просто сознательным запугиванием граждан со стороны государства. Тут это человек завыл. Да, завыл. Разве мне не известно, что они угрожают Соединенным Штатам? Я спросил: кто это – «они»? 
– Питер, ты идиот. – Айрис была слегка встревожена такой накопившейся яростью.
Чтобы Питера не хватил инсульт, я вмешался: – Наверно, на рейсе Вашингтон-Нью-Йорк был необычно тихий день, если вы оба развели такую продолжительную дискуссию. 
Наконец, на перерытой частной дороге к нашим воротам, Питер успокоился. – Самое плохое в столкновениях вроде этого, с этим идиотом из авиакомпании, что этот вопрос никак не закрыть.
– О чём ты? Вот ты здесь. Вопрос закрыт. 
– Нет, с этим еще не кончено. Человек всё еще не понимает, что всё, что он считает правдой – неправда. 

– Откуда ты знаешь, что он на самом деле думает? 
Питер споткнулся о мотыгу, оставленную неким не слишком хозяйственным крестьянином на изрытой колеями дороге. Айрис поддержала его. – Хуже всего то, – сказал он, повернувшись ко мне, – что я всё продолжаю мысленно говорить с этим дураком. Я всё пытаюсь вставить последнее слово, но у него всегда наготове какая-нибудь дурацкая реплика, которую он заучил, словно попугай. 
– Проникнись к нему сочувствием, – сказал я. – Как если бы ты был республиканским кандидатом в президенты на этот год. 
Вилла была построена на каменном уступе, прислонившись тылом к горе. Слева – терраса с оливами и спуск к морю; справа покрытый плющом пористый утёс, обиталище яростных пчёл, не дающих мёда. Розовые кусты покрываются новыми листочками, красными и блестящими. Выглядывают первые нарциссы. Две камелии, по каким-то своим экологическим соображениям, перенесли своё цветение с конца марта на середину февраля. Между ними растёт дерево дурман, какое-то потрёпанное. Когда мы впервые пришли сюда, оно было покрыто белыми цветками в форме удлинённых колокольчиков, с сильным запахом. Потом мягкие, рыхлые ветви высохли и отломились, и на бархатистых листьях, гладких как кожа, появились отверстия. 
– Каждое утро, проходя мимо этого дурмана, думаю про Питера Боулза. 
– Боулз? – Питер прервал свою мысленную ругань с сотрудником безопасности авиакомпании. – Почему про Боулза?
– Потому что жена Поля, Джейн, влюбилась в Танжере в ужасную женщину по имени Шерифа. Джейн с ума сходила по ней. Джейн даже садилась на её место, торгуя на рынке ячменём или чем-то таким, а Шерифа удалялась попить мятного чаю, оставляя за себя еврейскую принцессу из Нью-Йорка продавать зерно исламским женщинам в паранджах. Оден всегда утверждал, что только лесбиянки способны на великую страсть. «Возьмём Тристана и Изольду», говорил он. «Всё происходит в женской школе. Тристан – это старшая девочка, хорошая спортсменка, а Изольда – страстная, льнущая к ней красотка, которая боится короля – директрисы. Естественно, любовники гибнут от своей страсти». К сожалению, именно эта романтическая агония души дошла до крещендо, когда Джейн сказала Шерифе, что она упомянута в её завещании. Шерифа немедленно превратилась в убийцу. Это очень по-боулзовски. И Джейн, и Пол любили ставить себя так, чтобы другие приносили их в жертву. Сначала хитрая Шерифа прибегла к волшебным пилюлям и напиткам. И только когда они не подействовали, она взялась за самую надёжную отраву – отвар из листьев дурмана. Шерифа угостила Джейн своим чайком из ядовитых листьев, и Джейн, с любовным пламенем в глазах, пила и пила его. 
– И что же произошло? – Айрис заинтересовалась, и даже Питер, казалось, поставил «Континентал эрлайнс» на паузу.
– Джейн не умерла сразу. Но отчасти потеряла зрение. Затем с ней случился первый из нескольких инсультов, который в конечном счёте привёл её в испанский католический дом инвалидов, где она и умерла. Пол любил рассказывать это историю про Шерифу и Джейн. Без всякой морали, разумеется. 
Я сорвал лист дурмана, тёмно-зелёный, с отверстиями наподобие кружев. Я дал его Питеру, который положил его в карман. А что случилось с Шерифой? – спросил он. 
– Не помню.
Накануне прошлого Рождества я был в Сиэтле, чтобы выступить там с речью. Вспомнив старые времена, я зашёл в бар, который раньше назывался «Змеиная нора», при отеле «Олимпик». Убогое заведение военных времён превратилось в элегантный устричный бар; я заказал там тихоокеанского краба и оглядел помещение – я искал там себя, девятнадцатилетнего помощника капитана армейского корабля, шедшего к Алеутским островам. В мою последнюю ночь на берегу я обнаружил ярко освещённый бар, набитый солдатами, моряками, морпехами. Сильный запах пива, пота, сырой шерсти, блевотины, сигаретного дыма. Увидев столько призраков, я раскрыл газету и прочитал, что Пол Боулз умер; в баре тут же появился его франтоватый призрак, неуместный в обстановке, далёкой от его стиля, хотя красивый военный юноша по имени Гарри Данхэм и был его (и Латуша) сильным увлечением. Гарри был женат на покладистой некрасиво-симпатичной или симпатично-некрасивой женщине Мэгги, которая недолго прожила после гибели её мужа в Новой Гвинее. Гарри убили японцы возле Порт-Морсби. В своём первом романе «Под покровом небес» Пол назвал главного героя Порт Морсби. Хорошее имя. 

А. Б. провёл Питера и меня в salone, а Айрис устроилась у камина в кабинете. Помня прошлые приключения, группа из трёх человек чувствовала себя совсем как дома: везде были многочисленные дефектные электрические розетки, которые они однажды столь восхитительно пережгли.
– Мы будем снимать частями, если не возражаете. – А. Б. и звукооператор подключили Питера, который стоял уставившись в пространство, нахмурившись и говоря сам с собой. Я уловил фразу: «Если бы тратили столько же денег на предотвращение аварий, сколько на поиск и подъём обломков…» Это было многообещающе. Он был еще способен выиграть дискуссию один на один мирового класса.
А. Б. взглянул на переносной монитор, затем сказал: – Я буду закадровым голосом. Поэтому смотрите друг на друга, когда будете говорить, или куда-нибудь еще, но чтобы было естественно. 
Поскольку ни Питер, ни я не любили знать заранее, о чём нас будут спрашивать, А. Б. приступил без разогрева. – Давайте сначала разберёмся с Пёрл-Харбором. Мистер Сэнфорд, «Американская идея» одобрила, по-моему это правильное слово, недавнюю книгу Роберта Стиннета «День обмана», в которой, проведя годы за исследованиями, автор приходит к выводу, что, хотя администрации Рузвельта было известно о предстоящем нападении, они не предупредили…
Питер с привычной лёгкостью изложил свою точку зрения, вернее, свою защиту того адмирала, который выступил с обвинением Рузвельта на страницах «Американской идеи», обычно поддерживавшей Новый курс. 
Питер и я с утомительными подробностями говорили про Рузвельта, его аморальное искусство международной политики и его умение добиваться желаемого. Я восхищался им, и в той же мере порицал его. 
А. Б. весело сказал: – У нас сколько угодно времени на редактирование. У меня отличный редактор. Он вырежет бòльшую часть всего этого. 
– А зачем вырезать? – Питер помассировал глаза. 
– Пёрл-Харбор? – А. Б. состроил комичную гримасу. – Пёрл Бейли больше известна. 
– Была, – сказал я, – пока не померла. – Для американцев прошлое – это отдельная вселенная, со своими причудливыми законами и устарелыми воззрениями.
Наш повар накрыл ланч в столовой. Мы расселись на металлических стульях, которые я нашёл в одной антикварной лавке в Риме. «Они изготовлены для джайпурского махараджи», бойко сказал владелец. «Примерно в 1857 году».
«Нет». Я был в восторге от того, что видел эти стулья живьём, а не на экране. «Они изготовлены примерно в 1957 году. В Чинечитта, здесь, в Риме». Как только владелец убедился, что я во имя искусства мотал срок в качестве контрактного сценариста МГМ на съёмках «Бен-Гура» в Риме, он любезно повысил цену. Если кому-то в те расточительные дни требовались металлические стулья для фильма, он их получал. Сейчас, конечно, свежесрубленная древесина под чем-то, похожим на кованое серебро, покоробилась, и элегантные спинки стульев, украшенные бараньими головами, искажены странными пузырями. Питер, Айрис и А. Б. должным образом оценили эти внешние, видимые символы славной эпохи Чинечитта, когда одновременно со съёмками «Бен-Гура» некий полный молодой человек с большими тёмными глазами замышлял «Сладкую жизнь» и втайне посещал, при моём попустительстве, наши совершенно секретные декорации, которые впоследствии появлялись в нескольких других римских фильмах – правда, их режиссёром был, увы, не Феллини. 
– Наверно, я опоздал к этим событиям, – сказал А. Б., – но почему вы оба так озабочены тем, что Рузвельт сделал или не сделал в случае с Пёрл-Харбором? 
– Да, ты здорово опоздал, – резко ответил Питер. – Он сделал такое, что ни один президент до него не делал. Он подставил нас. Под вражеский удар. 
– Но ведь всё кончилось хорошо? Войну мы выиграли. Нам достался весь мир. Мы спасли столько жертв Гитлера, сколько смогли. Ну, потонули какие-то старые корабли. 
Фирменным блюдом повара были печёные баклажаны, проложенные ломтиками яиц вкрутую и чёрными оливками. Питер взял вторую порцию. – Утонули еще три тысячи человек, – сказал он. – И погибли.
– Капля в бездонной бочке, – беспечно заметил А. Б. 
Даже я поморщился. – А главный итог – в том, что ты воспринимаешь это так легкомысленно. – Я заговорил как резонёр; такое случается, когда кто-то имеет в виду ровно то, что говорит, не оставляя дверь приоткрытой на всякий случай, вроде кавычек. 

После ланча А. Б. и я вышли на балкон, с которого открывался вид на море.
Он поёжился от холода; солнце вот-вот соскользнёт за высокий утёс к западу от нас. Съёмочная группа в salone по-новому расставила осветительную аппаратуру. А. Б. посмотрел на меня с любопытством. – Вы живёте в своей параллельной вселенной. А о нашей вселенной что вы думаете? 
– А моя что вам напоминает?– Не так уж часто персонажи вылезают из текста. – Всё-таки вы в моей повествовательной линии. 
– А я думаю, что ты в моей. По-моему, так всякое существо, вымышленное или нет, воспринимает мир.
Но я вряд ли знаю, что я на самом деле думаю: мои вымыслы окружают меня кольцом. Внутри salone Питера снова подключили к звуку. На дальней стене чёрно-белый мозаичный гиппокампус– полу-лошадь, полу-рыба – словно бы плыла мимо нас к месту изначального своего зарождения в море среди земли. Средиземном. 
Я открыл дверь на балкон. Пропустил А. Б. вперёд. И спросил: – Ты ведь Аарон Бэрр, не так ли?
А. Б. усмехнулся. – Как скажете…
Мы стояли друг напротив друга в дверном проёме, между вечерней прохладой и теплом из дома – в чистилище? – Ты начал наш девятнадцатый век с большого шума. Ты был тем вице-президентом, который сделал Джефферсона президентом. А как же ты планируешь начать наше новое столетие? 
– Вот как сейчас. С телевизионного интервью. Вы и Питер Сэнфорд…
Я засмеялся. – Аарон Бэрр как Ларри Кинг? Нет!
Но А. Б. был невозмутим.– Вспомните, как я… то есть Бэрр… брался за дела всякого рода, как адвокат, пока не заключил сделку с дьяволом, Томасом Джефферсоном.
– Вы и вправду вернулись, полковник? 
– Если вы так думаете – да. Я – лишь энергия, требующая приложения к делу, ибо, как говорил Джереми Бентам, без такой энергии ничто не существует. Но всё-таки на этот раз я не стану ввязываться в местную политику. Это для марионеток. Сила, чтобы создать мир, о котором я мечтал – в другом. 
– Где же?
А. Б. размашистым жестом охватил и невидимые храмы в Пестуме, и последнюю световую шпагу, и весь тёмный залив Салерно. – С национальными государствами покончено. Сейчас ответ – сама эта круглая земля со всеми миллиардами обитателей, ждущими, чтобы их соединили… – Он остановился.
– Кто соединил? Ты?
– Энергия.
– В интернете?
– О, всё будет гораздо шире, масштабнее. Но что бы там ни было, я-то уже есть.
– Чтобы возглавить? 
– Кто знает? На этот раз.
После записи съёмочная группа вернулась в Рим. А. Б. и Айрис прогулялись в деревню, где мы с Питером присоединимся к ним, придя в себя после наших скорее дополняющих друг друга, чем конкурирующих, монологов на камеру. Кошки, одна пятнистая, другая белая, спали на замшевом диване, а когти их во сне выпускались и втягивались. 
На фотографии над плечом Питера Гарри Трумэн и я улыбаемся друг другу. Трумэн приехал в округ Датчесс поздней осенью 1960 года, чтобы выступить в поддержку бюллетеня демократов. Я представил его аплодирующим сторонникам. Он сказал собравшимся, что недавно посмотрел мою пьесу «Шафер», историю о двух кандидатах в президенты на съезде, где бывший президент решает, кого из них назначить. 
– Там было смешно, – сказал Трумэн. – Вот мы с миссис Трумэн идём по проходу в зрительном зале, и на нас все таращатся самым диковинным образом. Отчего бы это, а? 
Это вызвало смех. Считалось, что прототипом старого президента я сделал Трумэна, хотя Элеонора Рузвельт и говорила: «По-моему, он больше похож на мистера Гарнера».
Но в тот вечер собравшиеся думали, что я буду представлять одного из своих персонажей демократам округа Датчесс. Трумэн подыгрывал этой шутке. Затем, когда подошло время поддержать мою кандидатуру в Конгресс, он забыл мою фамилию и сказал: «Теперь вам всем надо выбрать в Конгресс вот этого молодого человека, потому что он… м-м-м… умеет находить правильные слова». Я подумал, что это недурная характеристика. 

Питер повеселел. – Трумэн всегда мне по-человечески нравился. Ведь ты знаешь, он однажды подвёз нас на своём поезде…
– Я знаю, – сказал я.
Питер кивнул. – Конечно, знаешь. Ты его сочинил. Да и меня тоже сочинил. Каково это – изображать из себя бога? 
– Нереально, – сказал я. – Я сплю или бодрствую? – Я взял в руки книгу Иниэса. – Тяжело вспоминать, как серьезно мы предполагали превратить эти «дни победы», V-E и V-J, во что-то новое под луной. – Я посмотрел на титульный лист: «Золотой век» Иниэса Данкена. – Что ж, у нас и вправду были пять лет мира. На самом деле это ведь очень много. От капитуляции Японии до корейского… чего? 
– Поражения. – Питер покачал головой. – А потом мы стали воевать постоянно. Нам приходилось спасать всех от коммунизма. Затем коммунизм исчез, и теперь нам приходится спасать их от наркотиков. От терроризма. Мы все под постоянным наблюдением. Знаешь ли ты, что в каждом аэропорту… 
– Питер, я знаю. – Я увёл его в сторону, прежде чем он снова вступит в перепалку с охранником из «Континентал эрлайнс».
Он пристально посмотрел на меня: – Вообще ты мог бы построить нам вселенную получше этой! 
– Как нам с тобой известно, приходится работать с тем, что есть в твоей вселенной, и что ты знаешь. 
– Да есть ли она у меня? – Питер вздохнул. – Боюсь, что у меня лишь несколько отрывочных воспоминаний. Если это воспоминания. Для меня золотой век наступил и закончился одним весенним днём в 1948 году, когда я завтракал у Робера на Пятьдесят пятой стрит.
– С Корнелией Клейборн? – Я подумал о жёлтых розах. – Ты живешь в прошлом, так? 
– Единственное место, – сказал Питер, – где можно прилично поесть. Икра гудзонской сельди. – Он улыбнулся своим воспоминаниям. 
Я взглянул на программку ревю в честь Туша. – Кажется, я уловил какое-то видѐние того, чем мы могли бы стать, в тот вечер в театре «Феникс» с тобой, Дианой, Иниэсом…
– И Латуш, плачущий из-за своего второго акта. О, та ночь была незабываема. Но золотой век, если и был когда-то, уже прикрылся к тому времени – это ведь 1954 год? 
– Да. Это значит, что светлое утро, как мы воображали, на самом деле оказалось последней вспышкой в ночи. 
– Ну, впоследствии не всё было так уж темно, – рассудительно молвил Питер. – Ты понимаешь Интернет?
– Нет, – твёрдо ответил я. – Как и ты. 
Питер встал, потянулся.– Нам надо обратиться к А. Б. За ним будущее, не за нами. Сейчас наши грёзы ушли. Зачем ты всё подсовываешь нам своего Шекспира?
– Почему бы и нет? Он даёт имена вещам, реальным и воображаемым. Он понимает, что актёры – Рузвельты и Трумэны – просто бесплотные духи, и, как только и сцены сыграны, они растворяются в воздухе, в прозрачном воздухе, как скоро будет и с нами, всё еще тоскующими о том, чему не суждено было свершиться, в отличие от завтрака у Робера для тебя, а потом, для нас обоих, двух часов в театре далеко не бродвейского ранга под названием «Феникс» – уже одно название внушает надежду, не правда ли? Очистительный огонь, а за ним ослепительное возрождение; это еще и девиз тысячи бесчестных страховых компаний. Феникс может также быть знамением, коим А. Б. победит там, где Аарон Бэрр провалился. Бэрр хотел стать всего лишь мексиканским императором. А. Б. нужна вся большая планета – все заоблачные башни, роскошные дворцы, торжественные храмы, всё это будет связано волнами энергии, незначительными и взаимозаменяемыми частями которой мы являемся. А теперь – не отпустить ли мне тебя? 
На фоне огня был виден лишь силуэт Питера. – Отпустить куда? 
– А это важно?
– «Что-то важное случилось с веществом». Так называлась заметка одного физика, которую я опубликовал сразу после Хиросимы.
– И что же важное случилось?
– Ничего, – сказал Питер. Как его хозяин – и творец – я дал ему сказать последнее слово, а это всё-таки кое-что. 
Что касается человечества, то поколения людей приходят и уходят, и в вечности значат не больше, чем бактерии на освещённом предметном стекле, и падение республик или возвышение империй – столь важные события для их участников – на таком стёклышке совсем незаметны, даже если созерцать пытливым взором этот неустанно размножающийся биологический вид, которому суждено со временем или исчезнуть, или, если повезёт, стать чем-то другим, ибо изменение есть основное свойство жизни – и её надежда.