Слесарь-сборщик седьмого цеха Юрий Иванович Калачев сошел с ума.
Заметили это не сразу, потом отнеслись несерьезно; и кончилось все очень неприятно и для самого Калачева, и для ряда его товарищей.    
После происшествия, конечно, все сразу поняли, что Калачев ненормальный,
и вспомнили, что симптомы болезни наблюдались уже больше года,
но воспринимались коллективом не как проявления безумия, а просто как чудачества. Суть болезни была в том, что слесарь Калачев считал себя
не слесарем и не Калачевым, а кем-то другим – случай весьма и весьма распространенный.

Юрий Иванович Калачев, 1930 года рождения, член КПСС, был высок, толст
и краснолиц. Он весил в два раза больше своей жены. Юрий Иванович не курил, пил только по праздникам, уже этим отличаясь от своих вечно пьяных товарищей. Любил читать – стихи, жизнеописания великих людей. "Жизнь двенадцати цезарей", сочинения Демьяна Бедного и Исаковского были его настольными книгами.
Жена боготворила его, сын – студент ветеринарного института – боялся
и уважал. В сложившейся у них дома атмосфере казалось вполне естественным, например, то, что Юрий Иванович повесил в прихожей свою фотографию
в полный рост и в натуральную величину. (Сколько он заплатил за нее заводским фотографам, так и не выяснилось).    
Калачев отличался щегольством, неестественным для пожилого рабочего, хотя бы и высокооплачиваемого. Достаточно сказать, что он ежедневно надевал галстук и ни одним из своих многочисленных костюмов не пользовался более двух-трех лет. Он дважды бывал за границей по туристическим путевкам –
в Польше, а затем в Финляндии. Сыну не привез ничего, жене почти ничего,
но себе купил массу разных вещей, начиная от бежевого пальто и сиреневой шляпы и кончая носками и тапками (в том числе две пижамы – голубую
с золотом и бордовую).
Кажется, уже после поездки в дружественную Суоми Юрий Иванович начал писать стихи, потом стал декламировать их дома, на работе, а то и просто
в муниципальном транспорте или в магазине. Первое из публично прочитанных им стихотворений – в канун 1-го Мая – начиналось так:  

Да здравствует Компартия Союза!!           
Да здравствует Политбюро ЦК!!!

Аудитория приняла стихи в общем благосклонно, и ободренный Калачев стал декламировать свои произведения на каждом собрании – цеховом или общезаводском, все равно. Помещал их в каждой стенгазете. Посвящал юбилярам. 
Вот некоторые из его стихотворений.

Бригадиру Н. К. Борисову в день 40-летия
Достойнейший друг и коллега!! 
Мы знаем тебя, Константиныч!!!    
Над домом твоим среди снега           
Шуршатмолодые осины!...    
Я уж давно стал поэтом,
Я возлетел над людями! 
Много прекрасного в этом,
Что мы зарождёны орлами!!  
Ты тоже, как римский сенатор,          
Выбрит и коротко стрижен...
Ты у нас в бригаде – как диктатор!
Богом, как говорится – не обижен!!

Контролеру ОТК Е. Н. Журавлевой в день 30-летия
Ты – наш ангел, Катерина!
Ты у нас – как светлое пятно!!
Ты сейчас красна, как малина
Но: тебя мы любим! Все равно!!!
Я вознесся над заводом в дыме труб!
Обхватил глазами всю планету!
Родина у нас прекрасная, друзья!
Лучше СССР и не было и нету!
Катя! Ты цвети 
И наслаждайся!
Будь достойна участи своей!
И бежать никуда не пытайся
Ты от пламенной Доли Твоей!!

Заморский фрукт (К недавним высказываниям Дж. Картера в духе холодной войны). В стенгазету.
Я долго парил 
Над Землею!
Я царствовал в воздухе
Как космонавт!
И вдруг: я увидел – такое
Чего не забыть никогда.
Я видел как фрукт презренный
Вижжал – на Нашу Страну!!!
Он угрожал (во Вселенной
Развязать “нейтронную” войну)!
Послушай-ка, фрукт поганный,
Коммуниста парящего ты!!
Не смей ты вынашивать планы
И лелеять опасные мечты!!
РЕЗЮМЭ:  Запомни, Джимми Картер:
Нельзя нажимать на стартер! (хол.войны!)!!!    

Многие могут спросить: “Ну и что? Стихи как стихи”. Вот, как раз это и говорили на заводе про поэзию Калачева. Действительно, очень многие современные поэты пишут примерно так же. Удивляла лишь самоуверенная навязчивость Юрия Ивановича - но это относили к его чудачествам, вроде галстука или трезвенности.    
Юрий Иванович послал свои стихи во все известные ему газеты и журналы, включая “Медицинскую газету” и журнал “Здоровье”. Там не удивлялись, отвечали вежливо; стихов, правда, не печатали. Может быть, им не нравился псевдоним?     
Он избрал себе псевдоним “Чуйковский”. И в письмах в редакцию, и на работе поэт не уставал разъяснять, что это сынтез многих фамилий: Чаковский, Чайковский, Чуйков (Маршал Советского Союза, которому он тоже посылал свои стихи), и, главным образом, Чуковский, с которым он, по его словам, состоял в весьма близком родстве.     
– Во мне и в моих стихах течет кровь Корнея, - говорил он, блестя глазами
из-под модных больших очков.
Потом он прогулял два дня. Объяснил это тем, что “ездил по чуковским местам, собирал материалы о великом родственнике, искал Чукокалу”. Его предупредили, что делать так больше не надо.
Но на заводе уже все стали звать его “Чуковский”. Называли также Чукокалой, Чучукалой и Корнеем, но за глаза: поэт не терпел насмешек.
Слышали, как он звонил по телефону своей жене: "Чуковскую попросите.
Как нет? Анну Михайловну! Это для вас она Калачева - пока что."
Подобные штучки также  принимались не за симптомы шизофрении,
а за проявления неумеренного, быть может, немного болезненного тщеславия. Но ведь подобные проявления проявляются сплошь и рядом, на любом уровне,
и никого уже не удивляют. 
...Потребовалось, как мы уже говорили, нечто вопиющее, чтобы открыть глаза непроницательным  товарищам Юрия Ивановича.   
В цехе появился новый слесарь-сборщик Витя Пресняков, длинноволосый, наглый и дикий молодой человек. На работу он был ленив, но на скандалы изобретателен. Казалось, Витя просто бесновался, как тигр в клетке.
Работая в одном помещении, они с Калачевым не могли не столкнуться.
Все произошло как-то очень буднично. Проходя мимо калачевского станка,
Витя швырнул окурок так неудачно, что попал в ногу Юрия Ивановича.   
– Ты гляди, куда кидаешь, твою мать!.. Эй ты, волосатый! – рассвирепев, крикнул Юрий Иванович.   
– Да не ори ты, Чукокала! Что я тебя, спалил, что ли?   
– Ты как меня назвал, сопляк вонючий? - Огромный Калачев страшно посмотрел на Витю. Тот и глазом не моргнул.   
– Чукокалой назвал, ты и есть Чукокала, твою мать, – спокойно ответил он
и пошел своей дорогой. Потом повернулся и, улыбаясь, процедил: – Стишкам-то твоим... знаешь, где место? На гвозде для туалетной бумаги.   
– Ты у меня сам на гвозде повисишь, – вдруг тоже спокойно пообещал Калачев и тоже улыбнулся, поблескивая глазами.    
За час до конца смены Юрий Иванович вынул из кармана листок туалетной бумаги, из другого - красивую шариковую ручку и написал короткое, из четырех строчек, стихотворение:
"Месть коммуниста страшна,
Месть воспарившего в стратосферу!
Виктор, умрешь для примеру,
Чашу ты выпьешь до дна!!!"

После работы, в раздевалке, когда Витя, нагнувшись, переобувался, Калачев вдруг плавно приблизился к нему. В руках он держал молоток и большой гвоздь. Очень быстро и ловко - никто не успел опомниться - поэт забил хулителю гвоздь в загривок, затем жестом фокусника выхватил левой рукой из кармана листок со стихами и надел на гвоздь. Витя, хрипя, обливаясь кровью, сполз на пол (потом выяснилось, что гвоздь пробил сонную артерию).   
...Когда Калачева брали, он бешено сопротивлялся, изувечил двоих.
Получил и самсерьезные физические повреждения. На нем, среди прочих вещей, были найдены: серебряный медальон с портретом К. И. Чуковского
и отпечатанный на машинке экземпляр предпоследнего написанного на воле стихотворения. Вот оно.

"Я в поэзии достиг ионосферы!
 Есть тому – немалые примеры!
 Я сроднился мыслями с Луной,
 Послужу по мере сил Стране Родной !!!
 Заслужил ли я почет? Да!
 Заслужил!
 Я, Чуковский, боролся для того - и жил!
 Я властитель всех дум! В Стратосфере
 летящий Творец!
 Будет день мне
 мне раскроет объятья
 Кремлевский Дворец! !!! !!!! !!!!! !!!!!!
 Ч."

(1981)

Давно это было, при царе еще.
Жил на Сисьме-реке, в Полотняной слободе парнишко один, Федулком звали.
В лифчичном деле сызмальства. Спорилась работа у парнишки: одной рукой пуговицы шьет, другой петли мечет, зубами узор теснит.
− Первым мастером будет, Федулко-то, − говорят старики про его.
А немец-инженер − так:
− He will surely do it, the little bastard.
На Воздвиженье раз хлебнул Федулко лишку. Идет домой заполночь. Глянул вдруг – вроде и не туда идет. Ели качаются, месяца не видно, совы над головой: кррр... хррр... А ноги не слушаются, сами несут куда-то. Потом и все пропало, стала чернота одна. Федулко руками по сторонам тырк-мырк − каменья кругом.
− Гроб это мой, − понял Федулко. − Прощай, Полотняная слобода, прощайте, мама да тятя, подруги да товарищи, прощай, ремесло бюстгальтерное, чашки-бретельки, пуговки-петельки!
И тут, батюшки, вдруг светло-светло стало, а свет-то навроде УВЧ, с синевой. Выступает неслышными шагами барыня, вся самоцветами искрится, и говорит так-то певуче:
− Здравствуй, Федул!
− Здравствуй, − отвечает, − Медной горы хозяйка.
− Сшей мне, Федул, до рассвета лифчиков дюжину. Сошьешь − долгой жизнью награжу и первым мастером сделаю.
− С нашим удовольствием, − говорит Федулко, а сам уже за сантиметром лезет.
− Гляди, Федул, пальцы не отморозь, − смеется Хозяйка, заливисто так.
Снимает Федулко мерку − а от сисек холодом так и веет. Пальцем дотронулся − окаменел палец. Другим дотронулся – другой окаменел. Страшно!.. А и первым мастером стать охота. Домерил-таки.
− Кто мерку ни снимал − без рук пооставался, - Хозяйкин голос звенит, − счастливый ты, Федул. Ну, шей.
И тут вороха атласов да кружев, да пуговиц бирюзовых да брильянтовых под ноги ему падают. Плохо без двух пальцев шить. Негоже и выпившему работать. Да только сшил он дюжину лифчиков к сроку заданному. Хозяйка примеряет, Федулко на пальцы дует.
− Ступай ныне, Федул, − говорит Хозяйка, а сама в двенадцатом бюстгальтере, − сбудется тебе по сказанному. Жить будешь долго, и мастером на всю Расею станешь.

Здесь кончается легендарная и начинается строго фактическая часть биографии чудесного самородка из Полотняной слободы. С марта 1918 г. он являлся лейб-лифчичником правительства рабочих и крестьян. Он шил лифчики тт. Коллонтай, Арманд и Рейснер, Надежде Крупской и Надежде Аллилуевой, Нине Берия
и Нине Петровне Хрущевой, т. Фурцевой и Галине Брежневой, Зыкиной, Пьехе
и Пугачевой, академику Заславской и академику Бехтеревой. Он стал дважды Героем Соц. Труда. и его бюст (без бюстгальтера, разумеется) был установлен
в г. Полотнянослободске. Он избирался депутатом Моссовета и Верховного Совета РСФСР. Он был доктором технических наук и бессменным директором Гипролифа. Он...
Величайший лифчичник эпохи умер в апреле 1985 г., в возрасте 99 лет, пришивая последний крючок к бюстгальтеру Р. М. Горбачевой. В день похорон Пугачева пела в траурном лифчике, а Пьеха объявила, что вообще отныне не будет носить их. Доктор Федулко не дожил, совсем недолго не дожил до гласности, и унес
с собой многие мрачные тайны тоталитаризма.
Впрочем, и хорошо, что унес. И так много гадостей пишут. Как бы там ни было, the little bastard surely did it.
Хочется верить, что и у престола Вседержителя, в коммунистическом спецсекторе Царствия Небесного, он продолжает свою плодотворную работу
по всемерному укреплению бюстов лучших дочерей Родины.
Россия, Партия не забудут тебя, Федул. Вечная память тебе, и вечная слава. 
Привет!

(1984)

В некотором царстве, в некоторм государстве, в эпоху развитого социализма жили-были два мальчика: пай и шалопай. У пай-мальчика родители были тихенькие и добренькие инженеры, и сам он был тихий и робкий мальчик.
Он никогда не списывал, и даже на уроке пения сидел смирно, положив ручки
на парту, и дрожащим голоском пел: "Ой, по-над Волгой леса зеленеют".
У шалопая родители были буйные и суровые пролетарии, и сам он был буйный
и дерзкий мальчик. Уже во втором классе он писал на доске нехорошие слова, уроки всегда списывал, а пай-мальчика бил нещадным боем. 
После восьмого класса шалопая выперли в деревообделочное ПТУ, а пай смирно доучился до  аттестата зрелости, на четверки поступил
в фармацевтический институт, прилежно закончил его и был направлен инженером на завод. Платили ему 120 рублей.
Случилось так, что и пай, и шалопай влюбились в одну девушку по имени Ляля,
и оба стали за ней ухаживать. Шалопай был красавец мужчина цыганского типа, не чуждый грубоватому юмору и знавший несколько умных слов – например, слово "экология". Этим словом он сразил Лялину мать. Получал он в месяц рублей пятьсот-шестьсот, хотя к работе относился глубоко наплевательски. Свою же квартирку он отделал так, что она была похожа на дворец-музей.
Ну, а пай-мальчик был маленький, хиленький и прыщавый юноша со слюнявым ртом и перхотливой головой. Слова "экология" он не знал: в институте этому
не учили. Жил он в коммуналке, в одной комнате с родителями.
Сколько он получал, мы уже говорили.
Но он неплохо знал фармацевтику, а это – огромная сила! (Вспомните прогрессивного царя Ивана Грозного, Александра Борджиа и таинственную кончину профессора Бехтерева). Пай-мальчик был нищ и слаб, у него не было ничего, кроме специальных знаний. И он решил бороться за личное счастье
с помощью фармацевтики.
Однажды он узнал у Ляли, что шалопай пригласил ее на следующий день в кино. Всю ночь трудился пай-мальчик над изготовлением особого порошка – бесцветного и безвкусного. На другой день он нашел шалопая и пригласил его выпить. Шалопай, ничего не подозревая, снисходительно согласился. 
Когда шалопай в очередной раз вышел в туалет (они сидели в пивном баре, запивая пивом водку), пай незаметно всыпал порошок ему в кружку. До сеанса оставалось два часа.
...Шалопай, смелый, гордый и счастливый, вел Лялю в партер, предвкушая нежные ласки в темноте. Что-то заворчало у него в животе. "Зря пиво пил", - мимолетно подумал он.
Начались "Новости дня". Показывали визит правительственной делегации дружественной Эфиопии. И тут – шалопай начал пукать. Неудержимо, с частотой и громкостью автомата Калашникова. Шалопай и Ляля бросились из зала
под возмущенные возгласы женщин и дикий хохот мужчин.
Шалопай что-то пытался объяснить, гулко пукая и посмеиваясь. Ляля молчала, сдерживая рыдания. Выйдя из кинотеатра, она опрометью бросилась прочь
от павшего кумира.

Пай-мальчик победил. Победу он закрепил тем, что начал выносить с завода дефицитные лекарства и торговать ими, соблюдая, впрочем, чувство меры.
И через год Ляля согласилась выйти за него замуж.

(1984)

Не так давно в г. Москва жил интеллигентный молодой человек Гена Писательницын. Приятный, в очках, с большими губами. Из хорошей семьи: папа – чей-то заместитель, борец за качество; мама – чья-то племянница, борец
за мир. Борьбу свою они очень часто переносили на территорию врага – туда, где властвует капитал, где он уродует души человеческие. В Монреаль, Милан, Марсель или Франкфурт-на-Майне. Трофеи этой борьбы переполняли обиталища Писательницыных, так что если бы туда вдруг попал – что невозможно – кемеровский металлург или закройщик из Торжка, или какой-нибудь мальчик
из Уржума, то подумал бы, что уже настал капитализм. Но это пустяки.
Надо сказать прямо: Гена пошел в породу Писательницыных, и любил сладенькое. В частности, женщин. Нет, он любил и свою должность в «Мясоэкспорте», бежевую машину «Волга», дом, сына, жену... Но и женщин тоже. И вот одна-то из них, по имени Света, очень красивая, мстительная и жестокая, по профессии малярша, сильно подвела его. Он даже бежал из Москвы.
Умер даже. Но все по порядку.
Просто Гена с ней немного покрутил, а потом как-то закруглился и бросил, напуганный Светиным глобализмом, то есть словами «развод», «брак», в  общем, обычными претензиями. Бросил и снова испугался. Вдруг Света начнет всюду звонить, писать? Гена был не очень умный, несколько беспечный молодой человек, и Света у него все вызнала. Адреса, телефоны... Даже, честно говоря, некоторые государственные тайны. Но это опять же пустяки.
Звонков и писем не было. И Гена Писательницын успокоился. Он не знал, что
у Светы есть рыцари, целых трое, все маляры, один с незаконченным  высшим, люди без малейших предрассудков, и ради своей дамы (да и просто ради озорства) готовые на весьма многое.
Как-то раз Гена приехал на работу и у самого парадного подъезда, на суровом граните, увидел нежно-розовую, полуметровыми буквами, надпись:
ПИСАТЕЛЬНИЦЫН  ТИХИЙ  РАЗЛАГАТЕЛЬ
У Гены все опустилось. (Время было не нынешнее.
"Покойный царь еще Россией
Со славой правил". В общем, где-то между ипатовским почином и Олимпиадой).  
Пошел он было к коменданту, но тот уже вел людей на ликвидацию надписи, вслух матом ругая и авторов его, и персонажа.
Где-то ближе к обеду его вызвал Начальник, кратко побеседовал и заключил так:
– Неприятный случай. Весьма. Внимание, конечно, охране нашей надо бы усилить... хотя за ВСЕМ охрана уследить вряд ли может!... но и вас тоже попрошу... сделать все, чтобы подобные надписи на нашем учреждении больше не появлялись.
Возражать Гена не привык. Он шел к себе и видел, как люди отворачиваются
от него или смотрят чересчур пристально. В конце дня начальник с маленькой буквы сказал ему: - Геннадий, сколько можно повторять вам элементарные вещи?!
Надпись удалили. Два дня об этом говорили все и думал Гена. На третий...
Желтой краской, с другой стороны парадного входа:
ПИСАТЕЛЬНИЦЫН  БРАЛ  У  ДАТЧАН
Никакой папа и никакая мама не спасли Гену от выговора «за слабый контроль за внедрением» чего-то куда-то. Очевидно, решение у Начальства вызревало.
С Писательницыным уже никто не разговаривал. Все ждали третьей надписи, после которой он уйдет. 
И – яркоалое, лениво-краткое ПИС-Н ДИССИД. появилось прямо на дверях.
Гена положил заявление.
Он все-таки понял, кто всему виной, но был бессилен. Телефона и адреса Светы он не знал: встречались у ее подруги или у него. Он даже фамилии ее не знал. Папа был в командировке в Люксембурге. Разумеется, и Гена, и мама обращались в органы, но чувствовали тщету этого.
– Что ж, поищем другую работу, – молвил Гена горько.
Но он получил еще не все.
Утром следующего дня он обнаружил, что стоявшая под окном личная автомашина "Волга" из бежевой стала изумрудно-зеленой – вся, со стеклами
и покрышками. По зеленому белым было намалевано: "КВ.31", ибо таков был номер Гениной квартиры.
Гена стал часто плакать, засыпал только со снотворным. После того, как стекла во всех четырех окнах его квартиры на пятом этаже были густо закрашены черным, жена с сыном уехали.
Того, кто закрашивал окна, правда, нашли и арестовали. Но что толку? Сообщников он не выдал, несмотря на все ухищрения следователя.
И потом, у следователя был свой "Москвич", и цветом его он был пока доволен. Маляр отделался мелким хулиганством, а окна в квартире Писательницыных-старших стали непроницаемо-голубыми.   
...Когда Гена после беседы с мамой положил трубку, раздался еще один звонок.
– Меняйся из Москвы, придурок! – сказал ему неизвестный мужчина.
– Я могу заплатить, – пролепетал Гена.     
– На кой мне бабки твои обосрались? Вали из Москвы, а то морду выкрасим! – был ответ.
Короче говоря, Гена свалил. Он бежал в Ленинград, оставив в столице жену
и сына. Бедный дурачок, он уехал поездом, не предвидя, что на его вагоне будет во всю длину славянской вязью изображено:
ПРОЩАЙ, ПИСАТЕЛЬНИЦЫН!
НЕ ЗАБЫВАЙ МАЛЯРОВ Г. МОСКВЫ!
Ленинград встретил Гену неприветливо. Носильщики не брали его вещи.
– Сначала пусть высохнут, – бормотали они. – Кто вам их так раскрасил?
– Сволочь! – внезапно заорал Гена. – Мафия!
Он осел на перрон.
Как он оказался в своем новом доме, не помнил.
Он был один в квартире. Он встал с дивана. Он подошел к окну.
Неторопливо поднималась вверх, к нему, грязно-желтая люлька. Сидевший в ней гражданин в заляпанной спецодежде, щурясь, глядел на Генино  окно. Скупо усмехнувшись (вероятно, разглядев Гену), крикнул вниз: - Эй! - и показал на окно.  
– Нормуль, катай! – откликнулись снизу.   
Гена ни о чем думал, ничего не чувствовал, кроме жажды освобождения.
Рванул на себя, распахнул окно. Вскочил на него. Шагнул. Последнее, что ощутил – веселую кисть, мазнувшую его по губам, по очкам. Цвета не запомнил. 

(1987)

Учи. И вот наконец в Северной войне наступил перелом... (Небольшая унылая пауза). Полтава. Полтавский бой!.. Так. Ну, кто об этом что-нибудь знает?
Равнодушное молчание. 
Учи. (устало и враждебно) Вот Бычков, ты так смотришь, будто все на свете знаешь. Расскажи нам, что произошло под Полтавой.
Бычков неспешно встает. Это крепкий румяный мальчик, одетый прилично
и по моде. Пауза.
Ну, так знаешь что-нибудь? Ничего не знаешь? Ну тогда нам вот...
Бы. (прерывая ее, не спеша, сановито и негромко)  Я... книжку читал. 
Пауза.
Учи. (раздражаясь). Ну книжку читал, так, и что в книжке?..
Бы. (точно так же, как в первый раз)  Я... книжку читал.
Учи. Ну мы это уже слы...
Бы. (внушительно) “Полтава”. Сама и книжка называется – “Полтава”, это Пушкин.
Учи. Да уж ясно, что не Шишкин. (Самодовольно усмехаясь своему остроумию,
с некоторой гордостью оглядывает класс). Ну вот и что же...
Бы. Там написано (цитирует быстро, небрежно и без выражения): “Ура, мы ломим, гнутся швэды”, что-то такое. Так это что же, со Швэцией война, что ли, была?
Учи. Ну ты как только что проснулся! Великая Северная война России-то с кем – со Швэцией!
Бы. То есть когда еще Пушкин жил, так, что ли?
Учи. Все с тобой ясно. (Делает царственный жест рукой, Бычков садится). 
Другой мальчик поднимает руку.
Ну, так. Да, Харченко?
Ха. (захлебываясь слюнями) Командующий русской артиллерией Джеймс Брюс расположил свои семьдесят два орудия на редутах, мимо которых двигались шведы, у которых было всего четыре маленьких пушки...
Учи. (пугливо и брезгливо). Хорошо, хорошо, не надо мудрить... Ну кто еще? Кариночка, скажи ты. 
Ка. (нарядная большеглазая девочка с очень красивым глуповатым лицом; сообщает мило и скромно:) Под Полтавой мы победили швэдов. 
Учи. (любуясь). Молодец! Молодец.
Ка. (ободрившись, необычайно мило) Война закончилась, и Петр велел построить наш город Санкт-Петербург.
Учи. (снисходительно улыбаясь, ласково) Молодец, молодец, хорошо.
Все правильно.
Бы. Ну, крутая...
Ха. Но ведь... но-но-но ведь...
Учи. (счастливо и брезгливо). Не надо, не надо, хватит... Хватит тут... мудрить... (Оживляясь, встает и выходит из-за стола) Вспомним, ребята, ведь скоро лицейская годовщина:
Бы. (негромко, серьезно) Полицейская? 
Учи. (предпочитая не расслышать:)
Отсель (грозно нахмурившись) грозить мы будем швэду.
Так?
Здесь будет город заложен
Назло надменному соседу.
(Дидактично, выставив немолодой палец) Чтобы что?
Ногою твердой...
 (агрессивно топнув и с удовольствием посмотрев на свою действительно твердую ногу) 
                        ...стать при море.
Понимаете, ребята? Выход к Балтийскому морю – цель Северной войны – была достигнута.
Молчание. Некоторые вяло улыбаются, глядя на свою оживившуюся учительницу.
Бы.  Прикол. Ну не прикол?...

Занавес

(1995)

У. Поговорим сегодня... поговорим сегодня о связи между температурой
и средней кинетической энергией молекул.
Проходит меж колонок, смотрит в стену, поворачивается, идет обратно к столу, садится. Бредит:
“Существует абсолютный нуль температу...”, абсолютный нуль... как жить?..
как жить... 
Даша (участливо)  Зарплату все не платят, Роберт Евстигнеич? 
У. Бутылок сдал сегодня на тыщу двести рублей. (Подымает палец) Тыщу двести! Жить можно или нельзя?
Бычков (не менее участливо)  Вы много пьете?
Мура (раздраженно) Да собирает он, собирает и сдает!... “Пьете”. Куда ему пить-то?
У. (вспоминая на секунду о своих прямых обязанностях) “Мне самому кажется, что я был только мальчиком, играющим на берегу моря и развлекающимся тем, что время от времени находил более гладкие камни или более красивую раковину, в то время как великий океан истины лежал передо мной совершенно неразгаданным”. (Интригующе глядит на класс). Это сказал Ньютон.
Б.  А вот я...
М. Книжку читал?
Б. (смотрит на Муру с лютой злобой первобытного ящера. Помолчав:) Я... слышал, что Вселенная... в общем, кривая. Это как?
У. (пытаясь сосредоточиться) Как?... (Сердито) Ну, все-таки не все в мире относительно... хоть тот же абсолютный нуль... “Электрон так же неисчерпаем, как и атом, материя бесконечна”. Эйнштейн, он ведь просто к этому подходил: сидит с учениками в кафе, в Швейцарии там, показывает на скатерть и говорит: “Имеете бесконечность”. Так и с кривизной Вселенной...
Карина. Бычков, а в “Кэндимене” есть скатерти?
Б. Да нет, там стиль другой. Скатерти сейчас очень мало где.
У. (пишет на доске) YYZX±f=Δ6688√X⁷⁸∑33Y. Это понятно, да? Вот абсолютная температура, вот хаотичное движение молекул. Больцман открыл этот закон
в то время, когда еще были ученые, отрицавшие существование молекул. Говорили (пытается передразнить отрицавших молекулы): “Нет молекул!
Нет и все”. А Больцман... (что-то еще пишет на доске срывающейся рукой), Больцман...
Б.  Боцман? Боцман-то почему?
У.  (внезапно повернувшись от доски к классу, с сумасшедшей хитринкой)
Чему равен абсолютный нуль?! (Подумав:) А?!
Карина тянет руку. Учитель дергает головой, приглашая ответить.
К. (кокетливо) По шкале Цельсия?
У. (дико глядя на нее) Да, да – Цельсия...
К. −273∞.
Ученики переглядываются. Даже те, кто занят посторонним, на секунду поворачиваются к Карине.
У. (опомнившись) Да, совершенно правильно. Но Кельвин придумал абсолютную шкалу температур. (На него снова накатывает. Он подходит к окну). Вот как жить, как же жить?...
М. Петров, а ты “Абсолют” пробовал?
Петров (польщенно)  Да как сказать... Ну типа как-то пробовал.
Б. Крутой, что ли?... А, допинг! Рекорд поставил?
П. (без юмора) Водка – это не допинг.
К. Водка – это опиум.
Мура смотрит на нее с лютой злобой.
У. (отходя от окна)  Да... да, да, да... (Показывает на доску) Левые части уравнений XXXX = YY-√X^6a
и XXXX = C Δ14a² одинаковы... (Бубнит дальше по тексту учебника Мякишева/Буховцева. Голос средний, но слов практически не разобрать).
Д. Бычков, а ты где читал про эту (показывает Вселенную пальцами), что она кривая?
Б. (подумав) Да я не читал, я слышал, по радио слышал. (Еще подумав:) “Модерн”, что ли.

Занавес

(1995)

К. – Станислав Эдуардович, а вы хорошо прыгаете с парашютом?
Д. – А что вы такой грустный?
М. – А можно мы уже пойдем?
Ст. Э. – Да, плавать – это для молодых. А коли старик, так уж все не то. Прежде-то, бывало, прыгнешь в воду, да знаешь, что доплывешь куда-нибудь. А теперь влез в воду и думаешь: «Доплыву ли?»
Д. – Да доплывете, Станислав Эдуардович, доплывете обязательно!
М. – А вы сегодня ласты выдавать будете?
К. – А как вы больше любите плавать – на спине или на боку?
Ст. Э. (тихо, обращаясь ко всем) – Можно в воду!
М. – Мне ласты нужны. Я без них плавать не могу!
К. – А вы нам покажете, как нужно прыгать с трамплина?
Д. – Станислав Эдуардович, может, вы присядете? А мы сами позанимаемся.
Ст. Э. – Ладно уж… посижу… А вы что в воду не идете?
Д. – Да-да, мы сейчас.
К. – Смотрите, что Петров вытворяет.
М. – Он в прошлый раз чуть не утонул.
Ст. Э. – Вы уж там скажите ему, чтобы не баловался. 
Девочки (хором) – Петров, прекрати!
Ст. Э. – Да, опасно баловаться в воде, очень опасно… Случится с вами что, а я отвечаю.
М. – Смотрите, Петров-то опять тонет.
Д. – Да, что-то его не видно.
К. – А вы умеете делать первую помощь утопающему?
Ст. Э. – Ох, и правда, Петрова-то не видать.
К. – Так что, он правда утонул?
Д. – Да вроде правда.
М. (внезапно визжит) – Петров утонул!

Станислав Эдуардович ковыляет к краю бассейна и прыгает в воду. 

Действие второе

Тренер сидит на краю бассейна, держась за сердце. Девочки стоят рядом.

М. – А вы на следующее занятие ласты выдадите?
Д. – Да, если бы не Петров, мы бы Станислава Эдуардовича не вытащили бы.
К. – А вы нас научите плавать под водой, как Петров?
Ст. Э. (еле дыша) – Ох Петров, этот Петров.
Д. – Как вы себя чувствуете, Станислав Эдуардович?
К. – А нам полагаются медали за спасение тренера?
М. – А можно мы уже пойдем?!

Занавес

(1995)